Год ненависти

Малфой сказал ей, что ему не нужна её жалость. Но куда она её денет, куда спрячет, чтобы не отсвечивала? Это не то чувство, которое можно отключить по щелчку. Ей действительно было его жаль. За то, что он сейчас расплачивался за ошибки его семьи и за метку, которую он, очевидно, сам себе не просил. За то, что теперь его фамилия синоним слова «прокажённый». За то, что он изгой даже при наличии людей, которые на самом деле рады бы были с ним общаться. Она его, безусловно, жалела. Но за этой жалостью, как старая краска на новых белоснежных обоях, выступило нечто, не поддающееся осмыслению. Нечто, что хотелось закрасить и забыть. Джинни не знала, когда истончилась жалость, уступив место чувству, гораздо более неприемлемому и опасному. Он ей нравился. Симпатия — мягкая, едва уловимая, тонкая и изящная. Паутинка чувств. Отголоски приятной далёкой мелодии. Кошачьи шаги в поисках мыши. Осторожный шорох пуховым пёрышком по сердцу. Нежное слово, сказанное едва уловимым шёпотом. Как в огромном тихом лесу с сосны падает одна единственная жёлтая иголка. Как ветер вырывает и уносит с пышной шапки одуванчика одно крошечное семя. Как маленький бумажный кораблик сухим причаливает к берегу после броска с водопада. Как свихнувшийся мотылёк, теряя пыльцу, неотвратимо подбирается к пламени костра. Вот так это ощущалось. Джинни не знала, почему вообще это, — хрупкое, трогательное, нежное и невозможное, — она чувствовала к нему. К надменному слизеринскому змею. Это не должен был быть Малфой. Она воображала себе, что обязательно однажды будет любить кого-нибудь по-настоящему, и на меньшее не согласится. Чтобы до дрожи в коленях, до сбившегося дыхания, до терзания грудной клетки, до разжижения мозга, до искр из глаз, до ослепляющего, не поддающегося здравому смыслу счастья. Ей будет не важно, как он выглядит, сколько ему лет, сколько у него денег, и вообще волшебник он, магл или сквиб — в сухом остатке её интересовало только гипотетическое, обязательно взаимное чувство, которое они друг другу подарят, и которое принадлежать будет только им. Разумеется, она не любила Малфоя. Но то, что она чувствовала к нему сейчас было похоже на неловкое топтание на берегу, прежде чем с разбегу влететь в ледяной океан, чтобы попытаться преодолеть десятибалльный шторм. И до разбега этого оставались какие-то крохотные мгновения — их нужно было не упустить. А затем безжалостно уничтожить, иначе они сделают это с тобой. Ничего подобного не было с Гарри. Там была симпатия, да, но ощущалась она совершенно, чёрт возьми, не так. Сейчас было опасно. Она не могла позволить этому развиться по множеству причин. И то, что она точно разобьёт себе сердце стояло на самом первом месте в списке. Об остальном можно было бы запросто договориться с совестью. Она нервно усмехнулась, когда вспомнила, как на уроке Трелони чаинки в её чашке издевательски приняли форму змеи — вообще-то это символ интриг, врагов и предательства, но в зависимости от ситуации интерпретация гаданий всегда могла меняться. И в зависимости от самого символа тоже: гадания — очень гибкая наука, поэтому редко кому они даются хорошо. А в её чашке не просто была змея. Там была змейка с герба Слизерина. Кажется, этому образу не было общепринятой трактовки. Будь на его месте кто угодно другой, она бы даже обрадовалась и нырнула в омут с головой, убедившись во взаимности или хотя бы присутствии шанса на неё — она догадывалась, что любовь, — настоящая любовь, — в редких случаях выпадает человеку в жизни хотя бы однажды. А кому-то не выпадает вообще. Поэтому она и бросила Гарри — она не любила его, а находясь с ним рядом ещё дальше отодвигала от себя возможность испытать хоть мимолётно это незнакомое, но (говорят) прекрасное