Wolf in a Cage

      Он спит, понимаешь, он уснул

      Его до утра нельзя будить

Ночь его в комочек свернула

Глаза помогла закрыть

      Он сам проснётся, когда солнце захочет

Когда птицы начнут в небо звать

Ты его не буди, я прошу тебя очень

Чтобы мне не пришлось тебя убивать

      Сон наползает на него не сразу — исподтишка. Сначала лёгкая дрожь в висках, едва уловимое покалывание, будто кто-то провёл по коже холодными кончиками пальцев. Потом провал — медленный, липкий, как затягивающее болото. Оно вязкой чёрной смолой обволакивало каждую клетку. Тянь тонет, не сопротивляясь. Усталость накрывает его волной, тяжесть затапливает тело, мысли путаются, лицо, зарывшееся в складки кардигана, впитавшего в себя запах чужого парфюма и сигаретный дым, расслабляется, а тьма уже скручивается вокруг горла.              Сначала была пустота. Беззвучная, бездонная, столь чужеродная, будто Тянь попал вакуум. На языке неприятно горчило. Юноша зябко поёжился, ему показалось, что он вышел из палаты покурить. Длинный, белый коридор был непривычно пустым. Даже шагов персонала не слышно. Где Шань…? А Цю…? Он, наверное, с ним… Тянь накрыл лицо ладонями, глаза саднило. Здесь отчётливо пахло лекарствами, антисептиком, железом… Искусственное освещение раздражало и, почему-то, слишком давило. А может быть это стены давят с двух сторон…? Тянь проморгался, вздохнул. Вздрогнул, будто что-то вспомнил: «Курить, точно…». И он двинулся вперёд по коридору.              Парень передвигал ноги, налившиеся свинцом, будто механически. Ему нужно дойти до вестибюля. Тянь шёл, слыша в висках мерный стук собственного сердца. Юноша нашарил в кармане джинсов зиповскую зажигалку, и это немного успокоило его. Мимо усталого взгляда проплывала бесконечная вереница одинаковых дверей, одна за другой. «Странно, почему они без табличек…?» — внутри вихрилось чувство непонятной тревоги. Белизна стен резала сетчатку и хотелось зажмуриться на мгновенье. Тишина такая, что звенело в ушах. «Что-то не так!» — Тянь остановился на полушаге и медленно обернулся. Там, вдали коридора, стояли знакомые кресла с пластиковыми сидушками. «Почему все ушли?» — Хэ Тянь застыл в растерянности, и сначала нерешительно поплёлся обратно. Неясное чувство тревоги стало расти, и он ускорил шаг, почти переходя на бег. В мыслях вырвалось отчаянное: «Чэн!»              Дверь со скрипом отворилась сама. Внутри — всё блеклое, как старое фото, выгоревшее на солнце. На койке лежал Чэн. Такой же, как обычно, и в то же время — словно восковая копия: кислородная маска на лице, трубки, змеящиеся к аппаратам, очертания гипса под одеялом, воротник, забинтованная голова, неподвижное тело. Только…              — Он не очнётся, — раздался голос сзади — сухой, без оттенков. Врач в маске продолжил. — Сожалею. Мы сделали всё, что могли… Повреждения ствола мозга необратимы. Дальше только кома… Шансов почти нет.              — Нет… — выдохнул Тянь, неверяще глядя на неподвижное тело брата. Казалось, он просто спит. Внутри всё оборвалось, голова закружилась, и треснутым голосом он пробормотал: — Вы ошибаетесь. Ему ведь становилось лучше… лучше…              Но врач растворился, как тень. Тянь только сморгнул, и вдруг больничная койка оказалась пуста. В палате кроме него никого не было. На постели осталась только примятая простынь. На подушке — тёмное пятно. Стойки с капельницами, брошенные со свисающими трубками, аппараты стояли выключенные у изголовья.              — НЕТ! — крикнул он. Голос Тяня ломался, хрипел, будто в горло засыпали песка. — ЧЭН!              Тянь метнулся к койке, примятая простыня всё ещё была тёплой.              — Шань! Цю-гэ! — отчаянно позвал юноша. В ужасе оглядывая опустевшую палату, он обернулся к дивану. — Отец?              Диван также оказался пустым. На мгновенье его расширенные серые глаза, метавшиеся по палате, задержались на знакомой фарфоровой фигурке обезьянки, лапками закрывающей свой рот. Тянь шокировано моргнул и медленно подошёл к прикроватной тумбе, с которой маленькими стеклянными глазками взирала мартышка сандзару. Дыхание перехватило, и Тянь поперхнулся. Позади него раздался насмешливый холодный знакомый голос убийцы:              — Ты думал, я его оставлю в живых? После всего, что он сделал… Вечно путался у меня под ногами, всё это время… — по пустой палате змеился его пренебрежительный голос. — Его душа уже, наверно, тонет в «океане сансары».              Тянь резко обернулся, шагнув испуганно назад. На кожаном диване сидел мужчина в костюме, тёмная тень скрывала его лицо в полумраке. Мужчина медленно наклонился вперёд, сцепив пальцы и опёршись локтями о колени. Тёплый свет от лампы, будто нарочно, выхватил из полумрака его лицо: пепельные волосы, небрежно взлохмаченные, острые скулы, на ушах блеснул пирсинг — серьги-колечки, и жёлтые хищные глаза, в которых плескалось нечто чужое, нечеловеческое. И эта улыбка — холодная, растянутая в дьявольской усмешке.              — Он ненадолго пришёл в себя, пока ты спал… — произнёс мужчина, и Хэ Тянь вздрогнул всем телом, плотно сжав побелевшие губы. — Звал тебя, — медленно выговорил Виндекс с особым наслаждением, будто смакуя каждый слог, следя за тем, как Тянь меняется в лице. Видя, как его серые поражённые глаза скользят по тёмному пятну на подушке. — Тихо. Почти до самого конца. Даже когда его лёгкие уже сдувались, как дырявый мяч. А ты? Где ты был? Ты не пришёл. Не слышал. Или не захотел услышать? Не видел, как его лёгкие заполняются кровью, и он медленно захлёбывается в ней…              Тянь попятился, ударившись спиной о стойку капельницы. Руки дрожали. Воздух вокруг стал вязким. Он судорожно втянул в себя кислород — и тут фигура на диване резко встала. Высокий, непропорционально вытянутый силуэт, чья тень на стене была длиннее, чем могла быть в реальности. Юноша всхлипнул, сжимая побелевшие костяшки и, стиснув зубы, бросился к нему. Тянь хотел лишь одного: убить, уничтожить этого монстра. Отчаяние и гнев затопили всё его существо. Парень замахнулся, чтобы ударить по ненавистному лицу.              — Ты был так близко, буквально за стенкой, — прошипел мужчина, приближаясь. — И всё равно не услышал, как он умирает, — ядовито шепнул он, наклоняясь вплотную. Его лицо стало неестественно близким, расплываясь, как в воде.              Как только кулак Тяня врезался в его скулу с противным хрустом, раздался оглушительный стеклянный треск. Лицо мужчины, как и пространство вокруг него, пошло паутиной трещин, сильно искажаясь. Парень вздрогнул от его тихого, безразличного смеха, который как яд отравлял сердце Тяня. Всё вокруг задрожало, кажется, Тянь закричал от злости и бессилия, остервенело ударяя в то же место. Пол под ним рушился. Всё вокруг заходило ходуном, трескаясь, как стекло. И вмиг разом внутри него ухнуло вниз. Тянь медленно опустил глаза. Под ним была тёмная бездонная пропасть. Он падал вникуда. Сердце рвалось в груди, его сдавило, словно в вакууме со всех сторон, дыхание сбилось, воздуха не хватало. Он почти захлебнулся ужасом, пытался проснуться — не смог. Страх обволакивал его разум, холодный, вязкий. Хотелось закричать.              И вдруг… что-то. Тянь почувствовал это. Лёгкий, почти невесомый жест. Чьи-то пальцы осторожно потрепали его волосы. Слабо. Едва ощутимо, как ветер в летнюю жару. Тянь дёрнулся. И открыл глаза в тот же миг, громко втянув воздух — будто вынырнул из глубины. Вдох — прерывистый, как у утопающего. Лицо взмокшее, сердце гулко стучало, виски гудели. Реальность накрыла его через несколько долгих секунд — запах больничной палаты, тихий писк аппаратов, тёплый свет ночной лампы, мягкость под щекой.              Он сидел, склонившись над кроватью Чэна. Голова юноши покоилась на одеяле, у его бедра. И под его щекой — рука брата. Трепетное, слабое движение повторилось — и Тянь понял. Это не сон. Это Чэн осторожно, слабо, но очень явно, потрепал его по волосам.              — … тебе снился кошмар… — хрипло пробормотал старший брат, чуть пошевелив губами.              А Тянь, побледневший, с глубокими тенями под глазами и солёной дорожкой на щеке, замер, осознав, что он проснулся, и похоже, это реальность. Рука брата: тёплая, живая…              — Ч… Чэн…? — Тянь вздрогнул. Медленно приподнялся на локтях, не веря, боясь пошевелиться. Он смотрел на него в шоке и с надеждой, видя, как губы Чэна едва шевельнулись, как под веками медленно, с усилием, двигались глаза. А пальцы… всё ещё слабо касались его.              — Господи… — выдохнул Тянь, и сердце сорвалось в бешеный ритм. — Ты… Ты меня слышишь?              Чэн слабо кивнул — скорее, просто качнул головой. Движение было таким слабым, что если бы Тянь не вглядывался, то не заметил бы. Он потянулся к кнопке вызова врача, но замер. Не мог оторваться. Не мог перестать смотреть на него, как будто боялся, что, если отведёт взгляд — всё исчезнет, как мираж.              — Теперь всё будет хорошо, — прошептал он, — ты здесь, ты живой…              Он снова склонился ближе, пряча лицо в ладони брата, почти не замечая, как плечи начинают мелко дрожать. Горло сжалось, дыхание стало рваным. Тянь чувствовал, как слёзы вот-вот вырвутся сами собой, беспомощные, детские. Юноша на мгновенье сильно зажмурился, и, шмыгнув носом, втянул воздух, беря себя в руки.              — Я кого-нибудь позову… — тихо произнёс Тянь, намереваясь отстранится и встать.              — Подожди минуту, — едва-едва прошептал Чэн. — Как Цю…?              Юноша взял его ладонь в свою руку, мягко сжал и стал тихо рассказывать ему последние новости:              — Цю здесь, он в коридоре с Шанем… Это он тебя нашёл и вытащил из-под завалов вместе со спасателями. Он в порядке, — заверил парень, успокаивающе сжав костяшки брата. — Отец тоже. — Тянь легонько кивнул головой, указывая в сторону дивана, на котором, сидя и скрестив руки на груди, дремал Хэ Веймин. — Дядю прооперировали, его жизни ничего не угрожает… шрам только на лице, боюсь, останется…              — Сколько я уже так…? — Чэн вздохнул и снял кислородную маску с лица свободной рукой.              Тянь на секунду задумался и потянулся к смартфону, лежавшему на прикроватной тумбе. На мгновенье юноша вздрогнул, скользнув взглядом по ней и не увидев фигурки обезьянки сандзару. Тянь неуютно поежился и поспешил снять блокировку телефона, чтобы посмотреть время. От воспоминания из кошмара кожу лизнуло холодом.              — Уже больше десяти часов как тебя доставили в больницу и провели операцию… сейчас почти полшестого утра.              — Выглядишь паршиво… — прошептал Чэн, с трудом сглатывая и глядя на младшего брата прищуренными глазами.              — Ты тоже не лучше… — выдохнул Тянь, едва справляясь с собственным дыханием от накатившего снова ужаса, который только что сжигал его изнутри, и от такого облегчения, что хотелось кричать. Он судорожно сглотнул, быстро провёл ладонью по лицу, вытирая мокрые щеки, и, собрав всё самообладание в кулак, улыбнулся. Неуверенно, криво, дрожащими уголками губ. — Ну ты даёшь, брат… — хрипло сказал Тянь, продолжая тереть следы под глазами. — Так людей из себя выводить — это уметь надо, — бубнил он с притворным возмущением, давя полуулыбку. — Ты напугал меня до смерти. Я серьёзно, меня чуть инфаркт не хватил! Теперь прежде чем наведаться к тебе мне завещание составлять что ли?!              Чэн слабо хмыкнул, в глазах мелькнула искра, хоть и тусклая. Он чуть приподнял бровь.              — С завещанием не спеши… — прохрипел он едва слышно. — Ты мне должен ещё за байк Цю, который ты спёр без спроса, чтобы Рыжего покатать.              — Ну ты, — выдохнул Тянь, прячась за натянутой улыбкой. — Только оклемался, а уже шантажируешь. Ничего не меняется. Всё как в детстве. Только теперь ты ещё и герой в гипсе, с ожогами и кучей трубок. Настоящая драма. Десять из десяти по шкале «ебучих мажоров»… — весело усмехнулся парень, когда бровь Чэна ещё больше приподнялась от последних слов. — Это Шань так говорит, — пояснил Тянь, на что Чэн беззлобно фыркнул. — А байк Цю я ему вернул, с благодарностями и даже не поцарапанный! Да-да, в благодарность я потом несколько вечеров пидорил его гараж. Там все блестит и сверкает теперь… Ему не на что жаловаться!              Тянь говорил и говорил, цепляясь за каждое слово, как за спасательный круг. За возможность отвлечь Чэна от боли, а себя — от схлынувшей волны страха потери. Он улыбался — так, как только мог: тепло, заботливо, отчаянно, будто этой улыбкой хотел отогреть брата. Тянь смотрел на него так разве что когда-то очень давно, когда был ребёнком, отчего в сердце Чэна приятно защемило.              — И всё же… не пугай меня так больше, — произнёс Тянь уже тише, почти шепотом, глядя на Чэна, будто боялся, что если скажет громче — всё это окажется сном, и брат снова исчезнет.              Он всё ещё держал ладонь Чэна, осторожно, двумя руками, как будто боялся причинить боль даже прикосновением, но не мог отпустить. Его голос едва уловимо дрогнул, хоть он и пытался казаться спокойным.              — Врачи готовили нас к самому худшему… Прогноз был настолько плохим, что… я думал, что потерял тебя. До сих пор не верю, что ты здесь, — он усмехнулся нервно, сдавленно. — Ты даже в отключке ухитрился устроить мне самый страшный день в жизни, — пробубнил он натянуто насмешливым и притворно укоризненным тоном.              Чэн снова попытался улыбнуться, но глаза его остались серьёзными. Он видел, как Тянь пытается держаться, как прячет трещины под маской шутки и улыбки, как пальцы у него легонько треморит.              — Эй… — выдохнул он. — Всё самое страшное позади, слышишь?              И Тянь, вытерев глаза тыльной стороной руки, тихо кивнул.              — Знаю… просто… обещай, что больше так не будешь. Ты будешь беречься, а если вдруг приспичит ввязаться в какие-то опасные дела, то возьмёшь с собой Цю. Пообещай, — горячо потребовал Тянь, серьёзно глядя ему в глаза своими покрасневшими и опухшими. — Потому что если ты ещё раз устроишь себе коматозный отпуск — я тебя собственноручно отправлю обратно в реанимацию, без наркоза.              Он попытался улыбнуться снова. Тепло. Как мог. И хоть в груди всё ещё саднило, будто там что-то выжгли — теперь там было и другое: непередаваемое чувство облегчения и какой-то странной лёгкости в мыслях. Потому что Чэн живой, рядом, медленно кивнул ему, давая молчаливое обещание и одного этого для него было достаточно.              Чэн чуть пошевелился на подушке, веки снова затрепетали. Он пытался говорить, несмотря на охрипший голос. Его пальцы под ладонью Тяня слабо сжались — еле заметно, будто хотел передать нечто важное, что ещё не успел.              — Тянь… Виндекс… он… — хриплым шёпотом начал Чэн, глаза слабо затуманились, взгляд искал подтверждения, что брат знает, что всё позади.              Но Тянь сразу мягко, но решительно перебил, перегнувшись чуть ближе и накрыв его ладонь второй рукой, как будто закрывая возможность продолжать.              — Тсс… не сейчас, — прошептал он, глядя в уставшее лицо Чэна. — Тебе нельзя напрягаться, брат. Мы поговорим обо всём позже, ладно?              Он попробовал улыбнуться, даже немного натянуто — той самой успокаивающей улыбкой, которая обычно помогала Чэну расслабиться. Внутри Тяня всё ещё болезненно саднило и ныло, но снаружи — только тёплая ладонь и ровный голос.              — Я здесь. И ты в безопасности. Всё остальное… потом.              Он убрал со лба Чэна прядь спутанных смоляных волос, погладив мягко, будто бы извиняясь, что не дал ему договорить. А потом — присел обратно на стул, не сводя с него взгляда. Потому что если брат уснёт — он будет здесь. Чтобы первым снова услышать его голос.              

