Wolf in a Cage

      К стеклу прильнув лицом как скорбный страж

Ищу тебя за гранью ожиданья

За гранью самого себя

Я так тебя люблю, что я уже не знаю

Кого из нас двоих здесь нет.

      Тёмная ночь заглянула тусклыми жадными глазами в окна библиотеки Ламонта, постучав костлявой веткой вяза. Зима в Кембридже казалась бесконечно долгой. Не той, к которой привык Тянь, с тем влажным холодом Ханчжоу и его редким снегом, который к полудню превращался в грязную кашу. Здесь же снег лежал месяцами. Белый, плотный, почти нетронутый. Он забивался в швы ботинок, оседал на плечах пальто и превращал старинные здания Гарварда в декорации к рождественскому фильму. «Странные времена… Но я хотел бы немного другое завтра… Не верится, но уже прошло шесть месяцев. Сто восемьдесят три дня…» — угрюмо подумал юноша, сидя на широком подоконнике, прислонившись виском к холодному стеклу. От его тёплого влажного дыхания на оконном стекле появилось запотевшее облачко. За окном медленно падал снег. Вечерние фонари размывались жёлтыми пятнами в белесой дымке.              Иногда Тяню казалось, что прошло не полгода, а шесть лет. Смоляные волосы небрежно разлохматились. Даже несмотря на тёплый вязанный свитер парня немного знобило от лёгкого сквозняка. На коленях лежал раскрытый ноутбук. На экране — открытый файл с очередной статьёй на английском. Рядом стоял бумажный стакан давно остывшего кофе. Время на экране ноутбука показывало без четверти три ночи. Где-то далеко, по другую сторону океана, сейчас был день. Там открывались магазины. Спешили на занятия студенты. Шань, наверное, уже проснулся. Или ещё нет. «Моё сердце всё время спрашивает о тебе», — моргнул Тянь, глаза слезились от усталости и яркого света экрана. Уставший взгляд скользнул по новенькому айфону. Парень машинально потянулся к нему. Никаких новых сообщений. Ничего нового. Хэ Тянь знал это ещё до того, как посмотрел. И всё равно проверял. Каждый раз. Снова и снова. В груди неприятно засаднило. Последнее сообщение от Мо Гуаньшаня было отправлено три дня назад:              (02:23)       отстань от меня              После чего Хэ Тянь оказался заблокирован ещё на сутки. Он невольно усмехнулся. Очень по-шаневски. Через два дня блокировка исчезла сама собой. Как и всегда. Никаких извинений и объяснений. Словно ничего не произошло.              Только пара новых сообщений:              (14:06)       эй       (14:07)       Псина сутулая, ты жив вообще?              И всё. Тянь перечитывал их уже раз двадцать. Жив. Не особенно… Но жив. Он убрал телефон обратно в карман. Пальцы привычно нащупали внутри металлический контур дешёвого детского колечка. Серебристая бабочка с крошечными стеклянными камушками впилась острыми крылышками в кожу. Из личных вещей она была единственным напоминанием о прошлой жизни. Тянь носил её с собой уже полгода. Как идиот. Как последний идиот. Он сжал кольцо в кулаке. Перед глазами вдруг всплыла маленькая кухня Шаня. Запах тушёной говядины с картошкой. Свист старого чайника. Рыжий, который сонно ругается с утра и ходит по квартире в растянутой домашней футболке. Грудную клетку болезненно свело. Шесть месяцев. Шесть грёбаных месяцев. Со времени его приезда в Кембридж и первого года учебы в Гарварде… Всё это время Тяня убивали головные боли и бессонница. Слишком много новой информации, стресс, другой язык и культура… Невзирая на дискомфорт нужно было быстро влиться в новую среду. И, несмотря на то, что в английском Хэ Тянь был хорош, это было не то же самое, что жить на нём. Более того, он поставил себе сложную и амбициозную цель — закончить учёбу экстерном, не за четыре года, а за два. Больше всего он хотел вернуться к Шаню как можно скорее. А всё окружение словно сговорилось, постоянно повторяя, что расстояние убивает отношения… Тянь отмахивался от этой раздражающей мысли. Он стал существовать в каком-то механическом режиме: аудитории, библиотека, ноутбук, кофе, душ, снова учёба. Всё было слишком быстрым, слишком чужим и слишком стерильным. Кампус с его краснокирпичными корпусами, идеально подстриженными газонами и шумными компаниями студентов казался красивой декорацией, в которой он случайно оказался не в своей роли. Тем не менее Хэ Тянь учился, и был в пятёрке лучших студентов на курсе. Старался закрывать дисциплины одним из первых. Получал высшие баллы. И вся эта одержимость учёбой была не для того, чтобы впечатлить преподавателей. Хотя профессора были довольны, ему было плевать на это. Просто Тянь понял: если остановится хоть на минуту, начнёт думать о Шане. А думать о нём было физически больно.              Одногруппники им восхищались. Некоторые девушки пытались флиртовать. Парни звали на вечеринки. За эти полгода он успел стать достаточно популярным, чтобы его имя знали далеко за пределами собственного факультета. Но каждый вечер он всё равно возвращался в пустую комнату общежития один. И засыпал с телефоном в руке. Если вообще засыпал. Сон от силы по три-четыре часа. Часто прямо в библиотеке, уронив голову на раскрытые конспекты. Питался он также отвратительно: бургеры на ходу, энергетики, холодный кофе, лапша из автомата. За эти несколько месяцев Хэ Тянь заметно осунулся. Под глазами залегли глубокие тени. Иногда Чэн звонил ему по видеосвязи и хмурился, глядя на младшего брата:              — Выглядишь ужасно.              