Wolf in a Cage

      Я больше ни в ком не ищу теплоты,

пусть даже стою на грани.

Ведь в мире никто не умеет, как ты —

ни греть,

ни любить,

ни ранить.

            Огромный чёрный лимузин с тонированными стёклами мягко покачивался на ночных улицах Ханчжоу. Внутри горела приглушённая фиолетовая подсветка, превращая салон в аквариум, наполненный тенями и бликами. Кожаные сиденья длинных диванов были расставлены по периметру, на них можно было сидеть лицом друг к другу, пить, смеяться и невзначай касаться коленями чужих коленей.              Шань сидел в углу, прижавшись плечом к Тяню, и чувствовал, как вибрация двигателя передаётся его телу. В руке он держал стакан с чем-то янтарным, сладким и обжигающим одновременно, кажется, виски с колой, но вкус алкоголя почти не чувствовался за щедрой порцией сахара и льда.              — Давай, Мо, не отставай! — крикнул Сяо Гэн с противоположного дивана, вскидывая свой стакан.              Сяо Гэн — высокий, широкоплечий, с вечно взлохмаченными волосами и хитрой улыбкой был душой компании. Он сидел, развалившись между двумя девушками в коротких платьях, и одной рукой обнимал ту, что слева, а второй ту, что справа. И те, кажется, были совсем не против.              — Я пью, — огрызнулся Шань, делая глоток. Жидкость обожгла горло, и он закашлялся.              Тянь, сидевший рядом, хмыкнул и похлопал его по спине.              — Не торопись, — сказал он тихо, наклоняясь к самому уху, чтобы перекричать музыку, лившуюся из динамиков лимузина. — Мы только начали.              — Я в порядке, — прохрипел Шань, вытирая губы тыльной стороной ладони.              Цзянь И, сидевший напротив, уже успел прикончить свой второй стакан и теперь активно жестикулировал, рассказывая какую-то историю Чжань Чжэнси, который слушал его с терпеливой, чуть насмешливой улыбкой. После очередной удачной шутки и под смех присутствующих, И, легкомысленно посмеиваясь, уложил свои ноги на колени Чжэнси, и тот не возражал. Даже поглаживал иногда, рассеянно, будто сам не замечая.              — Воспользуюсь твоими коленками, друже. Ноги просто отваливаются после тех танцев.              — Ты ж не девчонка, не на каблуках, — с ухмылкой сказал Сяо Гэн, заметив этот жест.              — Пусть отдыхает, — пожал плечами Чжэнси, не убирая руки. — Мы и в этом клубе планируем зажечь.              — Гэн, отстань от них. Они реально классно зажигали на танцполе, — дружелюбно хлопнув по плечу парня, проворковала одна из девушек, сидящая рядом с Гэном, её подруга согласно закивала и засмеялась.              — Тогда оторвёмся по полной! — расслабился баскетболист, прижимая за плечи обеих девушек к себе.              Тянь с Шанем переглянулись, девушки засмеялись. Сяо Гэн отсалютовал стаканом.              Лимузин свернул с центральной улицы, и окна залило неоновое свечение, сначала розовое, потом синее, потом снова розовое. Музыка стала громче. Она доносилась уже не из динамиков машины, а снаружи, тяжёлая, пульсирующая, с басами, от которых вибрировало во всём теле.              — Ну, что господа и дамы, мы прибыли, — объявил Сяо Гэн, выглядывая в окно. — Добро пожаловать в «Мидгард», ребята.              Машина остановилась. Шань выглянул в тонированное стекло и на секунду забыл, как дышать. Здание было огромным, несколько этажей чёрного блестящего стекла и бетона, подсвеченных снизу агрессивными красными прожекторами. Вход напоминал пасть гигантского зверя: широкая арка с неоновой вывеской, на которой горело название клуба, стилизованное под скандинавские руны, почти нечитаемое. Над входом висели две огромные люстры, но не хрустальные, а сделанные из переплетённых металлических труб, с которых свисали лампочки накаливания — тусклые, создающие ощущение заброшенного завода, в который музыка вдохнула жизнь. Очередь тянулась вдоль фасада, человек пятьдесят, не меньше. Девушки в таких коротких платьях, что Шаню становилось холодно от одного взгляда на них, парни в расстёгнутых рубашках, с золотыми цепочками на шеях, с сигаретами в пальцах, со скучающими, но при этом хищными лицами. Они толпились за красными бархатными лентами, которые удерживали массивные металлические стойки. У входа стояли охранники, двое, если не считать того, что сидел внутри будки. Грузные, с короткими стрижками, в чёрных костюмах и с гарнитурами в ушах.              — Нам туда? — спросил Чжань Чжэнси, с сомнением глядя на очередь.              — Не в эту жизнь, — усмехнулся Сяо Гэн, проворно выбираясь из лимузина. — Идите за мной и ничего не говорите.              Их компания из двенадцати человек высыпала на тротуар. Тянь поправил пиджак, Шань машинально провёл рукой по волосам. Девушки поправили платья, подтянули бретельки. Цзянь И, шатаясь, попытался надеть ботинок, который снял в машине, и чуть не упал, Чжэнси поймал его за локоть.              — Ты вообще ходить умеешь? — спросил он беззлобно.              — Пока да, — кивнул И. — Но через час не гарантирую.              Сяо Гэн подошёл к главному охраннику, здоровенному мужчине с бритой головой и шрамом над бровью и что-то сказал ему на ухо. Коротко, без улыбки. Протянул руку, Шань заметил, как из ладони Гэна в ладонь охранника перекочевали сложенные купюры. Быстро и незаметно. Рыжий хмыкнул себе под нос, думая о том, что все проблемы в этой жизни решались примерно одинаково. Лицо охранника чуть расслабилось.              — Проходите, — кивнул он, отодвигая бархатную ленту.              