Wolf in a Cage

      Сохрани мои следы в сердце, я вернусь по ним

      Полуденное солнце стояло высоко над парком, утопающим в зелени, разливая по дорожкам густое, почти ленивое тепло. Воздух дрожал от жары, пахло свежескошенной травой, сладкой ватой из ближайшего киоска и цветами. Деревья смыкали кроны над тропинками, отбрасывая кружевные тени на газон и гравий. Где-то вдалеке смеялись дети, лаяла собака, кто-то играл на гитаре — звуки сливались в уютный, беззаботный гул. Огромные кусты гортензий вдоль аллеи разрослись так пышно, будто кто-то специально высыпал здесь целое море цветных облаков. Нежно-голубые, сиреневые, молочно-белые соцветия тяжелыми шарами клонились к земле. Тонкие лепестки казались полупрозрачными на солнце, с мягкими прожилками и влажным блеском, словно их только что сбрызнули водой. Края их чуть волнистые, бархатистые, а в глубине каждого цветка, где лепестки смыкались в трубочку, виднелась жёлтая пыльца, густая и липкая.              Цветы пахли сладко, но не приторно — с горьковатым, медовым оттенком, который кружил голову, если вдохнуть слишком глубоко. А между соцветиями лениво перелетала белая бабочка, время от времени садясь на один из лепестков и покачиваясь вместе с веткой. Хэ Тянь стоял, чуть согнувшись над кустом, разглядывая один из крупных голубых цветков. В одной руке у него был высокий пластиковый стакан с бабл-ти, покрытый каплями конденсата. Лёд тихо постукивал о стенки. Он лениво втянул через толстую трубочку сладкий чай, громко сюрпнув тапиоку. Рядом на корточках сидел Цзянь И. Причём настолько близко к кусту, что едва не тыкался носом в лепестки. В одной руке он держал свой стакан, второй опирался на колено, чтобы не потерять равновесие. Трубочка торчала изо рта, и он с тем же громким, сочным сёрпаньем втянул очередную порцию чая. Блондин сосредоточенно рассматривал бабочку с таким серьёзным видом, будто это была научная экспедиция. Щёки у него уже слегка порозовели от жары.              — Она сейчас сядет тебе на нос, — лениво заметил Тянь.              — Не спугни её, — шикнул Цзянь И и тут же шумно втянул чай через трубочку.              Мимо проходили люди. Кто-то косился на двух долговязых парней, зависших возле кустов и громко хлебающих напитки посреди жары, но обоим было абсолютно плевать.              Тянь бросил на друга короткий взгляд.              — Ну? — протянул он. — Зачем позвал?              Цзянь И сразу отвёл глаза. Он скосил взгляд на свой стакан, покрутил его в руках, потом снова поднял глаза — на цветы, на кроссовки Тяня. Смотрел куда угодно, только не ему в лицо.              — Да так… поговорить, — пробормотал он.              — М-м. Значит, что-то серьёзное.              — Почему сразу серьёзное-то? — слегка раздражённо фыркнул друг.              — Потому что ты уже пять минут гипнотизируешь гортензию.              Цзянь И недовольно поморщился и уткнулся в стакан.              — Всё нормально.              — Ага, — Тянь насмешливо кивнул. — Верю.               — Ну…              Цзянь запнулся. Щёки его порозовели, сначала чуть-чуть, потом всё ярче, пока не сравнялись цветом с краями лепестков гортензии. Тянь выпрямился, сделал ещё один громкий глоток и посмотрел на друга с лёгкой усмешкой.              — Ты краснеешь, — констатировал мажор. — Это что-то связанное с Чжэнси?              Цзянь И чуть не поперхнулся чаем.              — С чего ты взял? — выдавил он, но голос предательски дрогнул.       — Потому что ты краснеешь только когда речь заходит о нём, — Тянь пожал плечами.              Цзянь шумно вздохнул. Поставил стакан на землю — на траву, аккуратно, чтобы не опрокинуть. Потёр лицо ладонями. Кожа порозовела ещё сильнее.              — Ай, засмущался, — довольно проворковал Хэ Тянь, улыбаясь.              — Отвали, — страдальчески буркнул И, шлёпнув себя по щекам и прикрывая глаза.              Тянь тихо хмыкнул и снова отпил чай. Свободную руку он машинально сунул в карман спортивок, слушая, как Цзянь И мнётся и пытается подобрать слова. Пальцы скользнули по ткани, зацепились за что-то маленькое и холодное. Он нахмурился и нащупал знакомую форму. Кольцо. Хэ вытащил находку на свет. То самое дешёвое игрушечное кольцо-бабочка, которое когда-то попалось ему в сухом завтраке, пока он ночевал у Шаня дома. Серебристое, нелепое, с объёмными крылышками, усыпанными мелкими прозрачными стразами, похожими на дешёвые фианиты. Несколько камушков уже слегка потускнели, но на солнце оно всё равно вспыхнуло бледными искрами, когда Тянь незаметно вытащил его из кармана и покрутил между пальцев. Перед глазами на секунду слишком ясно всплыло утро на кухне Мо. Сонный Рыжий в растянутой футболке, хлопья, рассыпанные по пиалам, его раздражённое: «Ой, заткнись! Жри давай. Подбираешь всякий мусор, тебе что, пять лет?!». И собственный шелестящий смех.              Что-то внутри приятно встрепенулось теплом. Тянь с мягкой полуулыбкой медленно сжал кольцо в ладони и снова убрал руку в карман. Несколько секунд Цзянь И мялся, теребя пальцами пластиковую крышку стакана, потом обречённо пробормотал:              — Ну, ладно! Это Сиси.              Тянь даже не удивился.              — Вы поссорились?              Цзянь И тут же вскинул голову:              — Что, уже в курсе?!              — По вам двоим заметно, — спокойно ответил Тянь. — И по Чжэнси видно, как ему хреново из-за этого.              Цзянь И поморщился ещё сильнее и тихо простонал.              — Дело не в этом…              Тянь прищурился.              — Тогда в чём?              Тот замолчал, потом буркнул почти себе под нос.              — Я… немного перебрал на выпускном.              — Это я заметил.              — И… ну… дома я полез к нему.              Тянь моргнул.              — Полез?              — Да блин! — вспыхнул Цзянь И. — Целовал его… трогал… руки распускал…              Он резко уткнулся лицом в стакан, словно хотел там утонуть.              — А-а-а… — протянул Тянь понимающе.              — И он меня оттолкнул.              Тянь коротко кивнул.              — Потому что ты был пьян?              — Наверное… — Цзянь И зло пнул носком кроссовка камешек. — Но тогда это выглядело так, будто он меня просто не хочет!              Он раздражённо провёл рукой по волосам. Бабочка на цветке взлетела, покружилась и села на соседнее соцветие.              — Я ему говорю: «Ты опять меня отталкиваешь!» А он начал что-то про то, что я пьян, что потом поговорим… Короче, всё стало тупо и неловко. В общем, я разозлился…              Цзянь шмыгнул носом. Тянь некоторое время молча жевал шарик тапиоки. Большим пальцем в кармане он невольно гладил прохладное металлическое крылышко кольца. Потом спокойно спросил.              — Цзянь И, тебе не нужно строить из себя крутого передо мной. Ты хотел с ним переспать, а он пока не хотел. Я прав?              Цзянь И вспыхнул так сильно, что уши стали красными.              — Тянь!!              — Что?              — Ты можешь говорить это не так… прямо?!              — А как ещё?              Цзянь И мученически застонал, прикрывая лицо ладонью. Тянь тихо усмехнулся.              — Слушай, секс сильно переоценивают.              — Чего?..              — Нет, серьёзно, — он лениво пожал плечами. — Секс — это потрясающе. Это как… два раза подряд подрочить.              Цзянь И поперхнулся чаем.              — ТЫ НЕНОРМАЛЬНЫЙ?!              — Но в итоге это просто секс, — невозмутимо продолжил Тянь. — Первый раз вообще обычно такой себе.              Он задумчиво поболтал трубочкой лёд.              — Есть только два варианта. Либо вы оба не понимаете, что делаете, и тогда это неловко… но весело и очень быстро.              — Господи…              — Либо кто-то один знает, что делает, — продолжил Тянь с философским видом. — И тогда это всё ещё весело… но всё ещё очень быстро.              Цзянь И уставился на него округлившимися глазами, потом не выдержал и фыркнул со смеху. Тянь улыбнулся уголком губ.              — Так что не парься. Он влюблён в тебя, а ты в него. Верно?              Цзянь И помолчал пару секунд, потом тихо пробормотал:              — Да…              — Ну вот.              Повисла короткая тёплая тишина. Где-то неподалёку звонко засмеялся ребёнок. В кронах деревьев шелестел ветер. Цзянь И медленно достал телефон. Тянь краем глаза заметил, как тот нервно кусает губу. Пальцы его дрожали — он долго смотрел на экран, потом начал печатать сообщение. Стирал. Печатал снова. Стирал. Наконец, зажмурившись, нажал «отправить», и выдохнул так, будто только что спустил гору с плеч. А через секунду Цзянь И показал экран:              «Прости, что я так себя вёл. Мы можем встретиться? Я скучаю по тебе.» В конце сообщения был смайл в виде поцелуя.              Он повернулся к Тяню, в глазах его ещё стояла неуверенность, но губы уже трогала робкая улыбка.              — Спасибо, — сказал он.              Тянь только лениво качнул стаканом.              — Ага.              Но настроение у него вдруг изменилось. Будто солнечный свет вокруг остался прежним, а внутри что-то незаметно потускнело. Улыбка на его лице стала задумчивой, рассеянной. Он смотрел куда-то сквозь кусты гортензий, механически перекатывая в кармане кольцо-бабочку между пальцев. Цзянь И заметил это почти сразу.              — Эй, — осторожно позвал он. — Ты чего?              Тянь не ответил сразу. Пожал плечами — так, будто это было неважно. Но Цзянь знал его достаточно, чтобы видеть разницу.              — Тянь.              — Сегодня вечером встреча с отцом, — наконец сказал он, и голос его стал каким-то бесцветным.              Цзянь И понимающе поморщился.              — О-о-о… — протянул он сочувственно. — Что, снова на ковёр вызывает?              Тянь сухо усмехнулся.              — Типа того.              Цзянь И шумно втянул чай.              — Соболезную.              Повисла пауза. Потом он внезапно простонал.              — А ко мне домой опять начал таскаться А Цю.              Тянь покосился на него.              — Чего вдруг?              — Он снова хочет, чтобы я тренировался! — трагично пожаловался Цзянь И. — Он с утра припёрся с какими-то эспандерами! С ЭСПАНДЕРАМИ, ТЯНЬ!              Хэ тихо рассмеялся.              — Какой ужас.              — Я ненавижу спорт.              — Это взаимно.              Цзянь И скривился, как от кислого лимона.              — Да, блин! — воскликнул он, и лицо его снова стало живым, подвижным. — Опять приходит, опять требует, чтобы я тренировался. Говорит: «Цзянь И, ты должен держать себя в форме», «Цзянь И, твоя реакция никуда не годится!»              Он вскочил с корточек, ноги, видимо, затекли, и начал ходить взад-вперёд, жестикулируя стаканом.              — Почему всем так нравится страдать?! — Цзянь И страдальчески запрокинул голову к небу. — Потным поднимать тяжёлое, умирать от натуги… Ненавижу, когда меня заставляют бегать, особенно если за мной гонится этот здоровенный Цю-гэ с его вечно пугающим лицом!              — Он переживает за тебя, — заметил Тянь, и в голосе его сквозь усталость пробилась лёгкая, добрая насмешка.              — Пусть переживает молча! — простонал Цзянь.              Он наконец остановился, плюхнулся обратно на траву, запыхавшийся и растрёпанный. Тянь смотрел на него, и на его губах появилась тёплая улыбка.              — Ты сейчас описал физру так, будто у тебя вьетнамский флешбэк.              — Потому что это он и есть!              Тянь фыркнул со смеху уже искренне. И впервые за весь день напряжение внутри немного отпустило.             