Тянь только усмехался:              — Что, даже не поздравишь с успешной сдачей экзаменов?              — Тянь… ты не можешь себя так изводить, — мужчина смотрел серьёзно, даже мрачно. — Это того не…              — Не стоит? — раздражённо перебил младший брат.              Тянь злился. Первым желанием было завершить звонок, не попрощавшись, но в серых глазах Чэна на секунду блеснула такая тоска и... сожаление? Поджав губы, юноша опустил взгляд, хрипло продолжив:              — Не отговаривай меня. Я знаю, что делаю. Мне плохо в дали от него. И ему тоже… И если я могу сократить время нашей разлуки, я сделаю для этого всё возможное… Даже если придётся потерпеть неудобства…              — Твой запас здоровья не бесконечный, чтобы так им разбрасываться, — неодобрительно проговорил Чэн.              Парень тяжко вздохнул, сдавив пальцами переносицу, потёр глаза.              — Брат… Хотя бы ты не читай мне нотаций… Мне и так непросто… — юноша устало переместил ладонь в растрепанные волосы. Попытался пригладить их и скривился. Его голос стал увереннее и твёрже. — Можешь просто… верить в меня чуточку больше?..              Тянь услышал, как Чэн вздохнул, и поспешил сменить тему, тем более этот вопрос его волновал довольно давно.              — Ты не знаешь… а отца Шаня скоро выпустят?.. — тихо спросил он.              — Думаю, скоро. Его дело на пересмотре. Наши юристы хорошо постарались.              Хэ Чэн размял шею, задумчиво поглядывая на Тяня. Было едва заметно, но он беспокоился.              — Ладно, я пойду, — хрипловато пробормотал парень.              — Береги себя.              — Ты тоже, — в ответ глухо отозвался он.              Тянь отключился, экран погас.              Выныривая из воспоминания, парень нахмурился, слепо глядя в запотевшее стекло. Снежные хлопья падали, как в замедленной съёмке. И вид медленно падающих снежинок вводил его в какое-то медитативно-трансовое состояние, глубоко погружая в собственные мысли. Он ведь действительно был успешен. Однокурсники тянулись к нему так же, как когда-то в школе: красивый, холодный, умный, с дорогими часами и лицом айдола. Его приглашали на вечеринки, пытались флиртовать, знакомиться, втягивать в компании. Девушки улыбались ему слишком откровенно, пытаясь звать на свидания. Парни тоже старались завлечь его в местное братство. Он пробовал подружиться — вяло, без энтузиазма. Пару раз ходил в бар с соседом по общежитию — Тайлером. Несколько раз проводил время в компании после семинара. Но всё это оставалось поверхностным и не заходило дальше приятельских отношений. Тянь научился идеально изображать заинтересованность. Улыбаться в нужный момент. Шутить. Поддерживать разговор. А потом уходить первым, потому что внутри всё равно было пусто. По-настоящему близко он никого не подпускал. По ночам, когда кампус затихал, одиночество становилось почти невыносимым. И тогда он спешил в свою комнату, упасть на постель или забиться в укромный уголок в библиотеке, либо круглосуточной закусочной, чтобы написать Шаню. Они не прекратили общаться. Но это общение было рваным, болезненным и нестабильным, как оголённый провод под напряжением.               В первые недели Тянь писал ему каждый день. Коротко: «Как ты?», «Что делаешь?», «Скучаю». Шань отвечал односложно: «Норм», «Дела», «Угу». Потом вообще перестал отвечать на сутки, на двое. Тянь понимал — Мо обижен, и имеет на это право.               Однажды глубокой ночью Хэ Тянь отправил ему сообщение: «Мне так жаль, что я не могу быть рядом. Я тебя люблю». В Ханчжоу в этот момент было ранее утро. Через минуту у сообщения поменялся статус на «Прочитано». А потом — тишина. И через час Тянь обнаружил, что Шань заблокировал его в Вичате. Сердце упало куда-то в пятки. Он попробовал позвонить, но не дозвонился. Написал в другой мессенджер, но от Рыжего не последовало никакого ответа. Целую неделю Хэ прожил в состоянии, близком к паническому. Потом Шань разблокировал его. Без объяснений. Как ни в чём не бывало. Сделав вид, что не было этой блокировки с игнором с его стороны. И Тянь подыгрывал, будто и правда не было этой паузы в общении между ними. Потому что если начать выяснять, Шань закроется ещё сильнее. Тянь выдохнул, но внутри осадок остался.              Шань кидал Тяня в блок примерно раз в две-три недели. На пару дней, на пять, однажды — на целых десять. Причины? Тянь догадывался: Гуаньшань обижался, когда слишком остро чувствовал разлуку. Или когда Тянь писал что-то слишком откровенное. Или когда просто становилось слишком тяжело, и проще было отрезать, чем терпеть. Каждый раз это был удар под дых. Тянь не показывал, но внутри у него всё переворачивалось. Он переставал спать в эти дни, переставал есть. Сидел над учебниками, не видя букв. Проверяя телефон каждые пять минут, вдруг разблокировал? Вдруг написал?              