чувство. Почему Малфой? Как ей это прекратить? Ещё ведь есть шанс заткнуть это, переварить и забыть к чёртовой матери... Она сидела на трибунах совершенно пустого квиддичного поля, безынтересно рассматривая пожухлую траву и едва заметную сейчас рытвину, оставленную телом Офелии Мэй. Ей хотелось в воздух до кожного зуда и нехватки воздуха, но это не было легко исполнимым желанием просто полетать в одиночестве: она хотела бороться за квоффл, отдавать продуманные пасы и забивать голы, быть частью команды, слышать довольные крики болельщиков, обниматься вонючей вспотевшей толпой после сокрушительной победы... Да, если жизнь отвернёт от неё задницу и явит лицо, она свяжет свою жизнь с профессиональным квиддичем. Будто дремавшее до этого шестое чувство заставило её обернуться и увидеть, как к трибунам идут Гарри, Гермиона и Рон. Она решила не уходить. Она, вообще-то, пришла сюда первая. — Привет, — её брат сел рядом с ней, — что интересного тут произошло, пока нас не было? — Откуда мне знать? — искренне удивилась Джинни. — Я, вообще-то, уехала отсюда вместе с вами и вернулась вчера вечером. Джинни покинула поезд в компании седьмого курса Слизерина: они с Малфоем приехали в Хогвартс на последней карете. Не сговариваясь, они пропустили ужин, после приезда разойдясь по своим спальням и завалившись спать. Утром у неё не было аппетита, чтобы идти на завтрак, и не было настроения, чтобы идти на занятия — поэтому она и сидела здесь, думая о душевных травмах, сердечных метаниях и платиновых волосах. На неё посмотрели три пары глаз. Они все переглянулись, ища подвох. — Но где ты была всё это время? — с нездоровой тревогой спросила Гермиона. — У себя в комнате, — заявила Джинни. — Две недели? — уточнила Грейнджер. Рон встрепенулся: — Тебя там не было. — А ты ко мне заходил? — ядовито спросила она. Малфой на неё плохо влиял. Змей. — Нет, но... — брат нахмурился. — Мама бы точно знала, если бы ты была дома. Это был железный аргумент. Джинни невинно пожала плечами. — Может быть. Гарри молчал, уставившись себе под ноги, у Рона в мозгу скрипели шестерёнки, проницательная Гермиона (слишком пристально разглядывавшая её пальто) не хотела пускать всё на самотёк. — Где ты была, Джинни? Мы думали, что ты вернулась в Хогвартс. Вероятно, она знала ответ на этот вопрос. Поэтому, собственно, и спрашивала. Джинни встала со скамьи. Цепочки на эполете издали тихий мелодичный звук, почти успокаивая. — А какая разница? — спросила она. — Какая вам разница? Притворяетесь моими друзьями? А сейчас уже не нужно, период адаптации прошёл, — она сказала это прежде чем поняла, что не врёт. — Мне теперь и без вас нормально. Она повернулась, чтобы уйти. — Но мы сожалеем, что так поступили с тобой! — неожиданно сказал Рон. — Спасибо, — спокойно ответила Джинни. — Но мне уже как-то немного наплевать на ваши сожаления. — Я знаю, что ты общаешься с ним, чтобы заставить нас чувствовать себя виноватыми, — безапелляционно заявил Гарри. Джинни резко развернулась, сразу поняв, кого он имел в виду. Она помолчала пару секунд, а затем громко рассмеялась. — Мерлина ради, вы совсем поехавшие? — она посмотрела на них всех по очереди, всё ещё смеясь. — Мир. Не вертится. Вокруг. Вас. Она выплюнула им это в лицо и унеслась прочь, пока не наговорила им ещё каких-нибудь неприятных вещей. Она на самом деле не хотела их обидеть. Просто хотела, чтобы они всё поняли. Даже если это их последний в жизни разговор. Есть вещи, сломав которые, починить уже невозможно. По крайней мере так, чтобы не осталось следов ремонта. В коридоре она влетела в вырулившего из-за поворота Невилла. Они без лишних слов тепло и крепко обнялись, и эта короткая встреча подарила Джинни сил прожить остаток этого дурацкого дня.