***

      Машина плавно въехала на территорию поместья семьи Хэ. За окном медленно проплывали знакомые пейзажи: аккуратно подстриженные кусты, белоснежные дорожки, фонари, утопающие в зелени сада. Вечер уже опускался на Ханчжоу, окрашивая небо в тёмно-синие оттенки. В окнах особняка горел тёплый жёлтый свет. Тянь сидел на заднем сиденье, подпирая висок кулаком и безучастно глядя в окно. Всю дорогу они с Чэном почти не разговаривали.              Чем ближе они подъезжали к дому, тем сильнее внутри Тяня нарастало знакомое, мерзкое чувство. Словно грудную клетку медленно затягивали металлическими обручами. Он раздражённо потёр пальцами переносицу, стараясь задавить это ощущение. «Смешно… — мрачно подумал Хэ, скользнув взглядом по окнам второго этажа. — Мне уже не семь. А рядом с ним всё равно кажется, будто я опять сделал что-то не так». Машина остановилась. Чэн первым вышел наружу. Тянь помедлил пару секунд, прежде чем открыть дверь. Прохладный вечерний воздух ударил в лицо. Где-то в глубине сада тихо стрекотали цикады. Весь дом казался слишком тихим. Слуги встречали их опущенными взглядами. Никто не произносил лишних слов. Тяню всегда казалось, что в этом доме даже стены умеют молчать. Везде, где бы они не шли, мелькали тени охранников в тёмных строгих костюмах. Юноша неуютно поежился, проходя холл.               Всё здесь было одновременно и знакомым, и чужим. Раньше, когда он был маленьким, дом пах иначе — деревом, мамиными цветами, свежеиспечённым печеньем с кухни. Теперь запахи стали другими. Нейтрально отстранёнными. Дорогой парфюм мачехи смешивался с воском для полировки мебели, создавая приторно-синтетический букет, от которого першило в горле. Тянь прошёл мимо гостиной. Дизайн стал другим, более современным, минималистичным. Холодным. В отделке стен, мебели и декора появились бежевые тона, хром и стекло. Мамина любимая старинная этажерка с резными ножками исчезла, на её месте выросла безликая стена из гипсокартона с телевизором, занимающим полстены.              Он медленно шёл по коридору, словно на эшафот, и каждый шаг отдавался в висках. Тяню казалось, что нечто невидимое прилипло к его коже, затерялось в его волосах, складках рубашки и брюк, и теперь он никогда не избавится от этого гадкого чувства. Медленно, но верно тошнота поднималась в его животе, и Тянь изо всех сил старался не показывать своей слабости. Хэ действительно осознавал, что за такую «услугу» ему придётся дорого заплатить. Он бы предпочёл хоть на время забыть о том, что ему предстоит сделать. Он думал, что у него есть ещё пара дней, чтобы подготовиться морально, но это было не так. Ощущение накатывающей тоски, безысходности и неуверенности наполняли его. Тянь ощущал себя таким крошечным в этом громадном поместье, рядом с довлеющей фигурой отца, которая лишь по щелчку пальца могла его раздавить. «Что он мог ему предложить взамен? Он всего лишь мальчишка, у него нет ни тех денег, ни того влияния, что были у отца…» Ноги сами несли Тяня вперёд, к его кабинету, но путь лежал мимо столовой. Тянь инстинктивно замедлил шаг, и в груди снова что-то встрепенулось. Юноша непроизвольно сжал кулаки. Старая рана, затянувшаяся поверхностной плёнкой, снова дала о себе знать. Он почувствовал это фантомное саднящее ощущение в ладони, которого не было уже много лет.              Как в тумане, Тянь почти увидел себя — маленького, стоящего на коленях посреди столовой с дрожащими руками. Глаза со светло-серой дымкой чем-то заволокло. Осколки маминой нежно-изумрудной чашки рассыпались по тёмному паркету острыми зелёными бликами. Нефритовый фарфор тогда казался ему чем-то непоправимо сломанным — почти как сама жизнь после её смерти. Острый край порезал палец. Крупная капля крови сорвалась вниз, падая на груду черепков и смешиваясь со слезами.              «Ты сломал самую дорогую вещь, которая осталась от вашей матери, моей жены!» — голос отца, ледяной, полный ненависти, прозвучал в голове так отчётливо, будто это случилось вчера.              Тянь сморгнул наваждение, чувствуя, как пересохло в горле. За массивной дверью столовой теперь, наверное, стоял новый дубовый стол и дизайнерские стулья. Аи уже давно избавилась от того самого серванта, где хранился мамин чайный сервиз. Всё стёрла. Всё заменила. Как будто и не было ничего.              — Идём — тихо сказал Чэн, заметив, что брат остановился.              Тянь дёрнул плечом, прогоняя остатки воспоминаний, и ускорил шаг. Его взгляд стал ещё более надтреснутым.              — Просто… Вспомнил кое-что, — бросил он отрывисто, не глядя на брата. И тут же добавил с горьким сарказмом, — Знаешь, а она отлично постаралась. Дом теперь выглядит так, будто мы никогда здесь и не жили. Будто мамы не существовало. Умно…              Чэн промолчал, но его челюсть напряглась. Они свернули в другой коридор, и картинка перед глазами Тяня снова поплыла, накладываясь на прошлое. Он почти ожидал, что сейчас из-за поворота выбежит маленький визгливый комок шерсти, чтобы с радостным лаем броситься под ноги Чэну. Гуду… Щенок с молочной шёрсткой и смешными светло-рыжими бровками-запятыми, с висячими нежно-карамельными ушками, мокрым носом и тёплым взглядом. Тянь живо представил, как Гуду, стоит только Чэну появиться в дверях его комнаты, срывался с места с таким восторгом, будто они не виделись вечность. Он вилял коротким хвостиком, скакал на задних лапах, пытался лизнуть в лицо, а его возбуждённый лай разносился по всему этажу. И даже суровый, вечно хмурый Хэ Чэн не мог удержать на лице маску безразличия, когда этот маленький преданный зверёк тыкался ему в колени. В такие моменты холод в серых глазах Чэна ненадолго смягчался, и маска вечной сдержанности наконец давала трещину. А потом он спохватывался, поправлял галстук и коротко бросал: «Убери собаку, отец увидит». Но Тянь замечал. Всегда замечал, как брат на секунду дольше обычного задерживал ладонь на пушистой голове, прежде чем оттолкнуть щенка.              Юноша и не заметил, как они поднялись на второй этаж. Подходя к кабинету отца, Тянь непроизвольно замедлил шаг. Сердце тяжело ударилось о рёбра. Из-за угла показалась фигура в строгом костюме — один из личных помощников Хэ Веймина. Он молча кивнул, давая понять, что глава клана ждёт. Чэн остановился у дверей и коротко постучал.              — Войдите, — раздался знакомый низкий голос.              Тяню захотелось развернуться и уйти. Прямо сейчас. К чёрту всё это. Но образ Шаня вспыхнул перед глазами слишком быстро: рыжие волосы, усталый взгляд, печальные глаза его мамы. Тянь медленно выдохнул. «Помни, зачем ты здесь», — мысленно приказал он себе.              Чэн открыл дверь. Кабинет встретил их полумраком, запахом дорогого табака и древесины. За широкими панорамными окнами виднелся ночной сад. На массивном письменном столе горела лампа с приглушённым светом. Хэ Веймин сидел в кресле, просматривая какие-то бумаги. Перед ним лежало несколько папок с личными делами. На столе стоял стакан с виски. Мужчина даже не поднял взгляд сразу. Тянь почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось. Сколько бы лет ни прошло — этот человек всё ещё умел давить одним своим присутствием. Чэн прошёл чуть вперёд и остановился возле стола отца. Тянь остался стоять. Только теперь взгляд непроизвольно зацепился за знакомую вещь на дальнем стеллаже. Нефритовая чашка. Та самая. Склеенная. Тонкие прожилки расходились по поверхности паутиной трещин. На мгновенье у Тяня перехватило дыхание. Внутренне его перекосило от горького сарказма: «Ха-а-а… этот «мусор» ты сохранил… а отношения со мной — нет.»              Отец проследил за его взглядом. Лишь после этого медленно отложил бумаги.              — Сядь, — ровно произнёс он.              Тянь молча сел напротив. Повисла тяжёлая тишина.              — Интересно… Появляешься здесь лишь когда тебе что-то от меня нужно.              Тянь лениво откинулся на спинку кресла, хотя напряжённые плечи выдавали его с головой.              — Не думал, что тебя вообще интересует частота моих визитов, — сухо бросил он.              Веймин чуть прищурился.              — Я предпочитаю замечать закономерности.              Повисла короткая пауза. Где-то за окнами тихо шумел ветер в кронах деревьев. Тянь отвёл взгляд. Ему уже начинал надоедать этот разговор ещё до того, как он успел начаться.              — Чэн передал мне твою просьбу, — спокойно продолжил Веймин.              Слово «просьба» неприятно царапнуло слух. Тянь едва заметно поморщился. Просить. Особенно его. Особенно здесь. После всего.              Хэ Веймин раскрыл одну из папок перед собой. Плотный картон тихо шуршал под его пальцами. Взгляд Тяня невольно скользнул по содержимому папки. Первой его привлекла фотография незнакомого мужчины с подписью: Мо Ян. Осунувшееся лицо лет пятидесяти, испещрённое морщинами, с коротким ёжиком жёстких каштановых волос с сединой. Усталый взгляд янтарных глаз и знакомое хмурое выражение. Это и есть его отец. Между документами лежала школьная фотография Шаня — официальный снимок на бледном фоне. Рыжие волосы были кое-как приглажены, ворот формы застёгнут под самое горло, а взгляд оставался всё таким же упрямым и настороженным. Рядом — фото Мо Дэйю. Простая фотография для документов: аккуратно собранные рыжие волосы, светлая блузка и мягкая усталая улыбка, странно смотревшаяся среди уголовных сводок и протоколов допросов. Подле них лежали материалы дела: старые фотографии разгромленного ресторана, снимки с места преступления, баллистическая экспертиза.              