Иногда Рыжий отвечал сразу. Мог внезапно отправить фотографию ужина, кота во дворе или голосовое с сонным: «Ты жрал сегодня вообще?» И Тянь несколько часов ходил после этого снова живой и с глупой улыбкой. А иногда — исчезал. На день. На три. На неделю. Мог прочитать сообщение и не ответить. Или внезапно заблокировать Тяня в Вичате после какой-нибудь мелочи. Например, когда тот не вышел на связь вовремя из-за экзамена и пропустил их редкий созвон. Тянь тогда сидел ночью в пустой комнате общежития, смотрел на красную надпись «пользователь недоступен» и чувствовал, как внутри медленно разрастается паника. Но хуже всего было то, что он понимал Шаня.              Шань плохо переживал их разлуку, ему было не менее больно, чем Тяню. Он тоже слишком много на себя взвалил: работу в кафе, учёбу в колледже, помощь маме… Рыжий не умел скучать мягко. Его любовь всегда шла рядом с обидой. Особенно теперь. Какая-то часть Мо всё ещё чувствовала себя брошенной. И когда тоска становилась слишком сильной, он злился. На Тяня. На расстояние. На себя. На слишком большую разницу во времени, которая мешала им пересекаться регулярно. Всё-таки тринадцать часов — это не просто цифры. Это когда ты просыпаешься, а он уже ложится. Когда у тебя обеденный перерыв, а он уже спит. Когда ты наконец свободен, он на лекциях. Поэтому их переписки превращались в качели.                     (03:17)       я скучаю       (08:22)       не пиши мне сегодня       (18:44)       ты поел?       (02:10)       да пошёл ты       (04:07)       я люблю тебя       (12:19)       ненавижу              Порой разница во времени добивала настолько, что у обоих опускались руки. Когда Хэ Тянь шёл на пары — Гуаньшань только засыпал после смены в кафе. Когда Шань освобождался вечером — у Тяня была глубокая ночь или семинары. Они постоянно не попадали друг в друга во времени, будто сама жизнь мешала им пересечься. Иногда Тянь засыпал прямо с телефоном в руке, ожидая ответ. Иногда просыпался среди ночи от короткого сообщения:              (02:47)       Мне сегодня приснилось, что ты вернулся.              И потом уже не мог уснуть до утра. Самым тяжёлым были видеозвонки. Потому что каждый раз, видя Малыша Мо на экране, Тянь физически ощущал расстояние между ними. Ему хотелось дотронуться. Уткнуться носом в его шею. Услышать дыхание рядом, а не через динамик. Поцеловать его, в конце концов. Но вместо этого — пиксели, зависающий интернет и чужая страна за окном. Иногда после звонков Шань становился особенно колючим. Мог резко бросить:              — Всё, давай. Пока.              И отключиться первым, потому что иначе бы сорвался и начал просить:              «Вернись».              А Тянь всё чаще ловил себя на том, что перестаёт различать дни. Он жил только от сообщения до сообщения. От звонка до звонка. И однажды в ноябре Хэ набрался смелости и написал:              (10:23)       Малыш, когда ты меня блокируешь, мне кажется, что я тону       (10:23)       пожалуйста, не надо так       (10:23)       я не вывожу              Шань прочёл. Молчал полчаса. Потом ответил:              (11:54)       Я не хочу тебя блокировать.       (11:54)       Просто иногда смотрю на телефон и думаю       (11:54)       он там, за тысячу километров, а я здесь и не могу к нему даже прикоснуться       (11:55)       И злюсь!       (11:55)       На тебя.       (11:55)       На себя.       (11:55)       На всё.              Тянь заплакал. Впервые за всё время в Гарварде. Сидел в своей комнате, уткнувшись лицом в подушку, и плакал от облегчения и от боли одновременно. После этого разговора блокировки стали происходить реже. Но не прекратились совсем. Шань не говорил «скучаю» первым. Не признавался, что плакал, когда Тянь уехал. Не рассказывал, что хранит скриншоты их переписки в папке на компе, но он писал. Пусть редко и односложно, но он отвечал. И Тянь цеплялся за эти сообщения, как за спасательный круг.              Внешне Хэ Тянь справлялся. Преподаватели его хвалили, одногруппники завидовали, куратор рекомендовал его на программу по обмену. Но внутри него росла пустота. Он почти не спал. Снотворное кончилось ещё в октябре, а новые рецепты он не выписывал, не хотел ходить к местным врачам, опасаясь, что информация дойдёт до деканата или отца. Пил мелатонин, который покупал без рецепта. Тот не помогал.              Всё чаще он забывал поесть. Кампусная еда казалась безвкусной. Иногда он заказывал китайскую доставку, но тарелка остывала на столе, пока он читал очередную статью по политэкономии. В декабре, перед экзаменами, он похудел на восемь килограммов. Сосед по общежитию, их комнаты находились рядом, — парень из Техаса по имени Тайлер — заметил:              — Бро, ты выглядишь как зомби. Ты вообще ешь?              Тянь легкомысленно усмехнулся.              — Это новая диета. Называется «экзаменационная».              Тайлер засмеялся, но смотрел на него с тревогой.              Тянь никому не рассказывал про Шаня. Про личную семейную драму. Хотя до него доходили слухи, что однокурсники думают, что у Хэ несчастная неразделённая любовь, оттого он никем до сих пор не заинтересовался. По крайней мере его перестали доставать приглашениями на свидания.              