***

             В коридоре стояла сонная тишина, глухо потрескивал неоновый светильник у выхода, кто-то из медперсонала тихо прошёл в глубине этажа, дверь палаты перед ними оставалась плотно закрытой. Шань переминался в кресле, поглядывая на Цю украдкой, как будто не решался что-то сказать. Он уже допил кофе, но всё ещё крутил пустой стаканчик в руках, сминал край ногтем. Коридор был полон тихого гудения ночной больницы, и каждый звук казался слишком громким.              Цю всматривался в закрытую дверь невидящими глазами, глубоко погружённый в свои мысли. Он выглядел так, будто бы мог раствориться в этом кресле, если бы на секунду позволил себе ослабить хватку разума. У него всё ещё была ссадина на скуле, на шее темнел засохший след от запекшейся крови, измятый ворот испачканной рубашки говорил о том, что его обладатель побывал в серьёзной драке. И глаза… глаза были совсем не те, что прежде, они были мутными, как затянутые льдом озёра. Уставшие, тусклые, будто он всё ещё не вышел из-под завалов, в которых остался Хэ Чэн.              Мо сжал стакан сильнее. Края стаканчика были измяты от его беспокойных пальцев, на пластике остались следы от ногтей — мелкие белые царапины. Гуань Шань хотел сказать что-то — хоть что-то, — но слова застревали в горле, как ком. Рыжий боялся, что если заговорит, то скажет что-то не то, разозлит Цю, или, что ещё хуже, заставит его замкнуться ещё больше. Но молчать было просто невыносимо.              — Он держится, — вдруг тихо выдохнул Шань, чуть хрипло, будто голос не слушался. — И… это всё благодаря вам. То есть, вы вытащили его. Ну… с пожарными. Но всё равно. Вы были рядом.              Цю молчал, глядя в одну точку перед собой, но по выражению лица было видно, что он слышит. Он будто бы обдумывал, как реагировать. Шань неловко прочистил горло, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе ушей. Он не умел утешать — никогда не умел. Но он не мог просто сидеть и смотреть, как Цю медленно растворяется в этом кресле, в своей вине, в этом проклятом коридоре.              — Я к тому, что… ну, вы не должны себя винить. Он выкарабкается, точно. Он упрямый как… как старое дерево — гнётся под ветром, но не ломается, — Шань неловко усмехнулся, тут же сникая. — Простите. Я просто… хотел сказать…              — Пацан, — хрипло перебил его Цю, с усилием втягивая носом воздух. Повернулся к Шаню и наконец посмотрел в упор. Его глаза — блёклые, выцветшие — встретились со взглядом Шаня, и в них вдруг мелькнуло что-то живое. — Ты, может, и подбираешь метафоры, как хуев философ, но не дурак.              Мо Гуань Шань выпрямился, как по команде, будто не был уверен, то ли его сейчас осадят, то ли одобрят. В голосе Цю не было насмешки — только усталая грубоватая теплотa, та, что бывает между теми, кто слишком многое повидал в этой жизни.              — Спасибо, — добавил Цю, уже тише. Светлые, почти бесцветные глаза у него потемнели, голос сел ещё больше. — За слова. За кофе. За то, что не молчишь, как будто меня нет.              Шань отвёл взгляд, почесал затылок и пробормотал:              — Да не за что… просто… вы, наверное, один из немногих, кто реально может такое вывезти. И… ну, я бы хотел… тоже когда-нибудь вот так. Не зассать, когда пиздец припрёт.              Цю шумно выдохнул, чуть качнув головой. На его лице появилось что-то похожее на кривую усмешку, будто горькую пилюлю разжевал.              — Ты не зассышь, Рыжий. Ссут те, кому всё пофиг. А тебе, я смотрю, не всё равно. Так что шанс у тебя есть. Нормальный, кстати.              Цю молча взглянул на дверь палаты, за которой всё ещё царила тишина. Потом перевёл взгляд на Шаня — будто прикидывал, стоит ли говорить дальше. Плечи его были немного опущены, пальцы теребили ободок пустого стакана.              — Он… — выдохнул Цю, немного помолчал. — Твой Тянь… он крепче, чем выглядит.              Шань поднял голову, чуть удивлённо, медовые радужки внимательно смотрели на Цю-гэ.              — Когда всё летит к чертям, есть такие люди, — продолжил тот, негромко, будто рассуждал вслух. — Они не бегут, не прячутся. Стоят до конца. Иногда — как идиоты. Иногда — как герои. Он один из них. Только вот себе хуже делает, потому что всё тащит в себе.              А Цю шумно втянул воздух сквозь зубы и рвано провёл ладонью по короткому жемчужно-светлому ёжику, спускаясь к шее, потер её, будто у него там снова заныла давняя рана.              — Ты за ним присматривай, Гуань Шань. Он не из тех, кто сам скажет, что ему хреново.              Шань кивнул серьёзно, будто это был приказ, а не просьба. Цю-гэ чуть ли не впервые обратился к нему по имени, будто признавая… принимая.              — Обязательно, — прошептал он. — Я… я и сам переживаю за него. Когда он вот так, — Шань опустил глаза, — как будто один остался. Даже если рядом все.              Цю кивнул, устало, но по-мужски — молча признавая, что понимает. Потом, чуть дрогнув губами, сказал с небрежной теплотой:              — Ты не промах, пацан. Держись за него. Он упрямый, но сердце у него — как у волка. Только таких и стоит беречь.              Они замолчали, сидя рядом в полуночной тишине, с одинаково сжатыми губами и усталыми глазами. Тишина была не неловкая, скорее плотная, тёплая, с оттенком понимания. Их разделяло поколение, опыт и страх, но в этот момент — ничто из этого не мешало.              Дверь в палату мягко скрипнула, и в коридор просочился тёплый свет. Они оба подняли головы, и в проёме показался Тянь. Он выглядел как человек, вынырнувший из-под воды после долгого погружения: глаза красные, щеки выжжены усталостью, тёмные волосы всклокочены, а плечи будто всё ещё помнили чужую боль. Но в лице его, несмотря на всю бледность и усталость, светилось что-то другое — робкое, но искреннее облегчение.              — Он очнулся, — сказал Тянь, едва сдерживая дрожь в голосе. — Чэн пришёл в себя.              Молчание повисло на секунду, а потом Цю резко встал, выронил пустой стаканчик в мусорную урну и только выдохнул коротко, почти сердито:              — Ну, слава богу…              Он прошёл мимо Тяня, похлопав его по плечу — коротко, сдержанно, но по-своему тепло — и тут же исчез за дверью палаты. Тянь остался стоять в коридоре, всё ещё немного пошатываясь. Он выдохнул, будто всё это время держал воздух в лёгких, и шагнул ближе к Шаню.              — Всё будет хорошо, — сказал он, глядя на него чуть сбоку. Голос звучал мягче, чем раньше. — Он слабый пока. Очень. Но он очнулся, и это уже… чудо.              Тянь сел рядом, потёр лицо ладонями и чуть усмехнулся, почти невидимо:              — Кажется, впервые за всё это время я дышу нормально.              Шань смотрел на него с облегчением, но неуверенно, как будто боялся спросить что-то лишнее. Тянь это почувствовал и чуть наклонился вперёд, уставившись на свои руки.              — Прости, если я был резким. Там, в коридоре. — Он поднял глаза. — Мне казалось, что всё кончено. А теперь… теперь я просто хочу, чтобы он поскорее поправился. Всё остальное как-нибудь разберём.              Он говорил тихо, будто боялся спугнуть хрупкий кусочек мира, который вдруг снова появился в их жизни. Хэ Тянь молча придвинулся к Шаню, его движения были медленными, словно он не желал нарушить хрупкое спокойствие, которое наконец-то вернулось. Он опустил голову на плечо Рыжего, и тот, несмотря на свою нервозность, не отстранился, а мягко обнял его.              Шань чуть напрягся сначала, но потом, почувствовав тяжесть, с которой Тянь опустился на его плечо, как-то незаметно для себя сам воссоздал этот маленький жест. Он растерянно, но по-своему тепло положил свою руку на спину Тяня, как бы предоставляя ему место для того, чтобы хоть на мгновение ощутить покой. Тянь не сказал ни слова, но Шань почувствовал, что, кажется, наконец-то ему стало легче. Хэ выглядел как человек, с плеч которого упало всё бремя мира. В его теле ощущалась потерянная тяжесть, невыносимое напряжение, которое теперь медленно растворялось. Тревога, которую он носил в себе, таяла с каждым мгновением, как снег на солнце. Молчание между ними было столь уютным, что юноша остро почувствовал, как на него накатывает сонная слабость.              