У Тяня неприятно сжалось внутри. Конечно. Отец уже раскопал всё. Веймин неспешно перелистнул несколько страниц. Юноша невольно чуть придвинулся к столу, чтобы рассмотреть снимки.              — Мо Ян. Владелец семейного ресторана в южном районе Ханчжоу, — ровно произнёс он. — Девять лет назад отказался платить местной группировке за «крышу». Вечером того же дня пятеро вооружённых мужчин ворвались в ресторан семьи Мо.              Тянь молча слушал.              — Во время нападения были разгромлены помещения ресторана, повреждено имущество, — продолжил Веймин. — Жена Мо Яна успела спрятать ребёнка и вызвать полицию. В ходе драки один из нападавших получил смертельное огнестрельное ранение. — Он сухо перевернул страницу, презрительно поджав губы. — Оружие принадлежало одному из нападавших. Однако обвинение утверждало, что Мо Ян завладел пистолетом во время потасовки и выстрелил намеренно.              Парень едва заметно нахмурился.              — Первый суд не смог вынести единогласный вердикт, — спокойно продолжил Хэ Веймин. — На втором процессе дело переквалифицировали в убийство по неосторожности с превышением допустимой самообороны. Часть присяжных считала это самообороной, но на повторном процессе обвинение продавило более жёсткую трактовку. Ему дали двенадцать лет заключения с дальнейшим продлением срока…              Чэн молча стоял у окна, не вмешиваясь. Мужчина закрыл папку кончиками пальцев.              — Все апелляции семьи были отклонены. Основная проблема дела — отсутствие живых свидетелей, кроме членов семьи Мо и двух оставшихся участников нападения.              Тянь почувствовал, как напряглась челюсть.              — И?              Веймин поднял на него холодный, спокойный, слишком внимательный взгляд.              — И кое-что мне непонятно.              Веймин слегка откинулся на спинку кресла.              — Объясни мне одну вещь, Тянь.              Голос его оставался ровным. Пугающе спокойным. От этого становилось только хуже.              — Ради чего всё это?              Тянь нахмурился.              — Что именно?              — Ты пришёл сюда просить меня вмешаться в девятилетнее уголовное дело человека, который для системы давно признан виновным, — Веймин чуть брезгливо постучал пальцами по папке. — Рисковать связями, поднимать старые контакты, тратить время юристов семьи Хэ… ради кого? Безродного уголовника, который тебе никто…              Тянь выдержал его взгляд молча, но выражение его бледного лица помрачнело. Внутри медленно закипало раздражение. Конечно, для отца это всё выглядело именно так: очередной уголовник, старое дело, конечно же невиновный, но с чужой кровью на руках. Он всего лишь цифра в статистике одинаковых, однотипных судебных дел. Ничего больше.              Мужчина сделал короткую паузу.              — Или… Ради школьного друга?              Последние слова прозвучали почти насмешливо. Тянь почувствовал, как внутри неприятно дёрнулось что-то злое.              — Он не просто… — сквозь зубы процедил юноша.              — Тогда кто? — спокойно перебил Веймин. — Очередной «щенок», которого ты решил спасти?              Повисла тяжёлая, давящая тишина.              — И, конечно, ты хочешь, чтобы я вытащил этого человека. Тихо. Быстро. Без лишнего шума. И так, чтобы семья Мо никогда не узнала, кто именно вмешался? Как благородно… и глупо. — На мгновение непроницаемая маска мужчины пошла трещинами, через которые стало проглядывать хорошо скрываемое презрение.              Пальцы Тяня сжались в кулаки до побелевших костяшек на подлокотниках кресла. Он открыл рот, чтобы возразить, но отец жёстко оборвал его.               — Ты слишком эмоционально вовлекаешься в чужие проблемы, — голос мужчины сквозил ледяным холодом. — Это раздражающая привычка.              Без капли веселья Тянь коротко усмехнулся.              — Надо же. А я уже начал переживать, что совсем перестал тебя раздражать.              Чэн едва заметно напрягся. Но Веймин даже не посмотрел в его сторону.              — Каждый день люди умирают, Тянь, — равнодушно произнёс он. — Каждый день кого-то сажают, убивают, ломают. Мир не рухнул из-за одного владельца дешёвого ресторанчика.              Тянь резко сжал зубы.              — Для его семьи рухнул.              — И? — холодно спросил Веймин.              Это короткое безразличное «и» ударило сильнее оплеухи. Будто чужая боль действительно ничего не стоила. Будто Шань ничего не стоил. В груди неприятно сдавило.              — Мо Ян защищал свою семью. На них напали с оружием, — жёстко произнёс Тянь. — Ты должен понимать, что значит защищать тех, кто дорог.              — И в результате один человек мёртв, — спокойно парировал Веймин. — Суд это установил.              — Судебная система ошибается! — тут же воскликнул Тянь, вдруг замерев, пойманный ужасающим чувством сожаления.              — Постоянно, — равнодушно согласился Веймин. — Но мне неинтересно исправлять каждую подобную ошибку.              Он медленно поднял взгляд на сына.              — Поэтому я снова спрашиваю: почему именно это дело так важно для тебя?              Тянь молчал. Потому что не мог сказать правду. Не мог объяснить, насколько важным человеком в его жизни стал Гуаньшань за все эти месяцы. Как он выглядел возле кафе, как дрожал, как задыхался от слёз, как говорил: «Он никогда не увидит, каким я стал…» Не мог объяснить, что впервые в жизни почувствовал себя бессильным рядом с чужой болью. И как сильно его убивало то, что он действительно мог помочь любимому, но только через человека, которого ненавидел. Веймин внимательно следил за его лицом. И, кажется, понимал куда больше, чем Тяню хотелось бы.              В воздухе повисло что-то холодное и тяжёлое, и Тянь чувствовал, как оно налипает на кожу. На секунду в кабинете стало совсем тихо. Даже Чэн едва заметно повернул голову в его сторону. Веймин смотрел на сына долго и внимательно. Слишком внимательно. Словно изучал. А потом негромко произнёс:              — Плохо.              Тянь нахмурился.              — Что?              — Плохо, что у тебя появилось нечто настолько важное.              Юноша коротко усмехнулся.              — Сейчас будет лекция про слабости?              — Нет, Тянь. Это уже не лекция. Это факт.              Веймин медленно взял стакан с виски. Кубики льда тихо звякнули о стекло.              — Ты стал предсказуем.              Тянь прищурился и резко подался вперёд. В его груди словно затрепетал мятежный огонёк, готовый превратиться в дикое пламя. «Все твои нравоучения смешны! Меня тошнит от этого!» Он едва не выкрикнул эти слова ему прямо в лицо, но вместо этого тихо процедил:              — Не смей…              — Раньше у тебя не было рычагов давления, — невозмутимо продолжил мужчина, будто не заметив вспышки гнева сына. — Ты был высокомерным, заносчивым, неудобным… — каждое слово ощущалось словно плевок в душу, брошенное небрежно и снисходительно, словно он говорил не с повзрослевшим сыном, а с незрелым юнцом, который ничего не понимает в реальном мире. — Импульсивным, временами неуправляемым… но свободным. Теперь достаточно тронуть этого мальчика — и ты сам приходишь ко мне.              Слова били слишком точно и глубоко. Тянь почувствовал, как под кожей закипает злость. «Когда я подавлен — что я высказываю? Что-то, о чём мы никогда не говорили. Это называется моё мнение». Но стоило ему посмотреть в холодные глаза отца — вся эта смелость мгновенно надломилась. Потому что Веймин не собирался с ним шутить.              — Закончил анализировать мою личную жизнь? — огрызнулся юноша.              — Твоя личная жизнь стала проблемой семьи Хэ в тот момент, когда посторонние люди поняли, через что на тебя можно давить, — холодно произнёс Веймин.              Тянь замер. В груди кольнуло болью.              — Очнись наконец, — жёстко продолжил мужчина. — Стоит кому-то угрожать этому мальчику — и ты теряешь способность мыслить трезво.              Слова прозвучали спокойно. Почти буднично. От этого они резали ещё сильнее. Веймин окинул сына разочарованным взглядом.              — С каких пор ты лезешь в чужие дела? Рискуешь собой, приходишь ко мне, проглатывая собственную гордость… ради кого? Ради мальчишки, с которым знаком пару лет? Друг… ха… Он тебе даже не семья.              Тянь резко отвёл взгляд. Потому что иначе действительно мог сорваться. Веймин внимательно наблюдал за ним без сочувствия. Его острый взгляд пронзал его насквозь, препаруя, как лягушку.              — Ты слишком похож на Сюин, также чудовищно наивен… также эмоционален… Люди вроде тебя и неё особенно опасны в таком состоянии, — безжалостно продолжил он. — Вам начинает казаться, будто ради дорогого человека допустимо абсолютно всё.              Кубики льда тихо звякнули о стекло.              — А потом этим начинают пользоваться.              Тянь почувствовал, как ногти впиваются в ладони. Перед глазами вспыхнуло страшное наваждение: тёмный грязный подвал, кровь на полу, чужая рука на рыжих волосах Шаня, и елейный ласковый голос, обещающий сломать ему пальцы… Дышать стало тяжелее. Тянь еле сдержался, чтобы не поднести ладонь к губам, ему стало дурно от подкатившего приступа тошноты. Тянь подавил в себе волну подавляющей тревоги. Он тряхнул головой, отгоняя мысли о Шане.              — Не смей говорить так о маме. Ты ничего не понимаешь, — сквозь зубы хрипло процедил он.              — Напротив, — спокойно возразил Веймин. — Я прекрасно понимаю. Именно поэтому мне отвратительно наблюдать, как мой сын добровольно надевает ошейник.              