───── ◉ ─────

Джинни сидела в гостиной за скучным эссе по древним рунам. Её занятие прервал заявившийся в комнату Малфой, одетый в тёмно-серый костюм и такого же цвета рубашку. — В школе снова кипит жизнь, — заявил он. — Отвратительно. — Ну-ка, скажи ещё раз с той же интонацией последнее слово, — попросила Джинни. — Отвратительно, — медленно протянул он. Джинни одобрительно кивнула. — А теперь таким же тоном скажи: «Минус десять очков с Гриффиндора за то, что Гермиона Грейнджер — невыносимая зазнайка». Малфой неожиданно издал короткий смешок и улыбнулся. Нет, правда — улыбнулся. Джинни поняла, что ради этой улыбки готова ещё раз бросить десять стандартных гарри поттеров с последствиями в виде статей и риска для жизни. Опасная черта, удаляющаяся линия берега, беспокойный, готовый принять её в ледяные объятия океан. Просто находиться рядом с ним для неё теперь опасно. Во всех смыслах. — Я не похож на Снейпа, — заявил Малфой, всё ещё слегка улыбаясь. — Мы сейчас узнали, что тебе ничего не стоит это исправить, — настаивала Джинни. Она смотрела, как он о чём-то задумывается, углубляясь в собственную голову, и с его лица постепенно сходит это неуместное в обычной жизни мимолётное веселье. — Д... — она заткнулась, не успев договорить слово. Он даже не заметил. Джинни хотела назвать его по имени, но не решилась перейти хотя бы эту черту. Однако, она поняла, что даже думая о нём, в уме всегда называла его неизменным Малфоем, или Змеем, или Слизеринцем, ну или даже ранее Засранцем и Придурком, но никогда её внутренний голос не называл его по имени, подчистую его игнорируя. Сейчас же всё внутри неё бесстыдно вопило: Драко, Драко, Драко. Сказать бы, произнести вслух, громко, отчётливо и трогательно. Она не знала, как имя может быть одновременно дурацким и красивым, но у него оно как раз было такое. У неё колотилось сердце. Она в полной жопе. Она вспомнила, как часом назад Гарри уверенно сказал, что она общается с ним, чтобы насолить им. Да уж, какая безыскусная пошлость! Малфой вынырнул из пучин своих раздумий, пристально посмотрел на неё и неожиданно предложил: — Слушай, рыжая, давай сходим кое-куда? Когда Джинни поняла, что они идут к Астрономической башне, у неё в голове родилась тысяча полувопросов, но каждый из них был чем-то вроде: «Ты в порядке?», или: «Ты уверен?», или: «Может быть, в другой раз?». И она не могла их задать ему, предполагая, что он пошлёт её к соплохвосту, и она растеряет то хрупкое доверие, что успело вопреки логике и здравому смыслу зародиться между ними за время, проведённое вместе. Она молчала. И когда они поднимались по ступеням — тоже. И когда поднялись на самый верх. И когда Малфой просто стоял и минут двадцать смотрел в пустоту. А затем он развернулся к ней, снял с себя пиджак и накинул его ей на плечи. Расстегнул запонку на рукаве левой руки. Джинни боялась дышать, хотя от его пиджака пахло приятно, и ей на самом деле не хотелось упускать возможность... Он закатал рукав. Она не могла не посмотреть. Бледно-серая метка выделялась на его молочно-белой коже с несколькими ровными, тонкими шрамами (вероятно, от последней Сектумсемпры, располосовавшей его вдоль и поперёк), и смотрелась она здесь инородно и неправильно. Но, зная её историю, не отталкивала так, как должна бы. — Он был первым и последним, кто увидел её и не отвернулся от меня, — сказал Малфой, глядя с высоты башни в открытое пространство. — Она навсегда останется на этой руке. Как и моё прошлое навсегда останется таким, какое есть. — Я знаю, — прошептала Джинни. — Меня всегда будут ненавидеть. Он сократил расстояние между ними до минимально возможного: они почти соприкасались одеждой. — Вероятно, — согласилась Джинни. Её сердце пыталось убить её, и она была уверена, что он тоже слышит, как оно колотится внутри неё со сбившимся ритмом, как у старого инсультного сердечника, который не пьёт прописанные зелья. Она смотрела в его глаза — серые, как штормовой океан, готовый уже принять её, проглотить, пережевать и выплюнуть без какой-нибудь важной части души или без какого-нибудь бесполезного беззащитного органа, отчаянно пытающегося сейчас