***

             В палате Чэна неярко горела ночная прикроватная лампа. За окном всё ещё тянулось утро — серое, затянутое тучами. Внутри — почти тишина, только ровное сопение отца и лёгкий писк приборов. Чэн полулежал, приподнятый подушками, бледный, с лёгкой испариной на лбу, губы потрескались. Он слегка повернул голову, когда в дверях появился Цю.              Тот зашёл как всегда — почти бесшумно. Закрыл за собой дверь. Его испачканная мятая рубашка небрежно заправлена, взгляд — напряжённый. Он какое-то время молчал, просто смотрел на Чэна. Потом сел на стул рядом. Тишина между ними повисла почти ощутимо.              — Знаешь… ты выглядишь даже хуже, чем я, — Чэн еле заметно хрипловато усмехнулся.              Цю фыркнул, отводя взгляд:              — А ты всё ещё шутишь. Значит, жить будешь.              Чэн помолчал немного, поджал губы. Потом осторожно, с трудом, но серьёзно произнёс:              — Спасибо, что был с ним… когда я не мог.              Цю, будто сдерживая что-то, резко опустил взгляд, пальцы сжались на коленях.              — Он твой брат. Я просто… делал, что должен.              Чэн медленно проговорил, внимательно глядя на Би:              — Не надо, Цю. Он совершенно измотан. Если бы тебя и Гуань Шаня тогда не было рядом…              Он не успел договорить. Цю дёрнул плечом, перебил его — грубовато, но не без тепла.              — Хватит. Мне не надо этих «если бы». Всё, что надо — ты сейчас говоришь. Тянь в порядке. Ты жив. Этого достаточно.              Чэн смотрел на него немного дольше, чем надо, и тихо пробормотал:              — Он стал другим, ты заметил? Рядом с тем рыжим мальчишкой он… держится.              Цю усмехнулся криво, с лёгкой усталостью:              — Пацан упрямый. Сразу видно — твой.              Они оба хрипло фыркнули, и это прозвучало почти как шелестящий смех. Цю придвинулся чуть ближе, осторожно подхватив расслабленную ладонь мужчины, на секунду задержав внимательный взгляд на Чэне. Голос его стал тише, грубее, но искренней:              — Рад, что ты вернулся.              Чэн так же тихо ответил:              — Я тоже… — после паузы поинтересовался. — Как ты меня нашёл? — нахмурился он.              — Сначала нашёл ребят, тех, кто последними тебя видел… Помнишь тот завал, который разделил вашу группу в лифтовом вестибюле?              Чэн медленно кивнул.              — Так вот, парни разбирали его всё то время, что спасатели добирались до башни… — продолжил рассказывать Цю.              — Тц… Я же отдал им приказ спасать людей… — недовольно цокнул Хэ Чэн, тяжело вздыхая.              — Они его выполнили, парни разделились на две группы, одна разбирала обломки, пока вторая, та, что побольше, помчалась помогать выжившим. Так что технически приказ не нарушен, — серьёзно произнёс А Цю, мягко сжав ладонь Чэна. — И потом, если бы они не сделали так, я бы вряд ли успел добраться до тебя вместе с пожарными… Мы прочесали все коридоры и офисы, пока не поднялись выше на этаж, и там добрались до ресторана… Чэн, то, во что превратилась кухня… мне даже описать это сложно… Там ничего не осталось кроме каменных обломков и тлеющего огня… Хорошо ещё, что нам почти не попадались люди по пути, мы не теряли время…              Хэ Чэн на мгновенье устало прикрыл глаза, в ответ мягко сжимая грубоватые пальцы Цю. Он почувствовал, что фаланги его пальцев все облеплены пластырями, будто тот разодрал их в кровь. Чэн нахмурился и хрипловато пробормотал, распахнув тяжёлые веки:              — Последнее что я помню… как огонь подбирался к газовым баллонам на полу кухни… Ублюдок вцепился в мою ногу, хотел, чтобы нас обоих сожрал огонь… В последний момент у меня получилось стряхнуть его и в несколько шагов оказаться дальше от эпицентра взрыва, но я уже тогда понимал, что не успею… — Чэн поджал губы, его ровный хрипловатый голос дрогнул. — Думал, больше не увижу Тяня… и тебя…              Цю шумно втянул воздух через нос.              — Я тоже думал, что тебя больше не увижу, — резко, чуть глухо произнёс Цю, опуская глаза.              Он сидел сгорбившись, будто защищаясь от того, что услышал, и от того, что чувствовал. Ладонь, сжатая в пальцах Чэна, едва уловимо вздрогнула — или это сам Цю дрожал, не разобрать. Голос его прозвучал глухо, почти осипшим:       — Когда мы нашли тебя… Чэн… там среди завалов только одна рука виднелась… Я узнал тебя по часам… А потом я бросился откапывать тебя и спасатели… тоже подключились, — он запнулся, рвано утерев выступившую испарину на лбу свободной рукой и севшим голосом продолжил. — Когда пожарные добрались до тебя, ты лежал так тихо, без сознания… вся голова была в крови. Меня… будто кто-то изнутри ударил. Я даже думать не мог. Пока тебя наконец не вытащили из-под плиты. Ты едва дышал, приди мы на пару минут позже, задохнулся бы от дыма или если бы стеллаж, которым тебя частично придавило, прогнулся под весом обломков, тебя бы просто раздавило… — тяжело выдохнул Цю. А потом я только шагал и шагал, будто в туннеле. Вытаскивал тебя на носилках, помогая спасателям, тащил, сам не знаю как… будто на автомате.              Он затих. Сглотнул.              — И Тянь… — добавил он, уже тише. — Он был таким потерянным… без тебя. Как будто всё вокруг рассыпалось. Как будто дышать забыл, когда врач сказал, что ты, вероятно, уже не очнёшься… Слишком маленький шанс.              