Очередь загудела. Кто-то возмущённо выкрикнул что-то неразборчивое, кто-то просто завистливо проводил их взглядами. Но никто не полез драться, не с такими грозными охранниками. Как только они вошли в дверь, мир словно перестал существовать, будто они перешли незримую границу. Музыка ударила в грудь, не в уши, а именно в грудь, в живот, в кости. Тяжёлые низкие басы, от которых всё внутри начинало вибрировать, смешивались с электронными битами и женским вокалом, таким высоким и искажённым, что он казался голосом пришельца из другого измерения. Звук был везде, он просачивался сквозь кожу, заставлял кровь быстрее бежать по венам, заставлял сердце биться в унисон с битом. В зале царил полумрак. Единственным источником света были софиты, десятки, сотни софитов, висящих под потолком на стальных конструкциях. Они вращались, меняли цвета, били лучами прямо в глаза, выхватывали из темноты то чью-то руку, поднятую в танце, то блестящую прядь волос, то чью-то улыбку, полную безумия и свободы. У некоторых девушек и парней на лицах, оголённых животах и руках ярко светились неоновые узоры — линии, точки и причудливые рисунки, нанесённые светоотражающей краской, которые вспыхивали в ультрафиолетовом свете, как живые. Неон — кислотно-зелёный, ядовито-розовый, синий, как разряд электричества — тёк по стенам, по полу, по лицам, превращая танцующих в инопланетян.              Толпа двигалась как единый организм, сотня тел, сплетённых в ритме. Руки тянулись вверх, бёдра покачивались, головы запрокидывались. Люди здесь не разговаривали, они кричали, но их крики тонули в музыке. Они не смотрели друг на друга, они были заняты танцем, собой, моментом. Пот стекал, смешивался с глиттером на лицах, с блёстками с платьев, с капельками жидкости из стаканов, которые кто-то поднимал над головой, приветствуя особенно удачный бит. Ближе к центру зала, на возвышении, стоял диджей — худой парень в чёрной майке и мотоциклетном шлеме, поверхность которого служила экраном: по ней вспыхивали и пробегали пиксельные цветные узоры и анимации, меняясь в такт музыке, словно живое цифровое лицо. Его руки летали над пультом, касаясь кнопок и фейдеров с такой скоростью, что уследить было невозможно. Позади него на огромном светодиодном экране пульсировал абстрактный узор в виде фиолетовых и оранжевых линий, которые извивались и сталкивались, рождались и умирали в такт музыке.              — Нихуя себе, — восхищённо выдохнул Цзянь И, озираясь по сторонам. Его светлые глаза горели, в них отражались неоновые вспышки.              — Это только начало, — крикнул Сяо Гэн, торжествующе улыбаясь, и потянул их за собой вглубь.              Зал простирался вширь и вдаль. Чем дальше они шли, тем больше открывалось зон — каждая со своей атмосферой, светом и звуком. Справа, у стены, стояли высокие чёрные, металлические, барные столики с подсветкой снизу. За ними на высоких табуретах сидели парами и компаниями, пили что-то из одинаковых стаканов, наклонялись друг к другу, чтобы перекрикнуть музыку. Между столиками сновали официантки в едва прикрывающих тела нарядах — кожа, сетка, блёстки, стразы на ключицах. Они несли подносы с коктейлями, не проливая ни капли, хотя толпа то и дело толкала их. Одна официантка несла в руках поднос в форме палитры для красок, и в каждой ячейке стоял алкогольный шот, около тридцати стеклянных стопок всевозможных цветов. Ребята удивлённо уставились на их содержимое, и не отрывали взглядов до тех пор, пока девушка не скрылась в толпе.              Дальше, в зоне, отделённой низкой перегородкой из матового стекла, стояли низкие, чёрные, кожаные диваны, а на них курили кальяны. Тонкие, изогнутые трубки поднимались к потолку, и от них тянулись вверх струйки дыма, сладкого, с запахом яблока и мяты. Дым стелился по полу, смешивался со светом софитов, делал воздух густым и почти осязаемым. Какой-то парень лежал на диванах, положив голову на колени соседки, рядом расположились их друзья, прислонившись друг к другу плечами, и смотрели на танцпол отстранённо, как на кино. А затем Шань увидел джакузи. Оно стояло в углу, окружённое низкой сценой, на которую вели две ступеньки. Подсветка внутри меняла цвета — синий, красный, зелёный, и вода в нём кипела и пенилась, подсвеченная изнутри. В джакузи сидело пятеро человек. Парни и девушки. Девушки были без лифчиков — их груди, мокрые, блестящие, покачивались в такт движениям, и никто не пытался это скрыть. Одна из них, с короткими чёрными волосами и ярко-красными губами, тянулась к бокалу с шампанским, стоявшему на бортике, и её грудь касалась плеча парня, сидевшего рядом. Тот блаженно улыбался. Гладил её по спине. И всё это выглядело настолько обыденно, будто это было нормально — сидеть в джакузи посреди ночного клуба, полуголым, под взглядами сотен танцующих. От них исходил влажный, горячий пар, контрастирующий с ледяным воздухом кондиционеров. Шань почувствовал, как лицо заливает жар, и поспешил отвернуться.              — Нравится? — спросил Тянь, заметив его реакцию, и в голосе его послышалась усмешка.              — Там… они… — Шань запнулся.              — Добро пожаловать во взрослую жизнь, — философски заметил Тянь, пожимая плечами. — Хочешь выпить?              