заранее покинуть её тело. Она тонула. Эта буря ей не по зубам. — Драко? Она не поверила, что это слетело с её языка. Она не собиралась это говорить. Хотела, но вообще-то, правда, не собиралась. Она была самонадеянной идиоткой, если думала, что сможет этому сопротивляться. Даже если сейчас сбежать отсюда, вырваться из этого мира вообще, выбросить волшебную палочку и начать жизнь с нуля в магловском мире, её мозг, вероятно, прикончит её, просто бесконечно рисуя ей картины возможного будущего, которое произошло бы, если... Если бы... Он наклонился ближе и, щекоча тёплым дыханием её ухо, шёпотом посоветовал: — Если всё ещё хочешь жить нормальной жизнью, выброси этот бред из головы. После этого он развернулся и быстро ушёл, не оглядываясь. Джинни оставила его пиджак в гостиной, осторожно повесив его на спинку кресла. Она мысленно прокляла потрясающую Легилименцию Малфоя, свою ужасную Окклюменцию и решила никогда больше не думать ни о чём романтическом в отношении него. Разумеется, это никуда не исчезнет просто так. Но не думать... у неё могло получиться. Она убеждала себя, что они, в конце концов, смогут быть хорошими тайными друзьями — у его сокурсников неплохо такое получалось. Джинни не понимала, когда и откуда вообще взялась эта симпатия. Она была уверена, что совершенно ничего к нему не чувствовала, когда аппарировала к воротам его поместья, спасаясь от вопросов своей семьи. Однако, после этого она узнала, что Драко Малфой не сентиментален в отношении вещей, но ужасно придирчив к своему прошлому. Что он почти не пьянеет, потому что не может расслабиться. Что он думал, что его мать его не любит, и спокойно жил с этой уверенностью всю жизнь. Что он становится невыносимой саркастичной язвой, когда обороняется. Что без утайки рассказывает о себе самые ужасные вещи, если его просто попросить. Что он, вероятно, сломлен, но продолжает сражаться — где-то в своей голове. Что он ненавидит, когда его жалеют. Что почти со всеми он обаятельно-холоден, а к кому-то совершенно не скрывает презрения. Что он всегда держит лицо, великолепно маскирует эмоции и с большинством людей разговаривает так, будто делает им огромное одолжение. Что его осанка всегда прямая, движения аристократичные — плавные и точные, а взгляд металлическо-серых глаз обычно не выражает ровным счётом ничего. Что он любит своих друзей и скучает по общению с ними. Что он несколько раз чуть не умер, но его это, кажется, нисколько не волнует. Всё, что она узнала о нём, не было чем-то выдающимся: он не спас магический мир, не придумал зелье от всех проклятий и даже не оказался неожиданно двойным агентом — он действительно носил метку и служил когда-то Волдеморту. Так что Джинни сделала неутешительный вывод — люди вряд ли могут выбрать, в кого им влюбиться. Пытаясь скоротать время до начала обеда, Джинни прогуливалась по замку. Она медленно и бесцельно брела по коридору, когда её окликнул голос Фокс-Питта. Джинни повернулась на звук и в недоумении смотрела, как к ней подходит высокий широкоплечий парень, коротко остриженный. — Патси! — признала она. — Ты побрился налысо?! — Кое-что оставил, — ответил он насмешливо и провёл рукой по гладкому черепу с короткими тёмными пеньками волос. — Тебе идёт, — улыбаясь, сказала Джинни. — Выглядишь хулиганом и дебоширом. — Наконец-то внешнее соответствует внутреннему, — хохотнул парень. Теперь они вдвоём медленно вышагивали по коридорам, словно две акулы в поисках поживы; с нездоровой радостью они штрафанули четверокурсников Слизерина, устроивших бесчестную дуэль с Пуффендуем, — если кто-то скажет, что гриффиндорцы непредвзяты и благородны, то он не видел гриффиндорцев в момент, когда перед ними маячат зелёно-серебристые галстуки. — Джинни, — внезапно заговорил Патси, — я слышал, что твой новый друг отменный легилимент... — Лучший из лучших, — с печальным смешком подтвердила она, не став спрашивать о фразе насчёт их с Малфоем дружбы. — Как думаешь, он согласился бы мне помочь? Мне нужен легилимент, — он вздохнул. — И, боюсь, дело серьёзное, я случайно наворотил невероятную херню. — Не знаю, — честно ответила Джинни. — Подойди