Порой от удушающей тоски его спасали редкие видеосозвоны с Цзянь И. Друг переживал за них с Шанем, иногда рассказывал про Мо, про то, как они с Сиси его навещают после смен в кафе. Делился впечатлениями от учебы в колледже, и тем, как Чжань изучает программирование. Жаловался на Цю-гэ и его невыносимые тренировки. Хэ не хотел признавать, но совместные «нытинги» с И очень его поддерживали в особенно сложные времена. Однажды Тянь не смог до него дозвониться. Все сообщения в Вичате остались непрочитанными. Внутри моментально разгорелась сильная тревога, и он связался с братом. А Чэн рассказал, что дед И — Юн Цзянь, решил отправить внука на свой частный остров из-за того, что ему угрожала опасность. История друга пугающе походила на его собственную, с той лишь разницей, что И даже не смог попрощаться с Чжэнси, и у него не было связи ни с кем из них троих. Об этом он уже узнал от Гуаньшаня. Что И исчез, не оставив никаких следов. Тянь бы не удивился, что его увезли силой. От этого было горько и больно. Чэн говорил, что не имеет права делиться с ним подробностями, но уверял, что Цзянь И в безопасности и, что это тоже временно… Это мало утешало. Чжань из-за отъезда И провалился в такую глубокую депрессию, что закрылся в себе и ни с кем из друзей не хотел говорить несколько недель подряд. Сильно позже Рыжий смог до него достучаться, и, как Тянь догадывался, они оба друг друга поддерживали, испытывая схожие чувства потери и покинутости.              В какой-то момент Хэ Тянь перестал понимать, ради чего так торопится. Он хотел закончить обучение быстрее. Хотел вернуться. Но время будто издевалось над ним. Шесть месяцев прошло. Оставалось ещё полтора года. Полтора года звучало как приговор.              За окном очередной порыв ветра швырнул снег в стекло. Тянь прикрыл глаза. Он вдруг понял, что больше не может читать ни строчки. Перед глазами снова стоял Шань. В тот самый день… Перед тем, как убежать в свою комнату. С покрасневшими глазами. С дрожащими губами. И смотрел на него так, словно Тянь уже исчез. Словно они оба это знали.              — Нет больше никаких нас.              Тянь вздрогнул. Слова прозвучали так отчётливо, словно кто-то надломлено произнёс их прямо возле его уха. Он резко открыл глаза. Несколько секунд не мог понять, где находится. Перед глазами плыло. В стекле отражались огни библиотеки, ряды книжных стеллажей, редкие силуэты студентов. За окном всё так же валил снег. Холод мгновенно пробрался под кожу. Сердце колотилось быстро и тяжело. Тянь шумно втянул воздух. Сон. Это был всего лишь сон. Он провёл ладонью по лицу. Кожа оказалась влажной. То ли от сна, то ли от того, что он уснул, прижавшись щекой к холодному стеклу. Шея затекла. Но неприятнее всего было другое. То чувство. Будто кто-то только что вскрыл старую рану и снова оставил её кровоточить. Тянь опустил взгляд на ноутбук. Курсор мигал посреди недописанного абзаца. За последние двадцать минут он не написал ни строчки. Слова расплывались перед глазами.              Жёлтый свет фар на секунду осветил падающий снег. Тянь смотрел на него и вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз чувствовал себя счастливым. По-настоящему. Не просто довольным своими оценками. Или удовлетворённым очередной победой своей баскетбольной команды. Не гордым тем, что обогнал половину потока. Счастливым. Чтобы внутри было тепло. Когда хочется улыбаться без причины. Чтобы будущее не выглядело бесконечным коридором. Наверное, ещё там. Дома. До того злополучного разговора с отцом…              И неожиданно для самого себя вдруг вспомнил совсем другое. Один совершенно обычный день. Шань сидел на кухонном столе, болтал ногами и жевал сэндвич. На свету рыжие волосы горели огнём и торчали во все стороны. На щеке был кетчуп. А сам он что-то раздражённо рассказывал про работу в кафе. Кажется, жаловался на посетителя. Тянь уже даже не помнил, на какого именно. Но зато помнил смех. Свой… и его. Помнил, как тогда подумал:              «Вот так я хочу жить всегда».              Грудь болезненно сдавило. Потому что он вдруг понял ещё одну вещь. Осознание неприятно оцарапало разум. Время не стоит на месте. Пока он сидел здесь и отсчитывал дни до возвращения, жизнь Шаня продолжалась. Каждый день. Без него. У Малыша Мо появлялись новые знакомые. Новые привычки. Новые проблемы. Новые воспоминания. В которых самого Тяня уже могло становиться всё меньше. От этой мысли стало по-настоящему больно. Потому что однажды он вернётся… И окажется чужим.              Тянь резко выдохнул и поднялся с подоконника. Кровь сразу прилила к затёкшим ногам. В библиотеке было почти пусто. Где-то в дальнем конце зала переворачивали страницы. Кто-то тихо печатал на ноутбуке. Обычная зимняя ночь. Только внутри него всё ещё растекалось удушающее чувство тоски. Парень зажмурился. Потом медленно достал телефон. Открыл диалог. Пустой экран сообщений смотрел на него белым прямоугольником. Пальцы зависли над клавиатурой. Он долго сидел так. Очень долго. А потом всё-таки напечатал:              (3:12)       я скучаю по тебе              Несколько секунд смотрел на эти три слова. После чего заблокировал телефон и молча пошёл обратно к столу. Работать дальше. Он должен был закончить статью. Завтра никто ему не сделает поблажек за несданную работу.                    