Но Шань уже смотрел дальше. Потому что в глубине зала, в зоне, где была приглушенная подсветка, стояли пилоны. Три. На невысоких сценах, подсвеченных снизу красным, танцевали девушки. Их движения были медленными, текучими, они обвивали пилоны ногами, вращались, замирали вверх ногами, и их длинные волосы касались пола. На них почти ничего не было, крошечные трусики, бюстгальтеры со стразами, иногда прозрачные накидки, которые летели в стороны при каждом вращении. Их тела блестели от масла или пота, и каждый мускул, каждая косточка выделялись в свете софитов. Они были красивыми, почти нереальными, как модели. И лица у них были спокойными, почти скучающими, будто всё это было просто работой. Шань смотрел на них, и в голове его смешалось всё — неон, бас, запах кальяна и алкоголя, тепло тела Тяня, прижавшегося к его боку. Пространство будто дышало и раскачивалось, пульсируя в своём хаотичном, необузданном ритме.              — Гэн, ты куда нас привёз? — прокричал Цзянь И, но в его голосе не было страха, только восторг.              — В лучшее место в городе, братан! — отозвался Гэн, уже тянущий девушку за руку к барной стойке. — За мной!              Барная стойка была гигантской, метров двадцать в длину, из чёрного мрамора, подсвеченного снизу голубым. За ней работали трое барменов в белых рубашках с закатанными рукавами. Их руки летали над шейкерами, бутылки вращались, разноцветные жидкости смешивались в стаканах, украшенных дольками лайма, вишенками, зонтиками. Алкоголь лился рекой, кто-то заказывал шоты, выпивал их залпом и стучал стаканом по стойке, кто-то тянул коктейли через трубочку, глядя в потолок, кто-то просто смешивал в своём стакане всё, что попадалось под руку, и запивал колой.              — Что будете? — крикнул бармен, заметив компанию.              — Всем по «Мидгард спешл»! — заказал Сяо Гэн, кидая на стойку карту. — И ваши фирменные шоты!              Бокалы появились мгновенно — высокие, с синей жидкостью, которая мерцала в черноте. Шоты по одному на каждого, прозрачные, с чем-то обжигающим.              — За нас! — провозгласил Гэн, поднимая стопку.              — За нас! — заорали все хором, и Шань вместе со всеми опрокинул в рот обжигающую жидкость.              Она потекла по горлу, по пищеводу, разлилась теплом по всему телу. Стало словно легче. Напряжение отпустило. Тянь взял его за руку и втянул в гущу танцующих. Музыка забилась в уши, софиты ослепили, толпа обняла их со всех сторон горячими, влажными телами.              — Давай, Малыш Мо, — сказал Тянь.              И они танцевали. Не так, как час назад на выпускном, неловко и неумело, а как-то иначе, по-новому, отпустив себя. Тянь вёл и Шань следовал за ним, чувствуя, как алкоголь и музыка делают своё дело, как исчезают границы между ними, между «можно» и «нельзя», между тем, что подумают другие, и тем, что чувствуешь ты.              Где-то рядом двигались Цзянь И и Чжэнси. И уже снял пиджак и оставил его где-то, Чжэнси, кажется, вообще не переставал улыбаться. Девушки из их компании прижались к парням из баскетбольной команды, и теперь их платья казались единственным, что разделяло их. Сяо Гэн уже обнимал обеих своих спутниц, и все трое двигались в едином ритме. Неон пульсировал. Биты дробили воздух. Кто-то рядом потянул Шаня за руку — это оказалась девушка с зелёными волосами, в платье-сетке, с блестящими глазами. Она крикнула «Потанцуй со мной!». Тянь мягко, но настойчиво отвёл её руку.              — Он занят, — сказал он.              Девушка пожала плечами и исчезла в толпе.              — Я занят? — усмехнулся Шань.              — Теперь да, — ответил Тянь, прижимая его к себе.              Вдалеке, на одной из сцен, стриптизёрша обвилась вокруг пилона, как змея, и замерла вверх ногами, её волосы рассыпались по полу, а отсветы софитов заплясали на её обнажённых рёбрах. В толпе зааплодировали, и кто-то кинул на сцену купюру. Музыка пульсировала, заставляя время то растягиваться, то сжиматься в тугой, вибрирующий комок. Шань уже потерял счёт минутам. Они слились в один бесконечный танец света, звука и движений. Казалось, они танцуют вечность. Или всего несколько минут. Он не мог сказать точно. Тянь касался его талии, его пальцы скользили, иногда задерживаясь чуть дольше, чем нужно, крепко, уверенно, но без той собственнической жёсткости, которая иногда проскальзывала в их отношениях. Сейчас он просто был рядом. Вёл. Не давал потеряться в этой пёстрой, безумной толпе, где каждый искал своего — кого-то — поцелуя, приключения, забвения.              — Устал? — прокричал Тянь, наклоняясь к самому уху. Его взгляд был немного захмелевшим и мягким.              Шань покачал головой, хотя ноги действительно начинали гудеть. Но останавливаться не хотелось. В этом танце, в этой музыке, в этом полумраке, где лица окружающих расплывались в цветные пятна, он чувствовал себя странно защищённым. Как будто никто не мог до него добраться, никто не мог причинить боль, никто не мог осудить. Только Тянь рядом и музыка. И этот бесконечный неон, стекающий по стенам, как жидкое стекло.              Где-то рядом Сяо Гэн уже успел заказать новую порцию шотов, и теперь их компания стояла полукругом у барной стойки, опрокидывая в себя ярко красную жидкость, одну за другой. Девушки визжали, парни хлопали друг друга по спинам, и в этом было что-то первобытное, освобождающее.              — Рыжик, иди сюда! — Цзянь И вынырнул из толпы, красный, мокрый, с сияющими глазами. Он схватил Шаня за рукав и потащил к барной стойке. — Ты должен это попробовать!              — Что именно?              — Всё! — И ткнул пальцем в сторону длинного ряда разноцветных бутылок. — Там делают коктейль, который горит! Представляешь? Горит! Я такого никогда не видел!              