Тишина ударила по нервам. Даже Чэн едва заметно напрягся. Тяню захотелось вскочить, броситься вон из кабинета отца, но ноги словно примёрзли к полу. Хотелось ударить его. Хоть раз заставить отца замолчать. Сказать всё, что копилось годами. Что он ненавидит этот дом. Ненавидит их правила. Ненавидит то, как отец всегда смотрит на него — будто оценивает актив, а не собственного сына. Но он лишь медленно поднял на него потемневший взгляд.              — Закончил?              Веймин выдержал паузу.              — Нет. Я ещё даже не начинал. Ты… — он запнулся. Серые глаза расширились, а ноздри едва заметно стали раздуваться, губы сжались в тонкую линию. — До сих пор не осознал главного.              Старший Хэ слегка наклонился вперёд.              — Человек, у которого есть настолько важная привязанность, больше себе не принадлежит, — жёстко отчеканил он. В его тоне проскользнули надменные ноты. — Посмотри на себя. — Хэ Веймин медленно отставил стакан и сцепил пальцы перед собой. — Ты тратишь своё время на драки, сомнительных друзей, уличные разборки и мальчишку, ради которого готов отказаться от собственного будущего. И это тот результат, которого я должен был ожидать от сына семьи Хэ?              Это было больно, но Тянь заставил себя слушать молча. Если сейчас он сорвётся, о помощи отцу Шаня можно будет забыть. Чэн не сможет ему помочь. Все те усилия, которые Тянь приложил, чтобы прийти сюда на разговор, будут потрачены зря.              — Я слишком многое тебе позволял. Пора перестать играть в обычную жизнь. Ты — член семьи Хэ. И пришло время начать приносить пользу семье.              Юноша резко встал с кресла, холодно прервав его.              — Ты поможешь или нет?              Веймин помолчал. Потом спокойно ответил:              — Помогу.              И именно это мгновенно заставило Тяня внутренне напрячься ещё сильнее. Он застыл. Отец согласился слишком быстро. Слишком просто. Это было плохим знаком. Юноша медленно прищурился.              — Какая цена?              Мужчина смерил сына серьёзным взглядом.              — Ты уезжаешь.              Повисла тишина. Тянь не сразу понял смысл сказанного.              — Что?.. — парень был так потрясён, что не заметил, как его колени подкосились, и он рухнул в кресло, непонимающе уставившись на отца, потом медленно переведя взгляд на брата.               — Ты уедешь из страны. Поступишь в университет, который я выбрал. Документы уже подготовлены. Ты будешь учиться и работать на клан. Никаких «но». Никаких «я подумаю». Либо так, либо забудь о своём друге.              — Это шантаж, — Тянь стиснул подлокотники кресла так, что побелели костяшки.              — Это бизнес, — холодно поправил Веймин. — Ты просишь услугу. Я называю цену. Всё честно.              В комнате будто стало холоднее. Тянь уставился на него, не моргая.              — Ты не можешь вот так решать за меня!              — О-о, ещё как могу, — саркастично протянул он, но затем его тон стал ледяным. — Я твой отец, Тянь. И пока ты носишь мою фамилию, ты будешь делать то, что я прикажу.              — Я не ребёнок!              — Именно поэтому ты сейчас здесь и торгуешь собственной жизнью ради другого человека, — холодно произнёс Веймин.              Слова ударили под дых. Тянь замолчал. Чэн отвёл взгляд в сторону. Внутри всё клокотало. Тянь хотел возразить, но слова застряли в горле. Он посмотрел на Чэна. Брат стоял неподвижно, но в его глазах плескалась настолько глубокая, пусть и с трудом уловимая тоска, что Тянь на секунду забыл, как дышать. Чэн знал. Знал с самого начала. Брат выдержал этот взгляд тяжело, но спокойно.              — Я давно должен был отправить тебя за границу, — проследив за его взглядом, Веймин продолжил. — Но Чэн настоял, чтобы ты закончил школу здесь. Я считаю, что это было ошибкой.              Тяню захотелось броситься вон, сбежать отсюда далеко-далеко, вырваться из этих давящих стен. Но его тело будто парализовало, во рту скопилась вязкая слюна. Внутренний голос дрогнул: «Ты не можешь просто вырвать меня из моей жизни… не можешь… только не так…» Перед глазами вспыхнуло лицо Шаня. Его улыбка. Его руки в веснушках. А в голове прозвучал тихий хрипловатый голос: «Ты никогда не оставишь меня». Грудную клетку болезненно сдавило. Сердце разрывалось в клочья.               — Когда? — хрипло спросил Тянь.              — Самолёт через три часа.              Мир словно качнулся.              — Что…?              — После разговора Чэн отвезёт тебя в аэропорт.              Тянь уставился на отца так, будто впервые видел этого человека.              — Ты с ума сошёл? — надтреснуто выдохнул он. — Я даже вещи не собрал.              — Всё необходимое ты получишь на месте.              Мир, который Тянь знал, растрескался и лопнул с оглушительным звоном, как хрустальный пузырь. Внутренне его затрясло. Он не понимал, отчего такая поспешность. Почему он не может спокойно собраться, попрощаться в конце концов?!              — У меня здесь вся жизнь!              — Была.              Одним словом отец припечатал его к спинке кресла, словно опустил на него многотонную плиту. Голос сочился холодом и спокойствием. Тянь чувствовал, как внутри него всё покрылось ледяной коркой, и что-то окончательно треснуло.              — А если я откажусь? — тихо спросил он.              Веймин выдержал паузу.              — Тогда я забуду о нашем разговоре. Отцу твоего друга так и будут отказывать выйти по УДО, продлевать его срок… вплоть до пожизненного. И он сгниёт в тюрьме. А ты останешься здесь и будешь смотреть, как Мо Гуаньшань мучается, зная, что мог помочь, но не захотел.              Вот и всё. Выбор без выбора. Тянь медленно опустил взгляд. В следующее мгновенье усталость в его холодных глазах вдруг превратилась в полную отрешённость. Эмоции схлынули с бледного лица мгновенно. Словно внутри что-то выключилось. Чэн едва заметно напрягся, заметив эту перемену. Тянь очень тихо спросил:              — И это всё?              — Нет, — спокойно ответил Веймин. — С этого момента ты начинаешь работать на семью. Учёба — первый этап. Когда закончишь университет, вернёшься и займёшь своё место рядом с Чэном.              Тянь коротко усмехнулся. Пусто. Безжизненно.              — Какая трогательная перспектива.              Веймин проигнорировал сарказм.              — Ты похож на меня больше, чем думаешь.              — Не смей так говорить, — впервые за весь разговор в голосе Тяня прозвучала настоящая ненависть.              Тишина стала почти звенящей. Хэ Веймин долго смотрел на сына. Наконец Тянь бесцветно спросил:              — К чему такая спешка? — просипел он, не владея собственным голосом. — Неужели нельзя нормально…              — Нельзя… — жёстко прервал его Веймин. — Наши враги снова зашевелились. Я не знаю, что они готовят на этот раз, и хочу, чтобы ты был вдалеке от всего этого, — немного помолчав и смерив сына долгим нечитаемым взглядом, он тихо произнёс: — Именно поэтому я не позволю тебе закончить так же, как твоя мать.              У Тяня перехватило дыхание. Удар был точным. Жестоким. Низким. И отец прекрасно это понимал. Чэн резко нахмурился:              — Отец…              — Довольно, — оборвал его Веймин.              Тянь медленно поднялся на ноги. Лицо его стало абсолютно безжизненным.              — Ещё одно. — Веймин медленно поднялся из кресла. Высокая тень легла через стол, накрывая Тяня почти целиком. Мужчина властно протянул ладонь. — Дай мне свой смартфон.              С запозданием очнувшись, Тянь поднял непонимающий взгляд и хмуро произнёс, вперившись в него помутневшими глазами.              — Зачем?..              — В самолёт ты сядешь без него, — ровно произнёс Веймин. — Никаких прощаний. Никаких звонков. Никаких сообщений. Это вопрос безопасности. Новый телефон получишь на месте.              Несколько секунд Тянь просто смотрел на него. Не двигаясь. Будто мозг отказывался воспринимать услышанное.              — Ты… серьёзно?.. — хрипло выдавил он.              — Телефон, Тянь.              Голос отца стал твёрже. Без права на отказ. Пальцы Тяня медленно сомкнулись вокруг смартфона в кармане. Внутри всё сопротивлялось этому движению. Отдать телефон сейчас ощущалось почему-то страшнее, чем согласиться уехать. Потому что это было последним. На нём хранилась коллекция фотографий с Малышом Мо. Последней нитью. Последней возможностью услышать голос Шаня. Написать ему хотя бы: «Прости».              Серые глаза отца смотрели свысока на сына в терпеливом ожидании. Горло болезненно сжалось. Хэ Тянь медленно вытащил телефон из кармана. Экран на секунду вспыхнул холодным светом, подсветив уведомления. Несколько непрочитанных сообщений в Вичате. Имя Шаня высветилось наверху. Сердце дёрнулось так резко, что стало больно. Пальцы непроизвольно сжались крепче. Веймин терпеливо ждал. Тянь поднял потухший взгляд на отца. Его брови упрямо нахмурились. На секунду ему захотелось швырнуть этот чёртов телефон в стену и в сердцах крикнуть:              «Пошёл ты!»              Уйти. Исчезнуть. Но усилием воли о загасил это пламя гнева в зачатке. «Пожалуйста не испорти всё… это ради Шаня… Просто отдай его…» — уговаривал он себя мысленно. Тянь медленно разжал пальцы и вложил телефон в ладонь отца. Веймин спокойно взял его. Несколько секунд рассматривал чёрный экран. А затем выключил. Короткий щелчок прозвучал в звенящей тишине кабинета неожиданно громко. И в следующее мгновение мужчина совершенно будничным движением бросил смартфон на пол. Тянь резко дёрнулся. Телефон глухо ударился о паркет.              — Отец… — тихо произнёс Чэн, нахмурившись.              Но было поздно. Веймин наступил на него, послышался хруст. Звук лопнувшего стекла полоснул по нервам так хлёстко, что Тянь вздрогнул всем телом. Будто наступили не на телефон. Будто с треском ломали что-то внутри него самого. Веймин сделал ещё шаг. Под подошвой дорогих туфель экран пошёл густой паутиной трещин. Осколки стекла с сухим хрустом разлетелись по тёмному паркету. Ещё удар. Ещё. Металлический корпус жалобно скрипнул и прогнулся. Хэ Тянь стоял неподвижно. Только пальцы едва заметно дрожали вдоль тела.              Перед глазами яркими вспышками пронеслось: Шань смеётся, лёжа у него на коленях. Малыш Мо сонно пишет ему посреди ночи. Фотография Рыжика с аппетитом поедающего сэндвич в школьной столовой. Его ворчливые голосовые сообщения. И даже одно на будильнике… Случайные фото. Короткое: «Ты дома?»              Всё это сейчас трещало под чужой подошвой.              Безжалостно. Спокойно. Окончательно. И хуже всего было то, что Веймин делал это не в гневе. Не чтобы унизить. А потому что действительно считал: так правильно. Последний хруст прозвучал особенно тихо. Потом наступила мёртвая тишина. Веймин убрал ногу и равнодушно посмотрел на груду стекла и пластика под ногами.              — Теперь, — спокойно произнёс он, — у тебя не осталось причин задерживаться.              Тянь медленно перевёл взгляд вниз, на разбитый телефон. На осколки собственной жизни, рассыпанные по полу кабинета. Внутри было пусто. Так пусто, что даже боль на секунду перестала ощущаться.              — Надеюсь, сделка того стоила, — глухо произнёс он.              Веймин ничего не ответил. Только снова взял в руки бумаги. Будто разговор уже закончился. Тянь всё ещё стоял посреди комнаты — прямой, застывший, с мёртвенно-бледным лицом. Внутри него будто выжгли всё живое. Чэн мрачно молчал рядом, наблюдая за братом исподлобья. В дверь постучали коротко и требовательно.              — Да, войдите, — спокойно произнёс Веймин, даже не поднимая глаз от документов.              Дверь тут же распахнулась без малейшего промедления, и в кабинет впорхнула Аи. Тонкий сладковатый шлейф дорогих духов мгновенно вытеснил запах табака и виски. Молодая жена Веймина выглядела так, словно только что сошла со страниц журнала: она была красива той вызывающей, почти вульгарной красотой, которая не терпит полутонов. Лет тридцати с небольшим, высокая, стройная, с идеальной осанкой и длинной шеей, которую подчёркивало колье из крупного жемчуга. Кожа — безупречно светлая, почти фарфоровая, а её чёрные волосы были уложены в высокую изящную причёску, ни единого выбившегося локона. На ней было вечернее платье цвета бордо, облегающее, с глубоким вырезом на спине, явно не для домашнего вечера. Тяжёлые серьги с рубинами мерно покачивались при каждом движении, поблёскивая в приглушённом свете кабинета. На её лице безупречный макияж: стрелки, подведённые с идеальной точностью, губы цвета переспелой вишни. Но красота её была какой-то пластмассовой, кукольной — в ней не чувствовалось жизни, только явственное желание нравиться.              Аи даже не взглянула на Тяня. Не удостоила его даже мимолётного презрительного взгляда, которым обычно провожала прислугу. Словно его здесь не существовало. Да и Чэна тоже. Будто кабинет принадлежал только им двоим.              — Веймин, дорогой, вы уже закончили? — пропела она, проходя в кабинет с лёгкостью, не соответствующей тяжёлой атмосфере комнаты.              Каблуки её туфель цокали по паркету — резко и раздражающе, в такт пульсирующей боли в висках Хэ Тяня. Не дожидаясь ответа, Аи тут же склонилась к мужу ближе, раскрывая в руках планшет с какими-то фотографиями.              — Я никак не могу решить, какие композиции поставить в центральном зале на приёме. Белые орхидеи слишком холодные? Или всё-таки оставить пионы? Ты же знаешь, я не люблю, когда всё блёкло. И ещё насчёт меню, — шеф предлагает морского окуня, но господин Фэн терпеть не может рыбу с костями… — продолжала она, подходя к его столу и садясь на подлокотник его кресла с таким видом, будто это было самое естественное место в мире.              Её голос лился легко и непринуждённо, словно в комнате не было никакой давящей атмосферы. Мачеха говорила быстро, щебетала, как птичка, но в этом щебете не было ни искренности, ни тепла. Только собственническая нотка и желание завладеть вниманием мужа целиком, без остатка. Тянь медленно перевёл на неё взгляд. На её безупречную причёску. На сверкающие серьги. На красивые губы, раздражающе спокойно обсуждающие цветы и закуски, пока он внутри буквально разваливался на части. Аи наконец мельком скользнула глазами по старшему сыну Веймина. И сразу отвела взгляд. В этом коротком движении было столько холодного пренебрежения, что у Тяня внутри неприятно дёрнулось. Не неприязнь даже. Хуже. Безразличие. Она никогда особенно не скрывала, что присутствие сыновей мужа ей мешает. Особенно Тяня — неудобного, дерзкого, слишком похожего на покойную мать.              Веймин отложил бумаги. На его лице — обычно непроницаемом, холодном — на мгновение мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее усталость.              — Аи, сейчас не лучшее время…              — Когда же оно будет лучшим, дорогой? — перебила она, надув губы. — Ты всё время занят. Сначала одни дела, потом другие, потом эти… — она небрежно повела рукой в сторону Чэна и Тяня, даже не глядя на них, словно они были частью мебели, — …обязанности. А мне нужен твой совет.              Она склонилась к нему ближе, положила руку на плечо, и в этом жесте было что-то собственническое, почти хищное.              — Что думаешь насчёт золотого декора? — продолжала Аи. — Или это будет выглядеть вульгарно?              Веймин спокойно повернул к ней планшет, словно несколько секунд назад не приговаривал собственного сына к изгнанию.              — Золотой убери, — ровно сказал он. — Оставь минимализм.              — Я так и знала, что ты это скажешь, — тихо рассмеялась Аи.              Этот смех стал последней каплей. Тянь почувствовал, как внутри что-то окончательно омертвело. Он не ощущал злости, только неимоверное опустошение, из него будто выкачали все силы. Тянь стоял у двери, не двигаясь. Он смотрел куда-то в пол, на крохотные прожилки в паркете, на рассыпанные осколки телефона. Ему было плевать на Аи. На её платье, причёску, духи, которые заполонили весь кабинет приторно-сладким запахом. Когда-то этот аромат вызывал у него тошноту. Сейчас лишь глухое, усталое безразличие. Она даже не поздоровалась с ними. Не спросила, зачем они здесь. Для неё они были всего лишь досадной помехой, которую нужно поскорее устранить, чтобы вернуть внимание мужа. Чэн, стоявший у стены, едва заметно напрягся. Его челюсть сжалась, а в глазах промелькнула тень презрения. Но он молчал.              — Аи, мы поговорим позже, — голос Веймина стал чуть твёрже, хотя он и не отстранил её руку. — У нас с сыновьями важный разговор.              — Но вы же уже заканчиваете? — Аи посмотрела на Тяня впервые с того момента, как вошла. Её взгляд скользнул по нему, холодный, оценивающий, и тут же ушёл в сторону, будто она увидела что-то неинтересное, недостойное внимания.              — Мы закончили, — голос Тяня прозвучал глухо, безжизненно.              Он не посмотрел на неё. Даже головы не повернул. Развернулся и, не прощаясь, вышел из кабинета. Медленно, тяжело, словно ноги наливались свинцом с каждым шагом.              — Тянь, — негромко окликнул Чэн, шагнув следом.              Но младший брат даже не остановился. За спиной всё ещё звучал голос Аи — она снова что-то ворковала о блюдах и цветовой гамме, отвлекая отца, забирая его внимание, заполняя собой пустоту, которую когда-то занимала Сюин. Дверь за ними закрылась, отсекая этот чужой мир. Помощник отца вежливо попрощался. Коридор был тёмен и пуст. Тянь шёл, не оглядываясь, не обращая внимания на молчаливых охранников. Весь дом будто погрузился в мёртвую тишину, когда Тянь вырвался из злополучного особняка. Он шёл быстро, почти не разбирая дороги. Слуги шарахались с его пути. На улице ночной воздух ударил в лицо ледяной волной. На мгновенье Хэ Тянь остановился возле лестницы. Тяжело вдохнул. Но воздуха всё равно не хватало. Чэн вышел следом. Тянь даже не заметил… Он стоял, слепо глядя в пространство и чувствуя, как им всё больше овладевает невыразимый ужас. Он вышел на улицу, механически переставляя ноги. Некоторое время оба молчали. Потом старший брат тихо произнёс:              — Самолёт через три часа. Нам пора ехать.              Тянь стоял неподвижно. Смотрел куда-то в темноту сада. Туда, где за много километров отсюда сейчас жил Шань. Наверное, даже не подозревая, что Тянь уже исчезает из его жизни.              — Да, — словно обессилев, согласился Тянь.              Вялый ответ Тяня и согласный кивок вызвали здоровое недоверие. Он внимательно всмотрелся в лицо юноши. Бледное, осунувшееся, с отсутствующим взглядом. Тянь стоял на верхней ступеньке лестницы, глядя куда-то в пустоту, и во всём его облике читалось такое отчуждение, словно он уже не здесь. Хэ Чэн слишком хорошо знал младшего брата. Тянь мог орать, швырять вещи, бросаться колкостями, хлопать дверями, смотреть с ненавистью, что угодно. Но не вот так, когда от него веяло мёртвой тишиной.              Чэн хотел что-то сказать, но осёкся. Слова сейчас были бесполезны.              — Пойдём, — только и произнёс он, касаясь плеча брата.              