к нему сам, он не кусается. Думаю, ему будет интересно попрактиковаться на ком-нибудь, кроме меня. Она не стала спрашивать его, что он сделал: если бы он хотел, он бы сам выражался конкретнее. Фокс-Питт кивнул, задумавшись о чём-то. А затем посмотрел на неё и совсем по-мистеро-Дэнсовски прищурился: — Или вы не просто друзья, а? Джинни уставилась на него в упор. — Я даже не уверена, что мы друзья. — Но ты бы хотела, чтобы вы ими были? Именно на это она и рассчитывала, раз не могла получить большее. — Я считаю его другом, но не уверена насчёт него, — сказала она честно. — Я думаю, ему хватает его тайных слизеринских друзей, зачем ему ещё один? Патси смотрел на неё, как на головоломку с банальнейшим решением. — Так стань его нормальным другом. Не тайным, — предложил он. — Про нас и так ходит много слухов, — воспротивилась Джинни. Он подумал немного, а затем сказал: — Гесс треплется всем о том, что я не соблюдаю Статут о Секретности, мол, я очень сильно люблю маглов и не могу им лгать, так что на каждом углу кричу о существовании волшебства, — он хмыкнул. — Ты веришь в это? — Нет, — ответила Джинни, ничего не понимая. — Конечно, нет. — А Моне, например, верит. Но волнует ли это меня? Нисколько. Допустим, я не верю в то, что у вас с Малфоем был страстный животный секс... — Патси! — Джинни подавилась воздухом. — ... а Лаванда Браун очень даже верит, — невозмутимо продолжал он. — Беспокоит ли тебя это? Джинни задумалась. — Да, — призналась она. — Беспокоит. — Сделай с этим что-нибудь, и ты найдёшь решение, — просто посоветовал Фокс-Питт, хватая её под руку и уводя в сторону Большого зала. Пока они шли, она думала. Действительно, почему её вообще тревожит, что о ней говорят люди? Не считая инцидента с отравленным конвертом, вся их ненависть была для неё не смертельна. Статьи были отвратительны, и они негативно повлияли на её состояние, но она не знала, почему. Возможно, на самом деле она всегда была такой слабачкой — после всего пережитого было неприятно обнаружить, что в её голове оказалась целая куча нерешённых проблем. Джинни понимала, что после того, как она открыто признает Драко Малфоя своим другом, её отца не уволят с работы, Перси не вышвырнут из немецкого Министерства, Флёр не бросит Билла, драконы не отвернутся от Чарли, Рон не умрёт от сердечного приступа, у Джорджа не взорвётся магазин, а мама не проклянёт весь её будущий род (последнее, однако, было не точно). Вероятно, ни с кем не случится ничего по-настоящему страшного, когда газеты начнут писать о ней и Драко, придумывая про них дурацкие истории с оборотными, приворотными, отворотными зельями, многолетней тайной любовью, страстью Джинни к чистокровным тёмным волшебникам и... Она оборвала себя, решив, что не будет ни думать о том, что про них напишут, ни, тем более, читать. Да, она сможет перестать беспокоиться о том, что говорят о ней люди и пишут газеты. А если у неё не получится, то всегда можно просто притвориться. Вероятно, Малфой делал именно так. Перед входом в Большой зал она коротко и нервно улыбнулась Фокс-Питту, уверенно подошла к слизеринскому столу и села напротив Малфоя. В Большом зале стало тихо, как в библиотеке. Джинни поймала на себе очень много взглядов с гриффиндорского стола, и даже преподаватели поглядывали на них с плохо скрываемым интересом. Малфой же смотрел на неё разочарованно. — Твоей репутации конец, — оповестил он её шёпотом. — Моей... чему? — наигранно непонимающе спросила Джинни. — Остаткам твоей репутации, — исправился Малфой. — А, это. Плевать, — отмахнулась она. Большой зал начал постепенно отмирать, зашелестели встревоженные голоса, зазвучали безумные предположения. За слизеринским столом откровенно смеялись, наплевав на манеры. — Чистокровная элита и полукровки с большим магическим потенциалом, — вздохнул Малфой, — а ведут себя как третьекурсники, наколдовавшие на трансфигурации вместо бокала хрустальный член. — Учти, меня отравят, если я вернусь за гриффиндорский стол, — предупредила Джинни. — Мне туда путь заказан. Драко обернулся и посмотрел на красно-золотых. Джинни видела, как они схлестнулись взглядами с Поттером.