Чжэнси, следовавший за И с видом уставшей, но счастливой няньки, закатил глаза.              — Он уже третий заказывает, — сообщил он Шаню, понижая голос. — Я начинаю беспокоиться.              — Он просто веселится, — отмахнулся Шань, хотя сам чувствовал, как алкоголь приятно расслабляет мышцы, делает язык чуть более развязанным, а мысли плавными и текучими, как вода.              — Веселиться — это одно, — вздохнул Чжэнси. — А заказать коктейль, который поджигают, и попытаться его потушить собственным дыханием — это другое.              Шань громко рассмеялся, запрокидывая голову, и поймал на себе взгляд Хэ Тяня. Тот стоял в паре метров, прислонившись к стойке, и смотрел на него с лёгкой, тёплой улыбкой. В его руке был стакан с чем-то тёмным, почти чёрным — виски, наверное, или ром. И он не пил, просто держал гранённый стакан, крутил в пальцах, глядя на Шаня через толпу, через неон, через десятки танцующих тел.              — Ты чего не пьёшь? — спросил Шань, подходя ближе.              — Да вот, любуюсь, — просто ответил Тянь. — Ты так редко смеёшься. А когда смеёшься так… я хочу запомнить каждый такой момент.              — Ты сегодня хочешь запомнить всё, — иронично усмехнулся Шань, забирая у него стакан и делая глоток.              Виски оказался горьким, тёплым, с древесными нотками. Шань поморщился, но не отдал стакан обратно.              — Как ты можешь это пить?..              Тянь усмехнулся, рассматривая Шаня так, как будто разглядел в нём ещё одну новую грань.              — Нормально, этот неплохой… Правда, тот, что заказывает брат к себе домой намного лучше.              Шань кивнул и сделал ещё один глоток. Губы Тяня расплылись в знакомой улыбке, игнорируя то, как Мо морщился от вкуса, и ответил на предыдущий комментарий:              — Потому что сегодня особенный вечер, — сказал Тянь, наблюдая, как Шань пьёт из его стакана. — Такое не повторяется.              Кто-то из баскетбольной команды, Гуаньшань не запомнил имени, кажется, Цзэ, позвал всех на диваны, в зону кальянов. Толпа задвигалась, перетекая из одного конца зала в другой. Музыка не стихала, наоборот, становилась всё громче, всё агрессивнее, будто клуб разгонялся перед главным событием ночи. На диванах было мягко. Слишком мягко. Шань опустился на чёрную кожу и почувствовал, как ноги сами собой вытягиваются вперёд, как тело обмякает, как веки становятся тяжёлыми. Рядом с ним опустился Тянь, так близко, что их бёдра соприкоснулись. И никто, кажется, не обратил на это внимания. Кальян пошёл по кругу. Шань никогда не пробовал кальян, только видел, как это делают другие. Тянь взял трубку первым, сделал глубокую затяжку, и дым, терпкий, сладкий, с запахом яблока и корицы, вырвался из его губ тонкой струйкой. Уголёк затлел на фольге с чашей с табаком. По нему прокатывались золотистые всполохи, которые притягивали осоловелый взгляд Рыжего, гипнотизируя его.              — Будешь? — спросил он, протягивая шланг.              Шань вздрогнул, будто опомнившись от наваждения, поколебался секунду, потом взял. Губы коснулись мундштука, пластикового, прохладного, и он сделал вдох. Тёплый, сладкий, почти невесомый дым заполнил лёгкие. Он не обжигал, как сигарета, скорее обволакивал. Шань выдохнул, и облачко пара растворилось в полумраке, смешалось с неоном, с музыкой, с чужими голосами. Голова закружилась сильнее. Мо, кашлянул, отнимая мундштук от губ.              — Нравится? — спросил Тянь, глядя на него.              — Не знаю ещё, — честно ответил Шань, передавая трубку дальше. — Странное ощущение. Как будто… всё стало немного медленнее.              — Это эффект, — кивнул Тянь. — Он пройдёт.              — Жалко, — выдохнул Шань и сам удивился своему ответу.              Тянь тихо засмеялся, звука было не слышно и Шань ловил этот смех одними глазами. Рука Тяня, лежавшая на диване между ними, чуть сдвинулась, коснулась мизинца Шаня. Маленький жест, незаметный для посторонних. Но Шань почувствовал его всем телом, как электрический разряд, пробежавший от пальцев до самых кончиков волос.              — Ты такой… — начал Тянь, поглядывая на Мо ласковым, изучающим взглядом и замолчал.              — Какой?              — Расслабленный. Я тебя таким редко вижу. Мне нравится.              Шань хотел ответить какой-нибудь колкостью — по привычке, потому что с тем, какая у него заебаная жизнь, со всеми проблемами и заботами, которые на него так услужливо с щедростью вываливала судьба, будешь тут расслабленным. Но Тянь смотрел на него так спокойно и мирно, что желание огрызнуться растаяло так же быстро, как и появилось. Язык слушался хуже, а мысли текли слишком медленно. Вместо этого он просто улыбнулся. Тепло. Искренне.              — Мне самому нравится, — признался он. — Но завтра, наверное, будет стыдно.              — Завтра будет похмелье, — поправил Тянь. — А стыдно будет послезавтра.              — Ты-то всё знаешь, да?              — Ну, не всё, конечно, — Тянь покачал головой, и в его серых глазах, подсвеченных розовым неоном, блеснуло что-то похожее на грусть. — Но кое-что.              Рядом, на соседнем диване, Цзянь И уже успел заказать новый кальян с арбузом, как он объяснил, потому что «арбуз — это лето, а лето — это свобода». Чжэнси молча протянул ему влажную салфетку, вытирая с его щеки след от блеска для губ. Откуда он взялся на лице И, никто не спрашивал. Сяо Гэн куда-то исчез вместе с обеими девушками, которые сидели рядом с ним в лимузине. Исчез тихо, незаметно, как будто их и не было.              — Гэн ушёл? — спросил Тянь у парня из своей баскетбольной команды, сидевшего напротив.              — Ага, — тот понимающе кивнул. — У них там… приватная зона. Не спрашивай.              Хэ Тянь не стал спрашивать. Он уже понял, что в этом клубе были места, куда лучше не соваться, если не готов к тому, что увидишь. Юноша снова глубоко затянулся, выпуская клуб дыма в сторону, и мельком глянув на бар.              — Хочешь ещё выпить? — спросил Тянь, наклоняясь к Шаню. От него пахло виски, кальяном и чем-то ещё, чем-то своим, таким родным и знакомым, что выделяло его из толпы.              — Хочу, — сказал Шань и добавил, — Но только если ты со мной.              — А куда я от тебя денусь? — усмехнулся Тянь, поднимаясь и протягивая ему руку. — Пошли.              И стоял, прислонившись к спинке дивана, и его светлые, смеющиеся глаза смотрели куда-то в потолок, где вращались софиты, оставляя за собой длинные, мерцающие следы. Чжэнси сидел рядом, не сводя с него взгляда, и в этом взгляде было столько нежности, что Шаню стало немного не по себе. Как будто он подглядывал за чем-то слишком личным, слишком интимным.              — Пойдём, — сказал Тянь, перехватив его ладонь.              Они медленно двинулись к бару, потому что толпа была плотной, а музыка оглушающей. Кто-то задел Шаня плечом — парень в кожаной куртке, с серебряной цепью на шее, который извинился, даже не обернувшись. Шань с удивлением осознал, что его это не задело. Ещё полгода назад он бы окликнул его, нарываясь на драку. Тогда его переполняло такой безудержной злостью, что он мог вспыхнуть из-за любого неосторожного слова… А сейчас ему было безразлично. Мо вздохнул, продвигаясь с Тянем дальше.              У барной стойки их уже ждал сюрприз. Цзянь И, сидя на высоком барном стуле, сидел, обхватив руками стакан с чем-то оранжевым, и с выражением глубочайшей задумчивости на лице смотрел на свои колени.              — Я думаю, — сказал он, когда Шань и Тянь подошли, — я думаю, что всё это не зря.              — Что именно? — спросил Тянь, усаживаясь рядом.              — Всё, — широким жестом обвёл зал Цзянь И. — Школа, экзамены, бессонные ночи, нервотрёпка, всё это. Не зря. Потому что сейчас… — он запнулся, подбирая слова, — сейчас я счастлив. По-настоящему. Вы здесь, музыка, этот безумный клуб, эти огни. Я никогда не забуду этот вечер.              — Кажется кто-то уже пьян, — констатировал Чжэнси, подходя сзади и кладя руку на плечо И.              — Пьян, — согласился тот, нисколько не обижаясь. — Но это не отменяет правды. Я счастлив. И вы, — вы все — часть этого.              Шань почувствовал, как к горлу подступает ком. Он быстро сглотнул и отвернулся к барной стойке, делая вид, что изучает коктейльную карту.              — Мне то же, что у него, — сказал он бармену, кивая в сторону стакана И.              — Текила Санрайз? — уточнил бармен.              — Верно.              Бармен пожал плечами и начал смешивать ингредиенты. Тянь ничего не сказал, только смотрел на Шаня с той особенной, только ему предназначенной серьёзностью.              — Ты как? — спросил он тихо.              — Я? — Шань повернулся к нему. В глазах защипало то ли от дыма, то ли от чего-то другого. — Я тоже счастлив. Дурак. И это твоя вина.              Тянь медленно, очень медленно улыбнулся. Не той кокетливой, игривой улыбкой, которую он обычно приберегал для посторонних, а настоящей, открытой, немного уязвимой.              — Малыш, это признание?.. — сказал он.              Уши Рыжего зарделись. Перед ним поставили коктейль: высокий стакан с оранжевой жидкостью, с ярким эффектным градиентом, похожим на восход солнца и долькой апельсина на краю. Он хмыкнул, не отрицая и не подтверждая, вместо этого сделав глоток. Освежающе цитрусово. В груди стал быстро растекаться жар. И почему-то где-то глубоко зародилось желание целоваться.              В зале сменилась музыка, стала медленнее, тягучее, и толпа задвигалась иначе, более плавно, более чувственно. Пары прижались друг к другу, руки легли на талии, а лица на плечи.              — Шань, не хочешь подышать свежим воздухом? — сказал Тянь, забирая у него стакан и ставя на стойку.              — Что ты делаешь? — пробормотал Рыжий, глядя на отставленный в сторону стакан.              — Я тебе помогаю, — промурлыкал довольный мажор, слезая с барного стула.              Хэ медленно приблизился к нему, и провёл рукой по взмокшему виску, смахивая каплю пота.              — Тебе жарко.              Шань смотрел на Тяня мутными глазами, и, как на зло, услужливая память подкинула ему воспоминание о том, как они несколько часов назад танцевали на закрытой террасе. Он помнил каждую секунду того танца — тишину, луну, руки Тяня на своей талии, его дыхание на своём виске.              — Ага, — заторможено вымолвил он.              Рыжий сполз с барного стула и отправился за Тянем. Тот прокладывал путь сквозь танцующую толпу к лестнице второго яруса. Они вошли в круг света, туда, где неон смешивался с темнотой, где музыка становилась дыханием, где не было никого, кроме них. Перед собой Шань видел только широкую спину в чёрном пиджаке — идеальный крой, обтягивающий лопатки, сужающийся к талии. Блики неона, то синие, то розовые, скользили по тёмным волосам, превращая их в шелковистый шёлк. Парни миновали танцпол, где десятки тел двигались в едином ритме, поднялись по кованой винтовой лестнице, ступени скрипуче позвякивали под ногами. Воздух здесь был другим, немного прохладнее, духота первого этажа отступала, хотя музыка всё ещё пульсировала снизу, приглушённая расстоянием.              