Тянь дёрнулся, будто от прикосновения раскалённого металла, но послушно двинулся в сторону машины, как сквозь воду. Медленно. Заторможенно. Плечи опустились, взгляд потух и стал каким-то стеклянным. Даже походка изменилась: обычно уверенная, размашистая, сейчас она была тяжёлой и механической, словно тело двигалось само по себе, без участия хозяина. Чэн молча открыл машину. Тянь сел назад, а не рядом, как делал обычно. И это тоже неприятно кольнуло. Он сделал это так отрешённо, что Чэн на секунду усомнился, понимает ли брат, что вообще происходит.              Дверца захлопнулась тихо. Чэн сел за руль и несколько секунд просто смотрел перед собой, не заводя двигатель. Потом тяжело выдохнул и повернул ключ. Мотор негромко заурчал. Чэн выехал за ворота особняка. Тьма за окнами сгущалась. Огни города проплывали мимо, но Тянь их не замечал. В салоне стояла тишина. Та самая страшная тишина, когда человек уже не злится. Тянь сидел, ссутулившись, в углу заднего сиденья. Локти упирались в колени, пальцы безвольно сцепились между собой. Он смотрел вниз невидящим взглядом. Внутри него медленно, как холодная вода, затапливающая тонущий корабль, поднималось чудовищное, тёмное, неотвратимое отчаяние. Мысли накатывали одна за другой: «Точно… мой заказ в ювелирном… наши кольца…» Шань ждёт его сообщения. Шань, наверное, сейчас дома… Или работает. Или снова курит у чёрного входа. Нет… у него сегодня нет подработки… И он понятия не имеет, что Тянь его бросает здесь. Что через несколько часов его уже не будет в стране. Без объяснений. Без прощания. Без последнего прикосновения. В разуме гулким эхом прозвучала горькая мысль: «Шань никогда меня не простит».              В груди вдруг стало тесно. Слишком тесно. Тянь резко вдохнул. Воздуха не хватило. Он попытался вдохнуть ещё раз. И ещё. Но лёгкие будто перестали работать. Грудную клетку сдавило невидимыми тисками. Потом руки начали мелко дрожать. Тянь сжал их в кулаки, пытаясь остановить дрожь, но бесполезно. Тело его не слушалось. Дыхание участилось, стало поверхностным, рваным. В ушах зашумело. Перед глазами поплыли огни фар встречных машин, расплываясь в цветные пятна.               «Он даже не дал мне попрощаться».              Мысль возникла внезапно, острая, как лезвие. И следом за ней хлынуло всё остальное. Тянь сжался, согнувшись сильнее, обнимая себя за плечи так крепко, словно пытался удержать собственное тело от распада. Его дыхание стало ещё более судорожным. В груди что-то надорвалось, и из горла вырвался первый, сдавленный всхлип. За ним — второй, третий. А потом его прорвало.              Чэн услышал это сразу. Бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида и замер. Тянь плакал.              — Он… — голос сорвался сразу, захлебнулся слезами. Парень говорил, задыхаясь, глотая слова и воздух одновременно. — Он даже не дал мне попрощаться с ним…              Тянь закрыл рот ладонью, но следующий всхлип всё равно вырвался наружу — хриплый, надтреснутый.              — Даж-же не дал… попрощаться…              Его затрясло. Плечи дрожали всё сильнее, дыхание сбивалось, а из груди вырывались надломленные звуки, почти похожие на тихий скулёж. Пальцы вцепились в предплечья так сильно, что, наверное, оставляли синяки. Тянь сжался на сиденье, уткнувшись лбом в собственное плечо, будто хотел стать меньше. Исчезнуть. Отчаяние исходило от него потоками, заполняя салон автомобиля, делая воздух тяжёлым, почти осязаемым               — Блядь… — задыхаясь прошептал он. — Шань… Шань…              Хэ Чэн почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Он видел младшего брата избитым. В крови. Обессиленным на больничной койке. В ярости. Но никогда — таким уничтоженным. В зеркале заднего вида Тянь выглядел так, будто у него только что отняли половину жизни. Чэн остро ощущал, как у него самого разрывается сердце от одного взгляда на него. Он видел многое. Видел, как люди ломались под пытками, как теряли рассудок, как умирали. Но смотреть на брата, сломленного не врагами, а собственным отцом — было невыносимо.              Мужчина тяжело выдохнул сквозь зубы. Пальцы сжали руль так, что костяшки побелели. Несколько секунд он молчал. А потом резко выкрутил руль. Машина с визгом шин развернулась, меняя направление. Чэн перестроился через две полосы, игнорируя раздражённый сигнал другого авто. Тяня от неожиданности бросило вбок, он врезался плечом в дверцу и замер, распахнув мокрые, покрасневшие глаза. Всхлипы прекратились так же внезапно, как и начались. Тянь смотрел на затылок брата, не понимая, что происходит. Дрожь ещё била его тело мелкими волнами, но из глаз перестало течь.              — Ч-чэн…? — осипший голос прозвучал хрипло.              Челюсть старшего брата была напряжена.              — У тебя будет пятнадцать минут, — глухо произнёс он, не отрывая взгляда от дороги. — Не больше.              Тянь замер. Рвано заходящееся сердце пропустило удар.              — Брат…              Хэ Чэн нахмурился сильнее.              — Потом едем в аэропорт. И на этот раз без истерик и попыток сбежать. Ты меня понял?              Он просто всматривался в дорогу, которая внезапно стала знакомой. Они ехали в сторону дома Рыжего. Несколько секунд Тянь просто смотрел на него широко раскрытыми глазами. А потом резко закрыл лицо руками. Из груди вырвался судорожный всхлип.              — Спасибо… — сломано выдохнул он. — Чёрт… спасибо…             

***

      К тому моменту, когда машина подъехала к дому Мо, луна укрылась одним из своих пуховых одеял окончательно. Тучи натекли с горизонта, плотно закрывая всё небо. Хэ Тянь впопыхах взбежал по ступеням на пятый этаж. Еще несколько секунд ушло на то, чтобы успокоить прерывистое дыхание. Он глубоко вдохнул и выдохнул несколько раз, стараясь отдышаться и окончательно успокоиться. Дверь квартиры открылась почти сразу. Шань даже не спросил, зачем Тянь приехал так поздно. Только молча посторонился, пропуская его внутрь. На нём были домашние штаны и растянутая футболка, рыжие волосы были после душа слегка влажные и растрёпанные. В квартире пахло лапшой быстрого приготовления, кондиционером для белья и чем-то жареным, видимо, Дэйю готовила перед сменой. Хэ Тянь переступил порог, и сердце болезненно сжалось. Тапки Шаня у входа. Мастерка, небрежно брошенная на спинку дивана. Кружка с недопитым чаем на журнальном столике. Всё это вдруг ударило осознанием: через несколько часов он этого лишится. Наверное, надолго.              Шань захлопнул дверь и вопросительно посмотрел на него.              — Ну? — устало спросил он. — Что случилось?              Рыжий подозрительно сощурился, оглядывая бледное осунувшееся лицо, его настороженный взгляд задержался на слегка покрасневших, припухших глазах мажора. Тянь открыл рот, и внезапно понял, что не знает, как сказать это вслух. Как вообще можно произнести: «Меня увозят из страны через несколько часов»?              В груди снова зашевелилась паника.              — Шань… — тихо начал он. — Мне нужно кое-что тебе сказать.              Рыжий сразу напрягся. Он слишком хорошо знал этот тон.              — Не нравится мне это начало, — нахмурился Мо.              Тянь отвёл взгляд. Повисла пауза, секунды шли, лицо Шаня застыло в нервном ожидании. А потом он всё-таки выдавил:              — Я уезжаю.              В прихожей стало тихо, так тихо, что стало слышно тиканье часов и шумное дыхание Мо. Шань моргнул, будто не понял. Он смотрел на Тяня так, словно ослышался.              — Что?..              — Отец отправляет меня учиться за границу. Сегодня.              Лицо Рыжего застыло.              — Сегодня?.. — переспросил он почти шёпотом.              Тянь медленно кивнул. И в следующую секунду увидел, как в янтарных глазах что-то резко ломается.              — Шутишь? — нервно усмехнулся Шань. — Это какая-то тупая шутка?              Голос Мо дрогнул от иронии и недоверия.              — Нет, — Тянь по-настоящему утомлённо хмыкнул в ответ на все вопросы сразу. Мажор не был готов встречаться с ним даже взглядом, судорожно выдохнув. Его плечи угрюмо опустились, глаза не смеялись. На лице Тяня больше не появлялась озорная улыбка, его взгляд потух. Он был похож на тень себя.              Повисла тяжёлая, звенящая тишина. Тянь видел, как у Шаня дёрнулась челюсть. Как тот резко отвёл взгляд. Как напряглись плечи. Он знал эти микродвижения. Шань был на грани.              — И куда же ты уезжаешь? — глухо спросил Рыжий.              — В Америку.              Мо коротко выдохнул через нос, будто получил удар под рёбра.              — В Америку… На другой континент?.. — повторил он медленно.              А потом вдруг резко развернулся.              — Да пошёл ты нахуй!              Тянь вздрогнул. Всё это казалось дурным сном.              — Шань…              — Нет, серьёзно! — голос Рыжего сорвался. — Ты приходишь ко мне посреди ночи и просто заявляешь: «Я уезжаю из страны»?!              Он нервно провёл ладонью по волосам. Глаза подозрительно блестели. И именно это, кажется, разозлило его ещё сильнее. Шань терпеть не мог плакать при людях. Особенно при Тяне. Мо резко шагнул в коридор. Тянь инстинктивно двинулся следом. Гуаньшань пролетел мимо гостиной.              — Шань, послушай…              — Нет! Это ты послушай! — сорвался Рыжий, резко мотнув головой. — Если собираешься умотать за три пизды — тогда давай! Проваливай!              Последнее слово прозвучало надломленно. Болезненно. И Тянь сразу понял: «ещё немного и Шань расплачется». Сам Мо понял это тоже. Поэтому резко развернулся и почти сбежал в комнату. Дверь грохнула так сильно, что задрожали стены. Через секунду послышался шум. Что-то тяжёлое сдвигали к двери. Стул?.. Кажется, тумбу.              