***

             Обычно Чэн звонил младшему брату раз в неделю, коротко интересуясь и спрашивая лишь по делу: «Как ты? Всё нормально?» Тянь отвечал: «Нормально». Иногда — «отлично». Но Хэ Чэн видел его по видеосвязи. Заметил мешки под глазами, которые не скрывали даже настройки камеры. Видел, как он осунулся, как заострилось бледное лицо и потух взгляд. Тот самый живой, озорной взгляд, который когда-то зажигал всё вокруг, теперь был пустым и выгоревшим.              Однажды, это было в конце ноября, Тянь забыл выключить камеру после разговора. Чэн увидел, как брат сидит, сгорбившись за столом, уткнувшись лбом в раскрытый учебник, и не двигается. Не спит — просто застыл. Как будто сил даже на то, чтобы лечь в кровать, уже не осталось.              Хэ Чэн смотрел на это молча. В груди что-то сжалось — туго, болезненно. Он знал, что Тянь не жалуется. Никогда не жалуется. Улыбается в камеру, говорит «всё пучком», а сам потихоньку рассыпается на части — там, за тысячи километров, где никто не видит.              На следующее утро Хэ Чэн зашёл в свою гардеробную. Порылся в вещах, достав с верхней полки небольшую коробку. В ней лежали некоторые вещи, которые он забрал из студии Тяня после отъезда брата, чтобы сохранить, пока тот не вернётся. Дихроичный кристалл-сердечко на длинном шнурке. Солнечный ловец, который когда-то подарил Мо Гуаньшань. Тот самый, который висел на окне Тяня в больнице, а потом он повесил его рядом с панорамным окном в студии, напротив кровати. Чтобы каждый раз, просыпаясь, созерцать его яркие световые всполохи.              И полоска фотографий из фотобудки, которая была прикреплена магнитом на дверце холодильника. Четыре дурацких кадра. Тянь, Шань, Цзянь И, Чжань Чжэнси. Корчат рожи, обнимаются, искристо смеются. На одном из снимков Шань смотрит в камеру исподлобья, делая вид, что ему всё в тягость. Но глаза выдавали тепло, которое он пытается спрятать за маской безразличия. На одном из кадров Тянь поцеловал в щёку покрасневшего рыжего паренька. Чэн долго смотрел на эти фотографии. Потом положил их в конверт, добавил кристалл, завернул в пузырчатую плёнку, чтобы не разбился при пересылке. На коробке написал адрес Тяня. Без обратного адреса. К посылке приложил короткую записку:              Прости. Это единственное, что удалось сохранить. Будь бережней к себе. Чэн.              Он отправил посылку экспресс-доставкой. Через пять дней Тянь получил её. Он очень долго сидел тогда на полу своей комнаты в общежитии, а когда открыл коробку и увидел кристалл, у него перехватило дыхание. Юноша поднёс стеклянное сердечко к свету. Солнечные лучи заиграли в гранях, рассыпая по стене маленьких зайчиков. Потом достал фотографии. Сидел и рассматривал их долго. Молча. Поглаживал пальцами потёртые края фотобумаги, будто пытаясь нащупать там, в прошлом, тот самый момент, когда всё было просто. Когда они все вместе могли смеяться, глядя в объектив, фоткаясь на память. Цзянь И дурашливо кривлялся, пытаясь поставить Чжэнси рожки. Рядом Чжань закатил глаза. Шань раздражённо отвернулся от камеры, пока Тянь, смеясь, потянулся к нему, чтобы поцеловать. Казалось, это было так давно.              Тянь поставил фотографии в рамку на стол, рядом с учебниками по макроэкономике и политологии. Повесил кристалл на окно, чтобы, просыпаясь, каждый раз видеть, как утром свет проходит сквозь хрусталь, и по стенам его пустой комнаты рассыпались радужные блики.              В тот вечер он позвонил Чэну.              — Спасибо, — тихо сказал он. — За посылку.              — Не за что, — ответил брат.              Помолчали.              — Чэн, — Тянь запнулся, — я… у меня тут всё нормально. Ты не беспокойся.              — Я вижу, — Чэн не стал спорить. — Просто… береги себя. Ты у меня один.              — Ты тоже у меня один, — тихо ответил Тянь.              Они попрощались. А через неделю Тянь написал Шаню:              (09:21)       Я получил посылку от Чэна. С нашими фотографиями и твоим «сердцем океана».       (09:21)       спасибо, что подарил его тогда       (09:22)       оно теперь всегда со мной              Приложил фото, переливающегося радужными бликами кристалла-сердечка и фоторамки на столе рядом с учебниками.              Шань ответил не сразу. Долго смотрел на экран, не зная, что сказать. Потом набрал:              (09:41)       Дурак )       (09:42)       твой дурак, Малыш Мо :D              Шань убрал телефон в карман и улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему искренне.                    