Второй ярус встречал синим светом. Лазерные лучи софитов то и дело прорезали пространство зала. Их свет струился, подсвечивая длинный коридор, по обе стороны от которого виднелись зоны для отдыха. Они прошли сквозь зал в синих тонах — стены, мебель, даже дым кальянов казались аквамариновыми, и вышли к неожиданной преграде. С потолка свисали тонкие нити — сотни, тысячи нитей. Они переливались, искрились, двигались от малейшего сквозняка, создавая ощущение, что они попали в аквариум с гигантскими медузами. Прозрачные, с голубоватым свечением, они тянулись до самого пола, образуя живую, дышащую штору. Хэ Тянь раздвинул нити руками. Они послушно расступились, пропуская их, и сомкнулись за спиной с тихим шелестом.              Площадка балкона оказалась просторной. Полумрак окутывал её, стёкла перил были полупрозрачными, в них отражались огни города и танцующие тени. Снизу доносилась музыка, но здесь, наверху, она звучала иначе, более приглушенно. У ограждения стояли люди. Кто-то курил, выпуская дым в ночное небо, кто-то разговаривал, прижимаясь друг к другу. В углу, у самой стены, пара упоённо целовалась. Девушка запустила пальцы в волосы парня, тот обнимал её за талию, и они, казалось, не замечали никого вокруг.              Тянь выбрал место у перил, подальше от других, ближе к краю, откуда открывался вид на залитый огнями центр Ханчжоу. Он медленно, почти лениво, снял пиджак и перебросил его через перила, положив на широкие металлические перекладины. Шань последовал его примеру. Пальцы чуть дрожали, когда он расстёгивал пуговицы, от волнения, от алкоголя, от того, что они снова были вдвоём. Пиджак тяжело упал на перила рядом с пиджаком Тяня.               Хэ повернулся к нему. В полумраке балкона, подсвеченного только снизу и луной, его лицо выглядело выточенным из мрамора: острые скулы, тень под нижней губой, блеск в глазах. Он провёл пальцами по галстуку-бабочке, ослабил узел плавным, красивым движением, от которого у Шаня пересохло в горле. А потом принялся за пуговицы воротничка. Две верхних. Медленно. Одна. Вторая. Ткань рубашки разошлась, открывая тонкие, изящные ключицы, с ямочкой посередине. Кожа там была бледной, почти светящейся в лунном свете, и Шань смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Ночной прохладный, влажный, воздух, с лёгким запахом озера и городской суеты, коснулся разгорячённой шеи Тяня. Тот чуть запрокинул голову, прикрывая длинные ресницы, и Шань увидел, как дрогнул его кадык, когда он сглотнул. У Мо внутри всё перевернулось.              Он вдруг остро осознал, что они стоят вдвоём на балконе, под звёздами, в двух шагах от целующейся пары, в двух этажах над безумной толпой, и что между ними расстояние в ладонь, не больше. И что он его хочет. Хочет так сильно, что кончики пальцев покалывает, а в животе разливается тягучий, горячий жар.              — Здесь лучше, — сказал Тянь, открывая глаза и глядя на него. В голосе не было вопроса, только констатация. — Свежий воздух и тише.              — Тише, — повторил Шань, чувствуя, как язык заплетается.              — Малыш Мо захмелел, — усмехнулся Тянь, но без насмешки. Скорее с нежностью.              — Немного, — признался Шань. — Но это не мешает.              — Чему не мешает?              — Соображать.              Тянь хмыкнул и отвернулся к перилам, облокачиваясь на них. Локти легли на них, пальцы сплелись в замок. Он смотрел на город, на миллионы огней, на ленту шоссе, уходящую в ночь, на небоскрёбы, сверкающие рекламой.              — Красиво, — сказал он.              — Ага, — согласился Шань, но смотрел не на город. Он смотрел на профиль Тяня. Линию носа, изгиб губ, густые ресницы, которые вздрагивали при каждом вдохе. Повисла пауза. Не неловкая, наоборот, та, которая бывает только между теми, кому не нужно заполнять тишину словами. Внизу играла музыка, кто-то смеялся, звенели бокалы. А здесь, на балконе, время текло иначе. Тянь медленно полез в карман брюк. Шань проследил за движением. Длинные пальцы, серебряные запонки с чёрным камнем, блеснувшие в свете луны. Из кармана появилась пачка сигарет — тонкая, чёрная, с золотым тиснением. Удивительно, но он нечасто курил эти мажорские сигареты. Хэ вытянул одну, ловко поднёс к губам, и одновременно с этим в его руке возникла зипповская серебряная зажигалка. Крышка открылась с характерным щелчком, сухим и звонким. Огонёк вспыхнул на секунду, осветив лицо Тяня снизу жёлтым пламенем, тени на скулах, блеск в глазах. Он затянулся. Кончик сигареты заалел, и сизый, ароматный дым потянулся вверх, к звёздам. Тянь выдохнул медленно, запрокидывая голову, и дымная струйка растворилась в ночном воздухе.              Потом он повернулся к Шаню. В серых глазах танцевали отсветы города — жёлтые, белые, красные. И что-то ещё. Что-то тёмное, глубокое, отчего у Шаня перехватило дыхание.              — Будешь? — спросил Тянь, вынимая сигарету изо рта и протягивая её Рыжему.              