Тянь застыл посреди коридора, перед захлопнувшейся дверью, чувствуя, как внутри всё падает куда-то вниз.              — Шань…              — Уходи.              Голос Шаня глухо донесся из комнаты. Тянь замер в узком тёмном коридоре. В висках до сих пор пульсировало: «У меня осталось пятнадцать минут. Всего пятнадцать чёртовых минут». Словно кто-то издевательски отсчитывал остатки его жизни по секундам. Парень осторожно коснулся двери ладонью. За тонкой перегородкой было тихо. Слишком тихо. И он вдруг совершенно ясно представил: Шань сейчас сидит на полу возле кровати, уткнувшись лбом в колени, и из последних сил пытается не разреветься. Гордость ему не позволяет, но больно слишком сильно.              Тянь тихо постучал. Робко, почти виновато.              — Шань… пожалуйста.              За дверью послышалось какое-то резкое движение. Будто Рыжий нервно поднялся с пола. А потом раздражённое, надтреснутое:              — Все твои слова про то, что будешь рядом — ложь!              И уже тише, почти неслышно, но Тянь всё равно почувствовал это каждой клеткой.              — Если бросаешь меня… нас… Уходи!              С каждым словом, сказанным Шанем, казалось, что между ними обрывается что-то важное. Тянь прикрыл глаза. В груди снова сдавило горечью.              — Мне не оставили выбора, — тихо произнёс он, упираясь лбом в холодную дверь.              Изнутри сразу прилетело обиженно раздражённое.              — Придумай более убедительное оправдание!              Тянь болезненно зажмурился. Он понимал. Понимал слишком хорошо, как это выглядит со стороны. Вчера они строили планы. Шутили. Целовались. А сегодня Тянь приходит и говорит: «Я уезжаю». Да ещё и так. Сейчас. Сразу. Без времени даже нормально осмыслить это, дыша рядом.              — Я делаю это ради нас, — глухо сказал он. — Я обязательно вернусь к тебе.              За дверью послышался нервный смешок. Злой. Дрожащий.              — Да, конечно, — с горечью бросил Шань. — Не давай обещаний, которые потом не сможешь сдержать.              Тянь почувствовал, как внутри что-то болезненно дёрнулось. Время. У него почти не осталось времени. Он посмотрел на экран часов. Десять минут. Чёрт! Тянь дёрнул ручку двери. Та не поддавалась. Он сильнее толкнул плечом и почувствовал сопротивление с другой стороны. Что-то тяжёлое подпирало дверь. Послышался тихий скрип сдвигаемой мебели.              — Шань…              Рыжий не отвечал ему. Тянь стиснул зубы и навалился сильнее. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров. В щели показался стул, заваленный книгами, тетрадями и парой гантелей, прикроватная тумба с покосившимся ночником. Гуаньшань реально забаррикадировался. От этой мысли стало так больно, что захотелось истерически засмеяться. Или сдохнуть прямо на месте. Тянь осторожно протиснулся внутрь и аккуратно отодвинул стул с тумбой. Комната встретила его полумраком. Шторы плотно задёрнуты. Скомканная одежда небрежно валялась на стуле. В нос ударил слабый запах стирального порошка, дешёвого шампуня и самого Шаня, так, что у Тяня мгновенно свело горло. Мо лежал на кровати спиной к двери, почти целиком завернувшись в одеяло. Только рыжий затылок торчал наружу. У Хэ болезненно сжалось сердце. Тянь медленно подошёл к кровати. Каждый шаг отдавался внутри подавляющим сожалением.              Он осторожно сел на край постели. Матрас тихо прогнулся под его весом. Шань даже не повернулся. Тянь мягко положил ладонь ему на бедро поверх одеяла и тихо, хрипловато прошелестел:              — Поговори со мной, Шань…              Повисло молчание. Только плечи едва дрогнули под одеялом. Тянь сглотнул комок в горле.              — Нам нужно помириться до того, как я уеду… — совсем тихо произнёс он.              Он осторожно склонился ниже, бережно пропуская сквозь пальцы короткие рыжие волосы на затылке. Шань сжался сильнее, не повернулся к нему.              — Тогда я не буду мириться, — угрюмо пробормотал он в подушку. — Чтобы ты остался…              У Тяня перехватило дыхание. Он закрыл глаза на секунду. «Чёрт. Чёрт, Шань…» Хэ ненавидел себя за то, что Малыш Мо чувствовал сейчас из-за него. Тянь наклонился ближе к его уху и, мягко поглаживая его по руке, прошептал.              — Это ненадолго, обещаю.              Шань тихо всхлипнул. Так тихо, что от этого звука Тяня тряхнуло до внутренней дрожи. Он поджал губы.              — Псина сутулая… — дрогнувшим голосом пробормотал Мо. — Без этого никак нельзя?..              Тянь тяжело выдохнул.              — Если не уеду учиться за границу, отец никогда меня не отпустит, — тихо сказал он. — Он не даст мне жить ту жизнь, которую я хочу. Он хочет… чтобы я работал на семью.              Шань резко сел на кровати. Растрёпанный, с красными опухшими глазами и с мокрыми ресницами. Он упрямо избегал плавящего взгляда Тяня, потому что в серых глазах напротив плескалось столько вины и боли, что становилось тяжело дышать. И кое-что ещё… Сожаление. Настоящее. Тянь не хотел уезжать. Совсем.              — Посмотри на меня, — робким шёпотом попросил он.              Шань упрямо отвернулся. Тогда Тянь осторожно коснулся его щеки и бережно повернул к себе. Чтобы глаза в глаза.              — Я люблю тебя, Шань, — тихо сказал он. — Больше всего на свете я хочу остаться рядом с тобой. Но… я должен уехать. — его голос начал дрожать. — Это главное условие отца. Я обязан получить престижное образование, начать работать в семейном бизнесе… в нормальном бизнесе. Тогда он перестанет вмешиваться в нашу жизнь.              — Почему ты не можешь просто послать его нахуй?! — сорвался Шань. — Тебе эту жизнь жить! Не ему! — горько прошипел Рыжий, слабо пихая Тяня в плечо. Покрасневшие янтарные глаза заслезились.              — Шань… — Тянь порывисто притянул его к себе. Рыжий дёрнулся, попытался вырваться из объятий. Несколько раз бессильно ударил его кулаком между лопаток.              — Ненавижу тебя… — надломленно выдохнул он.              Тянь только сильнее прижал его к себе. Зарылся носом в рыжий ёжик волос. Вдохнул знакомый запах, пытаясь запомнить его. Сердце рвалось на части. Отчаянно искренне выдохнул с хрипотцой.              — Я обещаю тебе, что вернусь!              Шань устало всхлипнул ему куда-то в шею.              — Когда-а-а?..              В одном этом слове было столько надлома, что у Тяня внутри всё скрутило. Он прижал Рыжего к груди крепче. Шань отчётливо чувствовал, как бешено колотится его сердце. А потом вздрогнул. На скулу упала горячая капля. Тянь дрожащим выдохом ткнулся губами в его макушку.              — Через два года, Малыш…              Шань застыл, переваривая его ответ. Медленно отстранился. Насупился, болезненно прикусив губу, и процедил обиженно.              — И ты правда веришь, что твой отец на этом остановится?.. — тихо спросил он. — Ты же не знаешь этого!              Тянь промолчал. Потому что не знал. Шань резко отвернулся, отталкивая парня от себя, и снова зарылся под одеяло. Тянь услышал приглушённые всхлипы, а затем его горький осипший голос.              — …вернуть бы нашу первую встречу. Я бы туда никогда не пришёл.              — Ох, Шань… — выдохнул он.              Ладонь легла ему между лопаток поверх одеяла. Медленно поглаживая, почти умоляюще. В серых глазах дрожали навернувшиеся слёзы.              — Шань, пожалуйста… не надо расставаться со мной вот так.              Рыжий рвано повёл плечом, сбрасывая его руку и уходя от прикосновения. Хэ почувствовал, как время снова начинает душить его за горло. Он быстро посмотрел на часы. Четыре минуты. Чёрт.              — Прошу тебя… — печально пробормотал Тянь. — Не заставляй меня уезжать так.              Хэ снова наклонился к нему. Мо уткнулся лицом в подушку, тихо всхлипывая. Тянь осторожно коснулся его плеча сквозь одеяло и ласково, но с горечью прошептал ему в загривок.              — …эй, Шань… ты прекрасный… удивительный… Правда. Ты можешь меня ненавидеть за то, что я оставляю тебя. Я пойму, если ты меня никогда не простишь… Но знай… что я тебя люблю, малыш. Я всегда буду любить тебя. — Голос Тяня сорвался. — Даже если и на расстоянии… — он мягко погладил его по плечу. — Я вернусь к тебе, — совсем тихо выдохнул Тянь. — Чего бы мне это ни стоило. Слышишь? — Хэ отстранился от него, мягко потрепав по плечу, и хрипло повторил. — Я вернусь к тебе.              Тяжело вздохнув, Тянь медленно встал с постели. Ноги казались чужими. Тяжёлыми. Возле двери Тянь остановился. Это решающий момент. Он не поднимал головы, чтобы дать себе возможность сделать шаг к выходу. Но он не мог, ему не хватало мужества. Хэ оцепенел в чувстве горечи и обречённости. Секунда, ещё одна. Они падали, как песчинки на невидимые чаши весов. Помедлив, он неуверенно обернулся на Шаня. Тот так и лежал под одеялом, мелко дрожа плечами. Поджав губы, юноша молча отвернулся, отодвинул стул с книгами и вышел из его комнаты. Тянь стиснул зубы, шагая по тёмному коридору к прихожей. Сердце, сдавленное и тяжёлое, нервно билось до сих пор, изнывающие от чувства расставания. Боль и чувство поражения разъедали его изнутри, как токсин. Вздрогнув, Тянь тряхнул головой, мысленно напоминая себе самому: «Так надо. Я делаю это ради Шаня. Мне его счастье важнее, чем прощение». В глазах стало расплываться, когда он дошёл до выхода, переступил порог. Перешагнув его, Тянь ощутил беспросветное чувство одиночества, которое резко пронзило всё его существо. Слёзы душили, пока он не дал им волю, позволив свободно стекать по щекам.             