───── ◉ ─────

За ужином она снова села к нему, и он принял это с обречённой покорностью. Они возобновили ставшие привычными за две недели совместно проведённых каникул разговоры обо всём подряд, и впервые за этот учебный год в Хогвартсе Джинни показалось, будто она вернулась домой. Почти против воли она посмотрела на гриффиндорский стол, но заметила там только то, как Фокс-Питт спрятал посвящённую ей улыбку за кубком с тыквенным соком. Она кивнула ему с благодарностью человека, которому по меньшей мере спасли жизнь. Больше она ни на кого не смотрела. В башне старост на подоконнике распахнутого настежь единственного узкого окна сидела Элоиза Олдридж, выдыхая в стылый осенний воздух сигаретный дым. Джинни удивилась тому, что она курит, но переборола себя и молча прошла мимо. Она уже схватилась за ручку двери, когда услышала, как Элоиза останавливает шедшего прямо за ней Малфоя. Она спрыгнула с подоконника, перегораживая ему путь. Джинни передумала входить внутрь, пока её об этом не попросят. — Мне так жаль, что с тобой всё это случилось. Я рада, что ты остался жив, — сказала Элоиза, туша недокуренную тонкую сигарету о многострадальный подоконник. Она казалась рассеянной. — Я долго об этом думала... Нет, правда, очень долго, и у меня больше нет никаких сил молчать об этом. Я... наверное, я люблю тебя. Джинни прекрасно знала, чувствовала, видела — Олдридж не врёт, не издевается и не заблуждается. Она сказала именно то, что имела в виду. Она моментально возненавидела её, одновременно с этим восхитившись её безрассудной смелостью. — Соболезную твоей утрате, — привычно безэмоционально оповестил её Малфой. — Что? — удивлённо спросила Олдридж, рассчитывавшая, видимо, на какой-то другой ответ. — Ну, ты явно обронила мозги где-то по дороге сюда. Рекомендую поискать: в первые часы после пропажи ещё есть шансы на успех. После этого он спокойно обошёл её, умудрившись не прикоснуться к ней в узком коридорчике, и, обогнув замершую на своём месте Джинни, тут же исчез за дверью. Прежде чем войти внутрь вслед за ним, Джинни посмотрела на когтевранку: в её глазах стояли слёзы. Элоиза всхлипнула: — Теперь ты тоже его видишь. Джинни ничего не поняла. — Что ты имеешь в виду? — Ты смотришь, — сказала Элоиза, размашисто вытирая слёзы ладонью, — и видишь. Может, тебе повезёт. После этого она резко развернулась и побежала прочь вниз по ступеням башни. До Джинни донеслось её приглушённое рыдание. Она вошла в гостиную. Малфой уже сидел на диване, закинув ноги на журнальный столик. — Это было жестоко, — сказала Джинни. — Возможно, немного, — согласился он. — Зато наверняка. По крайней мере, я на это надеюсь. — Ты можешь передумать, — предупредила она. Он посмотрел на неё, как на сумасшедшую: — Вот уж вряд ли. Она ощутила какое-то приятное спокойствие и тут же мысленно отругала себя за это: личная жизнь Драко Малфоя не должна была её беспокоить. Он сказал ей выбросить этот бред из головы, и сейчас она удивилась, что он не обошёлся с ней так же, как с Элоизой. Он... пощадил её чувства? Возможно, она действительно могла рассчитывать хотя бы на его дружбу. — Я хочу научить тебя Окклюменции, — сказал Малфой, вздыхая. — Раз уж мы друзья.

───── ◉ ─────

Первый урок Драко решил провести следующим утром, до завтрака. — Есть много способов, — традиционных и оригинальных, — скрыть своё сознание от легилимента, — говорил он, расхаживая по гостиной. — Не меньше способов скрыть своё сознание от себя самого. — Что? — удивилась Джинни. — Как? — Это позже, — обломал её интерес Малфой. — Сначала нужно научиться запирать свои мысли от посторонних. От себя их спрятать будет куда сложнее. В этот момент к ним в гостиную влетела изящная серебристая ласточка, спиралью закружившись по комнате. — Это чей? — спросил Малфой. — Патси. Через минуту они уже бежали за Патронусом Фокс-Питта, который вёл их, мельтеша перед их лицами, на четвёртый этаж, в зал Славы. Ласточка влетела внутрь, покружилась немного за спиной не видящего её Фокс-Питта и исчезла. Драко и Джинни застыли на пороге, оглядывая