Обычно он давал новую — доставал из пачки, подносил зажигалку, ждал, пока Шань затянется. Но сейчас он протянул ту, что была у него во рту. Ещё тёплую от его губ. Ещё влажную. Шань мог взять её. Мог попросить свежую. Мог отрицательно покачать головой. Вместо этого он наклонился вперёд. Разница в росте была небольшой, но сейчас Тянь стоял, чуть ссутулившись, опершись на перила, и Шаню пришлось приподняться на носки — самую малость, почти незаметно. Мо перехватил сигарету губами. Прямо из пальцев Тяня. Туда, где только что были его губы.              Кончик был тёплым. Шань затянулся глубоко и резко, чувствуя, как дым заполняет лёгкие, обжигает горло, заставляет глаза слезиться. Табачный вкус смешивался с чем-то ещё — мятой, что ли, или просто с привкусом недавно выпитого алкоголя Тяня. Он медленно выдохнул, выпуская дым в лицо Хэ. Не нарочно, просто так совпало, но Тянь не отстранился. Забавно, потому что нарочно так делал он сам, желая подшутить или спровоцировать Шаня. Юноша стоял и смотрел. Взгляд его стал заворожённым, почти осязаемым. Он скользнул по лицу Рыжего, по лбу, по глазам, по губам, которые всё ещё сжимали фильтр сигареты, и задержался там, на губах, на долгую, мучительную секунду. Рука Тяня дрогнула. Пальцы, которые он только что убрал от лица Шаня, теперь сжались на перилах, костяшки побелели от напряжения. Он сглотнул.              Рыжий заметил это движение кадыка, быстрее, чем тогда, когда он расстёгивал пуговицы. Видел, как расширились зрачки Тяня, как потемнели серые глаза, как чуть приоткрылись губы, сухие, немного обкусанные, но такие близкие.              — Шань, — сказал Тянь, и голос его звучал ниже обычного, хрипловато, будто он только что проснулся или собирался сказать что-то очень важное.              — М? — Шань вынул сигарету изо рта, держа её двумя пальцами, и почувствовал, как подушечки касаются того места, где только что были губы Тяня. Влажное. Тёплое. Внутри всё сжалось.              — Ты… — Тянь запнулся, провёл языком по пересохшим губам. — Ты знаешь, что я сейчас чувствую?              — Что?              — Что если мы не прекратим, я сделаю что-то, о чём ты потом пожалеешь.              Шань смотрел на него. На этого красивого юношу в идеальной рубашке с расстёгнутым воротом, с ослабленным галстуком-бабочкой, с горящими глазами, в которых боролись желание и самоконтроль.              — С чего ты решил, что я пожалею? — сказал Шань тихо.              Тянь замер.              Секунда. Другая. Время растянулось, превратилось в резину, в карамель, во что-то тягучее и липкое, что обволакивало их обоих, не давая двинуться с места. Шума города не было. Музыки не было. Даже звёзды, казалось, перестали мерцать. А потом Тянь медленно, очень медленно поднял руку. Пальцы легли на запястье Шаня, там, где бился пульс. Сильно. Слишком сильно. Кожа Тяня была прохладной, но под ней чувствовался живой, ровный ритм — такой спокойный в сравнении с бешеным стуком сердца Шаня.              — Как оно бьётся, — почти прошептал Тянь, не отрывая взгляда от точки соприкосновения. — Учащённо…              — Это из-за тебя, — выдохнул Шань, чувствуя, как внутри что-то обрывается, падает в пропасть, освобождая место чему-то новому, жаркому, необузданному. — Всегда из-за тебя.              Прозвучало с какой-то каплей обречённости. Глаза Тяня расширились. В них мелькнуло что-то — удивление, надежда, страх. И желание. То самое, которое он так старательно сдерживал весь вечер, которое прятал за усмешками и отстранённостью, которое боролось с самоконтролем и, кажется, начинало побеждать. Шань не дал ему времени ответить. Он отвёл руку Тяня, затушил сигарету о край металлической перекладины, резко, не глядя, и переплел их пальцы. Ладонь Тяня оказалась в его ладони — прохладная, с длинными, тонкими пальцами, которые чуть дрожали.              — Пошли, — сказал Шань хрипло.              — Куда? — спросил Тянь, но в его голосе не было сопротивления. Только любопытство. И предвкушение.              Шань не ответил. Он резко потянул его за собой, почти грубо, заставляя оторваться от перил, от этого балкона с его звёздами и луной. Они прошли сквозь завесу из светящихся нитей, и она пропустила их, шелестя, как живой занавес. Музыка ударила в уши — снова громкая, пульсирующая, возвращая их в реальность клуба. Шань шёл быстро, почти бежал, не отпуская руки Хэ Тяня. Тот следовал за ним без вопросов, только пальцы сжимались в ответ, сильнее, чем нужно, будто Тянь боялся, что Шань передумает, остановится, отпустит. Они спустились с лестницы, ступени звякнули под ногами, прошли мимо танцпола, мимо пьяной пары, которая, споткнувшись, чуть не упала им под ноги. Шань запомнил. Он заметил ещё по пути на балкон — мужской туалет был где-то здесь, слева от лестницы, за колонной из чёрного стекла. Вот она. Вскоре показалась тёмная массивная дверь, с серебряной табличкой. Рыжий толкнул её плечом, втаскивая Тяня внутрь.              Помещение оказалось просторным — мраморные полы, чёрные стены, зеркала во всю высоту напротив раковин. Подсветка — холодная, синеватая, стерильная. Пахло дезинфекцией, дорогим мылом и чем-то сладким — возможно, чьими-то духами. У раковин стояли двое — парень в расстёгнутой рубашке поправлял причёску, глядя в зеркало, и его друг, который лениво опирался на стену и что-то печатал в телефоне.              Они подняли головы, когда Шань и Тянь ворвались внутрь. Мо не обратил на них внимания. Он намеренно запретил себе думать о посторонних. Рыжий протащил Тяня мимо, к кабинкам в конце зала, ряда чёрных дверей с серебряными ручками. Через несколько занятых стало понятно, что свободная четвёртая слева. Он толкнул дверь, втолкнул Тяня внутрь, и захлопнул её за ними, щёлкнув замком. Кабинка была тесной. Слишком тесной для двоих, особенно для таких, как они, плечистых, длинноногих, сбитых с толку и пьяных от всего сразу. Стены в чёрном глянце, унитаз и маленькая раковина, диспенсер с жидким мылом. В черном отполированном мраморе слабо отражались их чуть растерянные, горячечные лица.              