***

      В подвальном помещении пахло смертью. Не той, что приходит быстро от пули или ножа. А той, что тянется месяцами, въедается в стены, в швы между кафелем. Запах гноя, антисептиков и чего-то сладковато-приторного, от чего начинало сосать под ложечкой. Серо-зелёная плитка на стенах была старой, в некоторых местах треснувшей, кое-где — покрытой подозрительными бурыми разводами, которые уже ничем не отмыть. Гулкое эхо разносило каждый звук — шорох перчаток, скрип операционного кресла, тяжёлое дыхание пациента.              Холодный белый свет лампы-конвеляра бил резко, безжалостно высвечивая каждую морщину на лице хирурга, каждое пятно на его заношенном халате. Тусклая лампа под потолком мигала с едва слышным электрическим треском, отбрасывая рваные тени на стены. Где-то в глубине помещения монотонно гудел старый конвейер вентиляции. Звук расходился по тесному помещению гулким эхом.              Невысокий хирург, сутулый мужчина с дрожащими руками в латексных перчатках, заканчивал последние манипуляции. Он накладывал швы. Тонкая изогнутая игла входила в обезображенную кожу, аккуратно выныривала и методично снова входила, с какой-то почти религиозной сосредоточенностью. На подносе рядом поблескивали инструменты: зажимы, скальпели, какие-то крючки, назначения которых лучше было не знать, ампулы с обезболивающим… Врач нервничал. Это было заметно по тому, как он уже третий раз промокал вспотевший лоб рукавом халата. По сбивчивому дыханию.              Из-за спинки старого операционного кресла виднелась согбенная фигура. Мужские плечи — узкие, напряжённые, обтянутые больничной рубашкой. Голова чуть наклонена вперёд. Затылок, частично замотанный в бинты, кое-где пропитанные жёлтым. С правой половины затылка проглядывала обожжённая кожа с пепельно-седыми спутанными волосами, слипшимися от пота и антисептика. Левая же выглядела так, словно пламя содрало с неё кожу живьём: бугристый ожог тянулся от шеи вверх, уродуя линию черепа, часть волос там больше не росла вовсе. Кожа была стянутой, тёмно-розовой, местами уходящей в болезненный багровый оттенок плохо заживающей плоти. Забинтованные по локоть руки пациента покоились на подлокотниках. Левая лежала неподвижно, неестественно тяжёлая. Там, где когда-то были пальцы, под бинтами угадывались лишь неровные фаланги разной длины. Правая — вся в шрамах, в бинте, пропитанном сукровицей.              Мужчина тяжело дышал. Каждый вдох сопровождался влажным сипением. Иногда он тихо, сдавленно стонал сквозь зубы, когда хирург делал очередной укол или затягивал швы. Всё окружение в комнате было максимально далёким от профессиональной больницы, и скорее напоминало кабинет подпольной клиники. А ещё больше мясницкую. Хирург сделал последний стежок у линии челюсти и шумно выдохнул.              — Всё… — пробормотал он дрогнувшим голосом. — На сегодня всё, господин.              В кресле послышалось низкое болезненное кряхтение. Затем правая перебинтованная рука медленно поднялась. Ладонь требовательно раскрылась.              — Дай посмотреть.              Голос был хриплым. Искажённым ожогами и дымом. Но властные нотки в нём никуда не исчезли. Хирург побледнел.              — Я бы вам не советовал… — врач замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Ещё слишком рано, господин. Отёк не сошёл. Повязки лучше снимать не раньше, чем через…              Мужчина чуть повернул голову. Одного этого движения хватило, чтобы доктор нервно сглотнул.              — Заткнись. И дай зеркало.              Хирург вздрогнул, как от пощёчины. Его лицо покрылось испариной. Он испуганно дёрнулся и бросился к столику с инструментами, зашуршал, загремел. Наконец нашарил небольшое ручное зеркало в пластиковой оправе. Подал. Несколько секунд в подвале слышался только тяжёлый шум вентиляции. Правая рука подняла зеркало, и в холодной глади на секунду отразился ядовито-жёлтый глаз.              Правая половина лица ещё сохраняла остатки прежней красоты — болезненно бледная кожа, острые скулы, жёлтый глаз под тяжёлым веком. Но левая… Левая сторона была уничтожена. Даже после пластики и всех попыток хирурга. Кожа шла рваными, неровными рубцами от виска вниз к шее, будто лицо оплавилось и застыло заново прямо на кости. Левая щека была стянута так сильно, что угол рта перекосило вниз в вечную болезненную усмешку. Часть губы утратила форму, превратившись в грубую рубцовую линию. Веко левого глаза закрывалось неровно. Сам глаз… Белёсый. Ослепший. Белый белок с мутной молочно-серой радужкой смотрел в пустоту, как глаз утопленника. Опалённые ресницы торчали редкими чёрными иглами. Часть брови больше не росла вовсе. Швы пересекали лицо грубой паутиной. Мужчина замер. Его перебинтованные пальцы судорожно стиснули зеркало. В здоровом жёлтом глазу медленно расползался ужас. Губы дёрнулись. Он тихо охнул. Сначала почти беззвучно. Потом из груди вырвался странный, сдавленный звук — что-то между хрипом, смешком и всхлипом. Плечи подрагивали. Дыхание стало рваным. Он уставился в зеркало так, словно видел там не себя, а чей-то труп.              — Н-н… нет… — сорвалось с перекошенных губ.              Пальцы впились в подлокотники кресла. Сухожилия напряглись. Мужчина шумно втянул воздух обожжённым горлом, снова посмотрел в зеркало — и резко отвёл взгляд, будто не выдержал собственного отражения.              — Это только первый этап, господин, — поспешно заговорил хирург. — После нескольких операций результат станет лучше. Кожа приживётся, рубцы… Я сделаю всё возможное, клянусь…              В кресле вдруг послышался тихий смешок. Потом ещё один. Плечи мужчины затряслись. Сначала казалось, будто он плачет. Но через секунду подвал наполнил истерический смех. Грубый. Пугающе надломленный. Он смеялся всё громче, запрокидывая голову назад, а хирург стоял перед ним бледный, как смерть, не понимая, что делать.              — Лучше, — прохрипел он сквозь смех, и в этом слове было столько горечи, что воздух вокруг, казалось, стал кислым. — Лучше.              Зеркало в его руке дрожало. Он смотрел в него. Смотрел на то, во что превратился. На слепой глаз, на оплавленную щеку, на шрамы, которые никогда не заживут по-настоящему. Смех становился всё громче и всё безумнее. Эхо разносило его по подвалу, отражало от серо-зелёных плиток, множило, превращало в какой-то какофонический хор. Правый жёлтый глаз расширился в бешенстве. В нём не было ни боли, ни отчаяния. Только ледяная, пустая ярость.              Смех резко оборвался. Мужчина застыл. Только тяжёлое дыхание рвалось из груди. Затем зеркало с оглушительным треском полетело в стену. Стекло разлетелось осколками, посыпалось на пол, зазвенело, разбегаясь по кафелю. Хирург дёрнулся всем телом, пятясь назад. Его лицо было белым, как простыня.              — Я… я правда сделал всё, что мог… — быстро забормотал он. — Вы не понимаете, ожог был слишком глубоким. Даже с лучшим оборудованием результат был бы…              Врач говорил быстро, сбивчиво, заикаясь. Слова вылетали, как пули — панические и бессвязные. Пациент не слушал. Он сидел неподвижно. Плечи его больше не дрожали. Спина выпрямилась. Голова чуть наклонилась вперёд, и в этом наклоне было что-то хищное, опасное. Правая рука опустилась на подлокотник. Пальцы медленно сжались.              — Вы не понимаете… — бормотал хирург, пятясь к выходу. — Я хирург, а не маг… Я не могу творить чудеса… Вы должны были обратиться раньше, сразу после травмы, а не ждать, когда начнётся некроз…              Он споткнулся о стойку с капельницей, едва не упал, ухватился за стену. Ладонь его скользнула по скользкой плитке, оставляя влажный след.              В воздухе раздался щелчок. Тихий металлический звук. Врач замер. Из тени медленно поднялась правая рука с глоком. Хирург побелел.              — Господин… пожалуйста…              Жёлтый глаз смотрел на него абсолютно без эмоций. Выстрел грохнул в тесном подвале так громко, что лампа под потолком дрогнула. Голова хирурга резко дёрнулась назад. Тело грузно рухнуло на пол. Кровь медленно растеклась между швами кафеля. Белая ткань халата окрашивалась красным — быстро, жадно, расползаясь пятном в стороны. Несколько секунд мужчина сидел неподвижно. Потом тяжело поднялся с кресла. Его слегка шатнуло. Под подошвами ботинок тихо хрустнули осколки зеркала. Он подошёл к мёртвому врачу и, глядя сверху вниз единственным зрячим глазом, хрипло произнёс.              — Как сложно в наши дни подобрать людей, — прохрипел он голосом, в котором не осталось ничего человеческого. — Сплошь дилетанты.              Вентиляция продолжала монотонно гудеть. А затем он развернулся и медленно исчез в темноте коридора, оставляя за собой запах пороха, крови и лекарств.