открывшуюся им картину того, как седьмой и шестой курсы Гриффиндора совместно с четвёркой семикурсников Слизерина с кислыми минами лениво начищали трофейные кубки. Паркинсон беззлобно бросила в Гарри мокрой тряпкой. Нотт стоял рядом с Роном и Гермионой и воодушевлённо что-то им рассказывал. Гринграсс и Забини спорили о чём-то с Симусом и Дином. Фокс-Питт спокойно общался с обычно невыносимым Эриком Гессом, который к тому же был очень нетолерантен. — Что здесь происходит? — не удержалась от вопроса Джинни. — О, вы здесь, — довольно заметил обернувшийся на её голос поднимающийся с пола Патси. — Я надеялся, что вы придёте вдвоём. Мне срочно нужен легилимент, — он с надеждой посмотрел на Малфоя. — Очень срочно. А я не могу уйти отсюда. — Что вы вообще здесь делаете? — ещё раз спросила Джинни. — Расплачиваемся за грехи своей буйной юности, — отозвался Гесс, флегматично протирающий хрустальный кубок. — Ты не по адресу, — сказал Малфой Патси. — Мне запрещено использовать почти все заклинания. Легилименция в их числе. — А как же... — начала Джинни и тут же замолчала. Малфой подошёл к Патси ближе и тихо предложил: — Могу попробовать сделать это без палочки, но получится гораздо хуже, чем было бы с ней. Что произошло? — Я не знаю, — обречённо пробормотал Фокс-Питт. — Возможно, я дал кому-то Непреложный Обет. — Возможно? — спросили Джинни и Драко одновременно. — Я этого не помню. Скорее всего, я как-то связан с теми тыквами... — Скорее всего? — прошипел Малфой. — Этого я тоже не помню, — оправдался Патси. — Не я их проклял, но я чувствую, будто имею к ним какое-то отношение. Они втроём помолчали. Джинни заметила, каким недоверчивым взглядом на них посмотрела Гермиона, при этом даже не слыша их разговор. — Если дело настолько дрянь, какого соплохвоста ты ещё не оправдываешься перед Министерством? — раздражённо спросил Малфой. Патси потянулся рукой к своим пышным волосам, но наткнулся на бритый череп. Он выдохнул: — Есть кое-кто, кто, возможно, как-то замешан в этом. И его репутация такая же стрёмная, как твоя. Если даже он не виноват, а просто мимо проходил, ему это может сильно навредить. — И что? — не понял Малфой. Джинни подарила ему осуждающий взгляд. — Я не хочу для него проблем, — терпеливо объяснил Фокс-Питт. Малфой подумал. — Ладно, моё предложение беспалочковой Легилименции в силе. Но, — он скептически осмотрел зал, — я не стану делать этого здесь. — Но это срочно, — запротестовал Патси. — Ты уже прождал как минимум две недели и не обратился в Министерство, — напомнил Драко. — Кстати, мне нужен независимый взгляд изнутри, — он посмотрел на Джинни. — Скажи, у гриффиндорцев вообще есть мозги? — Есть, — уверенно ответила она. Малфой хмыкнул, отрицая это утверждение. — А теперь спроси, пользуемся ли мы ими, когда оказываемся перед лицом опасности. Он кивнул, и на его лице отразились смесь раздражения и понимания. — Придёшь вечером, — приказал он Фокс-Питту и вышел из зала. — Ты сказала, что он не кусается, — вспомнил Патси, провожая взглядом прямую спину уходящего Малфоя. — Но он... устрашающий. — Разве? — усмехнулась Джинни. — Да. Я в восторге. Эти слизеринцы... Он подобрал с пола мокрую тряпку и швырнул её в шею Гесса. Тот резко развернулся и прожёг Фокс-Питта злобным взглядом. Джинни ждала привычного между этими двумя скандала, но вместо этого Гесс запустил свою тряпку в Дина, а когда тот обернулся, он показал пальцем на Патси. Томас трансфигурировал каплю воды из ведра в аккуратный круглый снежок и бросил его в увернувшегося Фокс-Питта. После этого со всех сторон в зале Славы полетели мокрые тряпки, снежки и разъярённые крикливые птички, взрывающиеся ворохом цветных мелких перьев. Нотт наколдовал над некоторыми гриффиндорцами маленькие тучки с ливнем. Где-то с оглушительным звоном разбилась витрина. Мимо Джинни просвистел летящий на бешеной скорости золотой кубок. — Почему мы опять это начали?! — прокричала Гермиона, отчаянно бросая на пол металлическую памятную табличку. Джинни отступила назад, а затем покинула это странное поле боя.