Шань толкнул Тяня спиной к двери. Резко, так, что тот ударился лопатками о твёрдую поверхность, и выдохнул удивлённо. Его серые глаза расширились, блеснули в полумраке кабинки.              — Шань… — начал он.              Договорить Тянь не успел. Рыжий вцепился ему в воротник рубашки, там, где были расстёгнуты две верхние пуговицы, и потянул на себя. Или сам подался вперёд, трудно было разобрать, потому что движение получилось единым, слитным, неразрывным. Их губы встретились. Грубо. Неумело. С разбега, с закрытыми глазами, с мокрыми щеками и дрожащими руками. Шань словно спустил его с поводка. Тянь целовал его с такой отчаянной яростью, что у Рыжего подкашивались колени и он терял под собой почву. От столкновений Шань не знал, куда деть нос, как дышать, как не стукнуться зубами, но это было неважно. Тянь отвечал ему мгновенно, без колебаний. С такой необузданной страстью будто только и ждал этого, всю ночь, всю неделю, весь последний год. Его руки взметнулись вверх, сжали плечи Шаня, притягивая ближе, вжимая в себя так, что между ними не осталось воздуха. Губы Тяня были прохладными в первую секунду и обжигающе горячими в следующую. Он целовал требовательно, жадно, с лёгким покусыванием, от которого у Шаня пробегала дрожь по позвонкам.              — Чёрт, — выдохнул Тянь, отрываясь на долю секунды. — Шань…              — Заткнись, — прошептал Рыжий, и снова припал к его губам.              Он чувствовал всё — вкус табака, оставшийся от сигареты, тепло дыхания, пульсирующее на его верхней губе, напряжение мышц под пальцами, когда он сжимал ткань рубашки Тяня. Запах — парфюма, кожи, ночи, свободы. И звуки — тяжёлого жаркого дыхания, приглушённой музыки за стеной, где-то далеко — смеха, воды в кране, голосов.              — Здесь кто-то, — рвано прошептал Тянь, но не отстранился, наоборот, прижался сильнее, вжимаясь бёдрами в бёдра Шаня.              Пусть. Шаню было похуй. Он запустил пальцы в волосы Тяня — чёрные, шёлковые, идеально уложенные сегодня вечером, и сжал, оттягивая, заставляя запрокинуть голову. Шея Тяня открылась — белая, гладкая, с тонким бледным едва заметным шрамом. Медовые радужки пьяно скользнули по гусиной коже с синеватой жилкой, бьющейся в такт сердцу.              — Я хотел… — начал Шань и не договорил.              Что он хотел? Сделать больно? Сделать хорошо? Владеть? Отдаться самому? Он не знал. Знал только, что внутри всё горит, что тело живёт своей жизнью, что руки сами тянутся туда, куда не должны, что где-то глубоко в животе разрастается жар, требующий выхода.              — Я тоже, — ответил Тянь, почти угадав его мысли. — Весь вечер. Всю неделю. Всю жизнь.              Его пальцы скользнули по рубашке Шаня, расстегивая пуговицу. Одну. Вторую. Третью. Трясущимися, нетерпеливыми движениями. Рубашка распахнулась, открывая ключицы Шаня, его грудь, бледную, усыпанную веснушками в синеватом свете кабинки. Тянь провёл ладонями по этой коже, от плеч до живота, от живота до груди, и Шаня пробила дрожь.              — Холодно? — спросил Тянь, касаясь губами его шеи, места под ухом, куда он так хотел прижаться весь этот долбаный вечер. Припухшие губы мажора влажно всосали мочку с серёжкой и Шань судорожно сглотнул.              — Нет, — выдохнул Мо, запрокидывая голову, давая Тяню больше доступа. — Горячо.              Из-за стены донёсся звук, кто-то вошёл в туалет, громко разговаривая по телефону. Каблуки зацокали по мраморному полу. Офицантка? посетительница? Мужчина или женщина, Шань не разобрал. И не хотел разбирать. Он прижал Тяня к двери сильнее, заслоняя его собой, будто это могло защитить их от всего мира. И снова поцеловал — глубже, отчаяннее, влажнее. Язык коснулся языка, и это было странно и правильно одновременно. Тянь застонал — тихо, сдавленно, уткнувшись лицом в шею Шаня, кусая кожу, оставляя следы, которые увидят утром. Которые он захочет спрятать. Которые он будет рассматривать в зеркале и улыбаться.              — Мы не должны, не здесь… — выдохнул Тянь где-то между поцелуями, но его руки сжимали пояс брюк Шаня, не отпуская.              — Ещё минуту… — ответил Шань, целуя его в уголок губ.              Где-то вдалеке хлопнула дверь. Кто-то вышел. Кто-то вошёл. Мир продолжал вращаться, музыка продолжала играть, кто-то смеялся, жил, дышал — там, за тонкой стенкой кабинки, а здесь, внутри, время замерло. Они стояли, прижавшись друг к другу, лбами, носами, грудью к груди, тяжело дыша, чувствуя, как бьются сердца в унисон, как пот стекает по вискам, как дрожат руки.              — Шань, — прошептал Тянь отчаянно нежно. — Малыш. Пожалуйста.              — Что — пожалуйста?              — Не останавливайся.              Шань посмотрел ему в глаза — серые, тёмные, с расширенными зрачками, в которых отражался он сам — растрёпанный, красный, с припухшими губами, в измятой рубашке. Самый красивый человек в его жизни. Остановиться сейчас было бы пыткой. Отпустить его из объятий — равносильно смерти. Дыхание Рыжего стало рваным и тяжёлым, как у зверя в предвкушении, горячечные мысли туманили разум.              «Я в жизни ни на кого так не смотрел, как на тебя».