Чэн с усилием повернул голову, чтобы взглянуть на него. В его уставшем взгляде была благодарность, пронзительная, не громкая, но наполненная до краёв, и что-то ещё непривычно мягкое. Что-то, что он уже видел раньше в этих серых глазах. Чэн медленно выдохнул:              — Ты не перестаёшь меня удивлять…              Цю пожал плечами, мотнул головой — неловко, упрямо, будто отмахивался:              — Хватит, я не герой, ясно? Я просто… делал, что должен.              — Нет, — твёрдо произнёс Чэн, голос его был хриплым, но уверенным. — Ты каким-то необъяснимым мне образом преодолеваешь… непреодолимое… Лезешь туда, где, казалось бы, всё уже кончено, и вытаскиваешь меня, полуживого, тащишь через всё здание, потом до больницы… и Тянь… — Чэн замолчал, приподняв кислородную маску к лицу. Немного подышав в неё, он отнял её от лица и, передохнув, продолжил. — Ты был ему опорой. И это… важно. Это больше, чем ты думаешь. Он нуждался в тебе.              Цю на миг замер, словно что-то внутри него качнулось — в ту сторону, о которой он сам не любил думать. Лицо его чуть потеплело, взгляд стал мягче. Он чуть крепче сжал ладонь Чэна, но тут же отпустил, будто боялся показать больше, чем хотел.              — Ладно, — буркнул он, отводя взгляд. — Всё равно ты ещё слаб, хватит разговоров. И без того язык себе чуть не сломал, пока искал тебя. Отдохни.              — Не приказывай мне, — фыркнул Чэн, но уголки его губ дрогнули в уставшей улыбке. — Погоди… последнее, расскажи про глав… напарника Виндекса… и ещё, когда ты вытаскивал меня, не видел его тело?              Цю сжал губы, взгляд его стал жёстче, тень вновь легла на лицо. Он молчал чуть дольше обычного, прежде чем заговорить — не сразу, как будто подбирал нужные слова.              — Господин Юн Цзянь, Фэн Ву, Фа Лианг, Цао Джинг — в порядке, все с ранениями, но их жизням ничего не угрожает. Ху Кианг и Лю Лей погибли… Напарника Виндекса я нашёл в комнате видеонаблюдения, — наконец выдохнул он, приглушённо. — Экс выдал себя… на самом деле почти счастливая случайность свела нас… Я просто решил поверить предчувствию… и повезло… Потом прозвучал первый взрыв, который произошёл в зале торжеств, где как раз был ты и остальные. Обломки перекрытия частично заблокировали дверь комнаты, в которой мы с ним находились. Он напал сразу, как понял, что его личность раскрыта… Крысой оказался Цай Мву, входящий в ближний круг главы тигриных когтей Фа Лианга. Он убил охранников, когда понял, что в ловушке, а потом напал на меня. Мы сцепились и через несколько минут прозвучал взрыв. Когда мы выбрались из комнаты видеонаблюдения, я преследовал его по пятам… На это ушло много времени, гад был изворотлив и опытен. Много лет мне не попадался столь серьёзный противник… Пока в зале торжеств разгоралась бойня, и затем проследовала серия взрывов, он всё убегал дальше наверх, а не вниз… где был выход. Оказалось, их план с Виндексом заключался в том, чтобы после учинённого хаоса убраться оттуда на вертолёте, который ждал их вместе с пилотом. Когда Экс добрался до «птички», пилот запаниковал под моим обстрелом. Я видел, что Экс не хотел улетать, угрожал пилоту, чтобы садился… Экс не хотел улетать без него… У меня сложилось странное чувство, когда мы дрались… словно эти двое — больше, чем просто босс и подчинённый… Когда они говорили по рации, Виндекс за него переживал, когда услышал, что тот ранен… как будто они…              — Друзья? — Чэн озвучил общую догадку.       — Я не знаю, друзья, соратники, союзники… всё вместе. Он не просто слепо за ним шёл, он был глубоко ему предан, понимаешь? Когда Экс орал на того пилота, он был в отчаянии…              Цю встал, прошёл пару шагов от кровати, облокотился на подоконник, глядя в туманное утро за окном. Свет от прикроватной лампы едва касался его силуэта, создавая тонкую, ломкую границу между тем, кто он есть, и тем, через что прошёл.              — В общем… я не позволил Эксу уйти. Вертушка рухнула на крышу… от неё остались лишь обуглившиеся головёшки. Так что его тело я видел. Там же на крыше велась эвакуация людей на других вертолётах, я подошёл к пожарным и связался по их рации с нашими людьми. А от них уже узнал, что господин Веймин ищет тебя и не может найти. Дальше ты знаешь… Когда мы тебя вытащили, тлеющий пожар под обломками стал стремительно разгораться, у командира просто не было времени искать ещё и того подонка… — Он на секунду прикрыл глаза. — Пожар был слишком сильный, дым густой. Даже если бы он выжил после взрыва, его всё равно бы не спасли.              — Его тело…? — Чэн чуть поднял голову, в голосе дрогнула осторожная надежда, будто он всё ещё надеялся, что хотя бы этого Цю не видел.              — Пожарный инспектор несколько часов назад доложил господину Цзяню, что в том помещении откуда мы ушли, была такая высокая температура, что даже костей не осталось бы. После разбора завалов коллеги пожарного инспектора с судмедэкспертами нашли следы человеческой ДНК, которой нет ни в одной из полицейских баз. — Цю вздохнул, устало, сухо. — Ты сказал, что вас там было двое. Всё свидетельствует о том, что он мёртв.              Хэ Чэн молча слушал, глядя в потолок. Лицо его оставалось почти непроницаемым, но глаза… глаза медленно потускнели, будто огонь, горевший внутри, съело тление.              — Вот и всё, — глухо сказал он больше себе. — Его игра закончилась.              