───── ◉ ─────

Джинни сидела среди слизеринцев на истории магии. Её однокурсники, вероятно, всё ещё отбывали наказание, швыряясь друг в друга тряпками, словно первогодки. Она не могла винить их за это — у них у всех, в конце концов, отобрали нормальное детство. Сидящие впереди Харпер и Дэнс старательно скребли перьями по пергаменту, остальные откровенно клевали носами, слушая монотонный бубнёж профессора Бинса. У Джинни появилось время задуматься над тем, что она собиралась делать со своей жизнью. Она пришла к неутешительным выводам. Самое главное — игра в квиддич больше не стояла на вершине её приоритетов. Нет, она всё ещё хотела бы играть, но теперь не была уверена, что хотела бы заниматься только этим. Профессиональный спорт предполагал непосильный вклад всех своих ресурсов, где самыми невосполнимыми были здоровье и время. Джинни не готова была жертвовать, по крайней мере, последним. Вопрос с квиддичем пока не был решён, и на периферии её сознания всё чаще мелькала мысль об Аврорате, но она старательно гнала её прочь. Да, ей легко давались защитные заклинания и боевая магия, но... Возможно, ей удастся принести пользу миру каким-нибудь другим способом? На самом деле, ей нравилась мысль об Аврорате. Но не нравилась мысль о том, чтобы работать там бок о бок с Гарри Поттером, который, видимо, никогда её не простит. А выбирая между Поттером и Джинни, никто не выберет Джинни. Даже её родная мать, кажется, не выбрала. Она прекратила думать об этом. Её взрослая жизнь только начиналась, но многие дороги для неё уже были закрыты. И не только для неё. Она, конечно, предполагала, что её одиночество временно — её не всегда будут ненавидеть за то, что она бросила героя войны. Она перерастёт это, переживёт, может даже переедет, обзаведётся нормальными, взрослыми друзьями. Одиночество Малфоя же не выглядело так, будто имеет намёк на временные ограничения: оно казалось катастрофическим и бесконечным. Ей очень хотелось что-нибудь с этим сделать. Даже если это будет в ущерб себе. Малфой сказал выбросить из головы этот бред, если она хочет жить нормальную жизнь, но главным вопросом было то, сможет ли она жить эту нормальную жизнь, если не попытается хоть как-нибудь помочь ему? Возможно, они вдвоём станут изгоями, любимчиками всех газетных сплетен. Возможно, Джинни не примет ни одна квиддичная команда, опасаясь за свой имидж. Возможно, она, сама того не зная, уже копает две могилы.

───── ◉ ─────

Вечером в их гостиной появились Рон и Гарри, волочившие за собой еле стоящего на ногах Патси. Вслед за ними в дверях появилась обеспокоенная Гермиона. Фокс-Питт с помощью Гарри устроился на их маленьком диванчике. Он выглядел бледным, потрясённым и очень виноватым. Гарри и Рон втиснулись по бокам от него, Гермиона присела на подлокотник, опираясь на Рона. Фокс-Питт опасался смотреть на Малфоя, Поттер отказывался смотреть на сидящую в кресле Джинни. — Кажется, я воспользовался Исчезательным шкафом, — сказал Патси так, будто его сейчас стошнит. — Я смутно это помню, но помню. — И ты пришёл ко мне, как к эксперту по исчезательным шкафам? — хищно спросил Малфой, медленно усаживаясь на журнальный столик напротив него. — Нет. Всё ещё как к легилименту. — Тогда это не проблема. Гарри молча протянул свою палочку Драко с самым несчастным лицом, на какое только был способен. Тот уставился на неё, будто она была по меньшей мере несколько раз проклята. — Тебе вроде бы нужна палочка, которая не твоя? — неловко объяснил Поттер. — Так что бери. Твоя меня неплохо слушалась, может, это сработает и наоборот. Секунду поколебавшись, Малфой всё же уверенно взял палочку Гарри (так, будто сделал всем одолжение) и сразу же наставил её на заметно нервничающего Фокс-Питта. — Это будет неприятно, если ты будешь сопротивляться, — предупредил он. — Я максимально расслаблюсь и буду думать об Англии, — пообещал Патси. — Возможно, ты увидишь в моих воспоминаниях одного своего дру... — Всё, заткнись, — резко перебил его Драко. — Легилименс! Несколько долгих минут они сидели неподвижно, но потом Фокс-Питт начал тереть виски и болезненно кривить лицо. Малфой вынырнул из его воспоминаний и рывком поднялся со своего места. — Блядь! Дерьмо, — сказал он, перебрасывая палочку Гарри ему в руки. Он посмотрел на всех, находящихся в комнате. — Кто-нибудь, сходите к Макгонагалл, пусть вызовет авроров.