Corps-à-corps

Победного настроя Феро хватило ненадолго. Шесть с лишним месяцев оказались для него испытанием похлеще боевых кампаний. Феро страдал от всего, что только могло с ним стрястись. Здоровье его, обычно крепкое и закаленное в походах, сдало за несколько недель. Он не был заточен под отцовство; не был готов к нему, ни морально, ни физически; наконец был слишком в возрасте, чтобы все прошло так гладко, как у двадцатилетнего. Врач пожимал плечами, сдержанно намекая на то, что оба мы — кретины. В самом же деле, кто заводит детей, до этого отметившись на всех фронтах Европы?.. Чем дольше Феро вынашивал младенца, тем хуже становилось его положение. Бесконечная тошнота сменилась сильными болями в спине, из-за которых он днями не вставал с кровати. Я с ужасом ожидал того, что сделает беременность с его взрывным, невозможным характером, но он держал себя в руках — кажется, из последних сил. В редкие лучшие дни я видел его у конюшен, беседующим о лошадях, либо в гостиной, с книгой или саблей, которую он натирал до ослепительного блеска. В худшие дни он был слишком слаб, чтобы спускаться вниз. Я не тревожил его, но неукоснительно справлялся о его здоровье у прислуги. Новости становились все мрачнее, и я всерьез подумывал о том, чтобы оставить у нас врача, пока Феро не разрешится. Остановило меня то, что компетентный врач не бросил бы свою практику, а недоучек я бы и близко к нам не подпустил. В один обычный вторник я возвращаюсь домой к трем. Дела хозяйства прочно занимают мои мысли, и я совсем не замечаю в гостиной Феро. Я вздрагиваю, не ожидав увидеть его здесь. Феро сидит в любимом кресле у камина. Пальцы слегка сжимают поручни — и отпускают их, в неловком ритме. — Вы в порядке? — уточняю я. — Нет, — честно сознается он. Поморщившись, Феро меняет положение. Дается ему это нелегко; он слишком привык владеть собственным телом. Метнув в меня красноречивый взгляд, он замечает: — Хорошо же вы отомстили мне, д’Юбер... — Для вас отцовство — месть? Феро сжимает поручень, невольно выгнув спину. Снова его схватки? Как сказал врач, это нормально; впрочем, добиться пояснений от Феро сложнее, чем вернуть долги. — Дайте мне руку... Феро хватается за мое запястье, сдавив и отпустив его. — Все хорошо? — спрашиваю я. Мне отвечают скупым кивком. Чуть отдышавшись, Феро берет мою ладонь и прижимает к большому, отяжелевшему животу. Я улыбаюсь, как болван, чувствуя толчки младенца. Должно быть, это сложно для Феро, но мое сердце заходится в приступе нежности. Мне хочется расцеловать его смягчившееся лицо и тронутые румянцем щеки. Он... Мое запястье сжимают, как в тисках. Я вскрикиваю — и мой голос сливается с другим, отчаянным, надрывным. Нет!.. Объятый ужасом, я вижу, как на его бедрах расходится пятно.