Цю медленно вернулся к кровати, но не сел. Стоял рядом, глядя на Чэна сверху вниз, руки снова сжал в кулаки. Слова, кажется, упирались где-то в горле.              — Я не знаю, за что он мстил Хэ, — заговорил он чуть позже. — Вся его жизнь была потрачена на месть, он жил целью — уничтожить нынешних глав Триад и как можно больше их людей… И до конца шёл к её достижению. Это… наверное, всё, что можно сказать.              Чэн медленно кивнул и задумчиво произнёс:              — Когда мы сцепились с ним… ещё в ресторанном зале, он сказал, что Хэ участвовали в другой бойне… Не в той, что была в храме.       Цю глубоко задумался, замолчав на какое-то время, а потом тихо произнёс:              — Мда-а… когда ты окрепнешь, попробуем ещё раз прошерстить ваш архив, возможно, мы что-то упустили… А пока отдыхай, — Цю устало вздохнул, присаживаясь на стул. — Мне, к сожалению, придётся отвезти Тяня в морг на опознание. — Би заметил встревоженный и удивлённый взгляд Хэ Чэна и поспешил его успокоить. — Он должен подтвердить личность Сун Фенга… Мои люди слегка перестарались, пытаясь проникнуть глубже в основное убежище Уробороса и используя на нём все те методы, которые ублюдок испытал на Тяне… — холодно пояснил он. — Я хочу сегодня закончить с этим, чтобы потом не беспокоить твоего брата по этому делу. Думаю, когда он своими глазами убедится, что один из его мучителей мёртв, Тянь наконец будет спать спокойно.              — Хорошо.              Пальцы Хэ Чэна едва заметно дрогнули на одеяле. Он отвёл взгляд в сторону, в тусклую глубину палаты. И снова стал молчалив.              Цю помедлил ещё, потом тихо, почти не дыша, добавил:              — Мне пора. Я загляну позже, — Цю-гэ опустил ладонь на его руку и мягко сжал пальцы.              Он ушёл почти так же бесшумно, как и вошёл. Дверь за ним захлопнулась глухо, почти неощутимо. В палате вновь воцарилась тишина, нарушаемая только размеренным писком медицинского оборудования и дыханием Хэ Веймина, дремлющего на диване.              Чэн остался один. Некоторое время он просто лежал, не шевелясь. Затем медленно повернул голову к окну. Серое утро всё ещё тянулось за стеклом, и казалось — ему не будет конца. Всё будто застыло, замерло в этой промежуточной точке: между сном и явью, жизнью и её краем. В палате снова стало тихо. Хэ Чэн на миг позволил себе расслабиться. Окно подрагивало от ветра, и серое утро за стеклом оставалось таким же глухим, как и час назад. Он слегка повернул голову, вслушиваясь в мерное дыхание отца. Всё-таки старик не ушёл. Остался. Как ни странно.              Он думал о Тяне. Мысли невольно возвращались к тому, как тот уснул, положив голову на его одеяло. Каким измождённым было его лицо. Сколько дней его мучала бессонница? Даже сейчас его мучил кошмар… К дрожащим пальцам, к тому, как сдерживал себя — с той беззвучной болью, что не закричит, но застывает внутри, как лёд. Как крепко сжимал его руку, будто боялся, что тот исчезнет, стоит только отпустить.              Он стал другим. Повзрослел. И, быть может, именно это пугало Чэна больше всего. Не боль, не ожоги, не почти пережитая смерть — а вот этот взгляд Тяня, в котором больше не было детской уверенности в том, что взрослые справятся.              И Чэн понял: этот ребёнок стал взрослым слишком рано. Сначала он потерял мать, потом, спустя восемь лет, его похитили и почти замучили до смерти… Сколько раз он впадал в отчаяние, когда не знаешь, наступит ли завтрашний день? Он не должен был знать, каково это — чувствовать беспомощную дрожь и вытекающую из тела кровь… Не должен был бояться за чужую жизнь, ждать у палаты, не дышать. Но он прошёл через всё это. И выстоял. Потому что Шань… этот рыжий мальчишка был рядом. Пусть и грубый, угловатый, но… честный. Настоящий. Потому что младший Цзянь И, глуповатый и смешной… и молчаливый Чжэнси… и Цю — тоже. «Он не один», — подумал Чэн. И впервые за долгое время — это успокаивало.              Этот Мо Гуань Шань был рядом тогда, когда сам Чэн не мог. Не просто «был» — держал на себе их обоих. Не из жалости. Не из долга. Просто потому, что не мог иначе. Потому что, несмотря на все свои углы, злость, колючесть и боль, он всегда был таким — человеком, на которого можно опереться, когда всё рушится. Кажется, сейчас Чэн по-настоящему понимал младшего брата. Потому что чем-то этот колючий Шань напоминал ему Цю в юности. Он насмешливо хмыкнул. «Их любовь — больше них самих… Интересно, замечают ли они это?»              Похоже, что отношения Тяня и Шаня — это война сильных характеров, из-за неумения уступать… Но, вроде как, эти двое учатся идти на компромисс… Невольно вспомнились строки из песни: «… Первая любовь была слепа, первая любовь была как зверь. Ломала свои хрупкие кости, когда ломилась сдуру в открытую дверь.»              И сейчас, лёжа в тишине палаты, Чэн впервые за долгое время позволил себе почувствовать… облегчение. Не из-за того, что выжил. А потому что тот, кто остался, стал настоящим плечом для Тяня. Потому что этот рыжий пацан, частенько избитый, с хмурым лицом и сбитыми костяшками на руках, вечно весь в пластырях, всё же держит его брата на плаву.              И, возможно, именно ему теперь придётся отдать самое главное.              Чэн медленно выдохнул. Усталость накрыла, как тёплая вода — не страшная, не удушающая, скорее, как уютное, мягкое покрывало. Он закрыл глаза, проваливаясь в спокойный сон.