***

                   Первые полгода после отъезда Хэ Тяня для Мо Гуаньшаня тянулись странно. Не то чтобы это была трагедия, скорее трагедия случилась в тот день, когда Хэ исчез из его жизни, не успев нормально попрощаться. А потом осталось что-то другое. Глухое. Вязкое. Похожее на жизнь с постоянно ноющей старой травмой, к которой организм вроде бы привыкает… но только до первого неловкого движения. Его раздражало собственное отрицание того, что Тяня, которого он любит, больше нет рядом с ним. Бредовое оправдание самому себе, пытающемуся утешить или оправдать растущую дистанцию между ними. Тогда он пропадал, отстраняясь от общения с Хэ. На самом деле из-за возросшей занятости это было даже легко, и чувство вины кололо не так остервенело, потому что нагрузка на него и правда кратно возросла в сравнении со школьной жизнью. Шань продолжал работать в кафе. Госпожа Линь Пенг была довольна его работой, повысив до менеджера зала. Зарплата и ответственность возросла. Дурацкий костюм птицы он больше не носил, и на том спасибо. Основной зал закусочной был всё таким же шумным, с запахом кофе, сиропов и жаренной курицы. Каждый рабочий день его ждали всё те же подносы, жирный фартук и усталые ноги после смены. Иногда ему казалось, что только работа и удерживает его на плаву. Пока руки заняты — мозг не думает. Кроме этого он поступил в местный колледж на автомеханика. И когда рассказывал об этом Тяню по видеосвязи, старался говорить небрежно:              — Ну… тачки мне всегда нравились. Всё лучше, чем торчать всю жизнь за кассой.              Но на самом деле решение далось ему тяжело. Учёба, подработки, помощь матери — всё навалилось разом. Денег постоянно не хватало. Он часто засыпал в подсобке закусочной, в перерывах, на продавленном диване, прямо над конспектами с карандашом, в одежде или с гаечным ключом где-нибудь под боком. Зато в мастерских колледжа ему неожиданно становилось легче. Шань любил запах масла, железа и бензина. Любил возиться с двигателями. Там всё было проще, чем с людьми: если что-то сломано, это можно разобрать, понять причину и починить. Не то что собственную жизнь… С людьми всё гораздо сложнее, с ними приходилось говорить откровенно и честно.              Несмотря на огромную разницу во времени, Гуаньшань пробовал подстраиваться. Ложился раньше, чтобы проснуться к его вечеру. Оставался в кафе после закрытия, чтобы поймать его раннее утро. Получалось не всегда, и от этого становилось только хуже. Иногда он брал телефон, открывал чат, начинал печатать: «Скучаю… скучает он… да, чтоб ты знал…» — стирал. Не мог он это отправить. Не умел говорить о чувствах, когда их не видно в глаза. Не умел растекаться мыслями по древу, как Хэ Тянь, у которого, в отличие от Рыжего, язык был хорошо подвешен. Записывать ему голосовые? Если сболтнёт лишнего, только хуже сделает, а ругаться не хотелось.              Иногда Мо блокировал Тяня. Посреди ночи, когда становилось особенно тошно. Не потому, что хотел сделать больно. Просто, когда не можешь достучаться — проще замолчать, и его не слушать. Сделать вид, что нет проблемы. Нет причины обсуждать то, что так волнует и отравляет изнутри. А потом, через пару дней, когда тоска пересиливала обиду, он его разблокировал. И ждал. Знал, Тянь напишет первым. Всегда писал. И Шаню было стыдно. Каждый раз он себя ел поедом за такое тупое поведение, детское даже. Злился на себя больше, чем на Тяня, за эти блокировки. За то, что не может просто взять и сказать: «Я люблю тебя, дурак. Скучаю так, что выть хочется». Но легче от стыда не становилось. Раньше, ещё до отъезда Тяня, ему было проще открыто говорить ему о своих чувствах, но после того, как он уехал… Рыжий остро ощущал, как снова стал закрываться. Он часто пересматривал их переписку. Пролистывал сохранённые фотографии — те, что не показывал никому. Тянь дремлет у него на плече, Тянь с гитарой, Тянь улыбается в камеру, держа в пальцах сигарету. Разглядывал каждое фото, как маньяк, и злился на себя за это:              «Как девчонка, блядь».              Иногда после смены в кафе к нему заглядывали Цзянь И и Чжань Чжэнси. Обычно шумные, они заказывали ведёрки с дешёвым фастфудом или притаскивали с собой сладостей из магазина через дорогу, норовя угостить Рыжика. Цзянь И болтал без умолку, жаловался на учёбу, ныл про тренировки с А Цю, пытался втянуть Шаня в какую-нибудь чушь вроде ночного похода в караоке.              Как-то вечером, когда он снова увидел знакомую парочку за полюбившимся им столиком возле окна, у Рыжего непроизвольно вырывалось:              — И что вы тут делаете?              Мо оглядел их со скепсисом, сложив руки на груди.              — Пришли потусить с тобой, — с энтузиазмом объявил Цзянь И, Чжань Чжэнси согласно кивнул.              — Что ж, спасибо конечно, что пытаетесь. Но мне лучше одному, — возразил Рыжий, готовый отбиваться от их аргументов.              — А вот и нет, — уверенно произнёс серьёзный Чжэнси.              Ноздри Рыжего возмущённо раздулись, глаза сощурились.              — Обсуждать это я не хочу!              — И не надо, — миролюбиво согласился Чжань Чжэнси, отодвигая в его сторону стул.              — Но мы будем рядом, если захочешь, — вторил таким же тоном блондин, приветливо качнув головой.              Мо смотрел на них молча, будто решая что-то про себя. Спустя секунду кивнул, тяжело вздыхая и сдаваясь… Угрюмым голосом он произнёс:              — И что делать будем?              Парни победно переглянулись между собой и хором ответили:              — Пить!              Мо покачал головой с усталой улыбкой. И от этого становилось чуть менее одиноко. Хотя друзья прекрасно видели, Шань изменился. Он стал тише. Его ответы стали более резкими. Рыжий чаще курил. Иногда зависал с телефоном в руке, перечитывая старые сообщения Тяня, а потом резко блокировал его среди ночи, потому что злость вдруг накрывала с головой:              «Ты обещал, что вернёшься быстро. Два года — это нихуя не быстро». Бывали дни, когда ему сложно понять, это он всё время был наивным дураком или Тянь мудаком, постоянно вводящим его в заблуждение? «Мне столько прошлось пройти… — мысленно поправил себя, — …нам столько пришлось пройти… Считай, сквозь лабиринт, чтобы найти друг друга, поверить… что ты тот самый… единственный». Прикрывая глаза, Рыжий тяжело вздохнул: «А теперь ты просто страница, вырванная из истории моей жизни. Ты так легко отринул все свои принципы. Прогнулся под отца… Что же такое он тебе наговорил? Всё, что я дарил тебе, пропало… Разбилось, будто брошенное… Мне казалось, после всего… уже ничто не способно нас разлучить, а ты… Ты сдался так легко. Почему?..» Глаза заслезились, внутри заклубилась обида. «Сердце болит, когда я думаю о тебе. Будто на нём плохо затянувшийся, ноющий шрам, который я не могу убрать. И чем больше он заживает, тем больнее… Я отдался тебе всецело, неудивительно, что мне чего-то не хватает… Я не знаю, как стать ближе к человеку, который так далеко. После твоего отъезда мне всё время кажется, что у нас всё рухнуло… словно ничего уже не поправить. Но я упорно не хочу сдаваться и отпустить тебя…»              Но, стоило Тяню исчезнуть из сети дольше обычного — Шань начинал сходить с ума уже по-своему.              (14:06)       эй       (14:07)       Псина сутулая, ты жив вообще?       (15:36)       ответь, засранец       (18:11)       Тянь?              И когда спустя часов шесть приходило сонное:              (23:14)       Прости. Уснул в библиотеке              Шань сначала яростно матерился в экран, потом сидел с этим сообщением до самого утра. А потом случилось невозможное. В один дождливый день Мо Дэйю позвонила ему прямо во время занятий. Шань ещё раздражённо посмотрел на вибрирующий телефон, мать редко звонила в такое время. Он вышел из аудитории, прижимая мобильник плечом к уху:              — Мам, я на паре, что случилось?..              И вдруг услышал, как она плачет. Сначала душа ушла в пятки и его пробило внутренней дрожью. Ощущение тревоги и страха словно разлилось в воздухе от того, что стряслось что-то ужасное, но, спустя несколько мгновений до него дошло, что она всхлипывает как-то по-другому. Не как тогда, в плохие дни. Не тихо и устало, а захлёбываясь воздухом, будто не верит собственным словам.              — Шань… — голос у неё дрожал. — Папу… отпускают.              Мир на секунду просто остановился. Он даже не сразу понял смысл сказанного. Подумал, что ослышался.              — Что?.. — надтреснуто пролепетал Рыжий, ему показалось, что это сон или какая-то нездоровая галлюцинация. Время будто остановилось, периферийным зрением Шань не замечал ничего вокруг. Силы словно покинули тело, накатила внезапная слабость и Мо шатнуло.              — Его освобождают, — сквозь слёзы повторила она. — Сегодня пришли документы…              У Шаня подкосились ноги. Он медленно съехал по стене коридора прямо на пол, не обращая внимания на студентов вокруг. Сердце колотилось так сильно, что начинало мутить.              — Это… это правда?.. — хрипло спросил он.              Дэйю рассмеялась сквозь рыдания:              — Да, дорогой… да…              Рыжий пытался сфокусироваться, но взгляд размывался, в глазах щипало.              — Шань? Ты слышишь?              — Да, мам. Я… я слышу. Я сейчас приеду.              Немного помолчав, он прочистил горло. Голос не слушался.              — Как такое возможно? — глухо пробормотал Шань.              — Не знаю, — в трубке что-то зашуршало, видимо, мама вытерла слёзы. — Может, у бога наконец открылись глаза. Или в небесной канцелярии кто-то замолвил словечко.              Шань не верил ни в бога, ни в чудеса. Но спорить не стал, всё же, когда Тянь лежал в реанимации, он был в таком отчаянии, что молился за него. Тогда он был готов поверить во что угодно, лишь бы с ним было всё хорошо… Потом Мо ещё долго сидел в пустом туалете колледжа, уставившись в одну точку и пытаясь понять, почему у него трясутся руки. Тело охватил тремор, и Шань судорожно уговаривал себя дышать медленно и глубоко, терпеливо пережидая, пока его отпустит. Для них с матерью это действительно выглядело как чудо. После стольких отказов. После почти девяти с половиной лет ожидания. Внезапно, как гром среди ясного неба. Без всякого предупреждения. Ощущения после услышанного были такими, будто он спрыгнул со скалы со страховкой. Шань не знал, что именно произошло. Им что-то говорили про пересмотр дела, новые обстоятельства, ошибки в процессе. Он почти не слушал. Потому что единственное, что слышал тогда:              «Отец возвращается домой».              Когда Мо Ян вышел из тюрьмы, Шань смотрел на него так долго, будто боялся моргнуть. Отец стал старше, сильно исхудал. Черты его лица ожесточились и кожа покрылась морщинами. В тёмно-русых волосах появилась седина. В глазах отражалась глубокая усталость. Но это всё ещё был он. Шань впервые за много лет обнял отца так крепко, что у него заболели руки. А днём, дрожащими пальцами, он написал Тяню.              (16:08)       его отпустили              Сообщение ушло в четыре утра по местному времени Тяня. Ответ пришёл почти сразу.              (04:09)       что?..       (04:09)       папу отпустили              Несколько секунд индикатор набора сообщения мигал без остановки. А потом:              (04:10)       Шань…       (04:10)       я так рад              И ещё через минуту раздался видеозвонок. Хэ Тянь выглядел ужасно уставшим. В толстовке, с растрёпанными волосами и красными глазами, будто не спал несколько суток подряд. Но когда увидел лицо Шаня, он улыбнулся так искренне, что у Мо внутри всё болезненно сжалось.              — Эй, — тихо сказал Тянь. — Солнце, только не плачь, ладно?              — Захлопнись, — хрипло буркнул Шань, шмыгнув носом.              Но улыбка на губах всё равно дрогнула. Они проговорили целый час, Рыжий заметил, как у Тяня стало светать, и как он начал клевать носом, но продолжал мягко улыбаться, хрипло что-то рассказывая. Его тихий, шелестящий голос действовал на Мо так умиротворяюще.              — Смотри, не проспи пары, — добродушно усмехнулся Шань, поглядывая на лохматого мажора в мятом худи, с его блаженной, счастливой улыбкой.              — О, обижаешь, малыш. Щас закинусь тройным эспрессо и приму бодрящий душ, — зевнув, сонливо пролопотал Тянь. — Это мигом меня взбодрит.              Они ещё немного поговорили, пока Хэ потопал на улицу до вендингового автомата с напитками. Затем тепло попрощались и Рыжий впервые за долгие месяцы почувствовал, как легко стало у него на душе. Дни пролетали с такой скоростью, что Шань удивился смене сезона. Незаметно наступила весна. Первые месяцы после возвращения Мо Ян жил дома вместе с ними. Маленькая квартира вдруг снова стала полной. По вечерам на кухне звучали уютные разговоры. Дэйю весело напевала себе что-то под нос, когда готовила или убиралась по дому. Когда люди счастливы, они часто напевают — только для себя. Мир снова наполнился красками, сотней новых оттенков и полутонов, обретя больше смысла и содержимого. Ведь когда обрывается связь с прошлым, которое делало тебя только несчастным, появляется яркий свет в будущее, где, наконец-то, чувствуешь себя живым. Мамин звонкий, лучистый смех озарял комнату, словно ласковое солнце. Сама она ярко светилась и будто бы помолодела на десяток лет. К ним домой зачастили старые друзья родителей и даже приезжали дальние родственники, повидать отца. Рыжику было сложно подобрать слова, когда он делился с Тянем тем, как сильно изменился их семейный быт и домашняя атмосфера. Как каждый раз он тихо радовался, незаметно наблюдая за родителями со стороны.              Иногда Шань просыпался среди ночи просто потому, что слышал шаги отца в коридоре, и от этого хотелось разреветься от облегчения. Он долго не мог привыкнуть к мысли, что всё это не сон. Папа и правда вернулся. Дни шли, Мо Ян хорошо спал и питался. Мама его постригла, и сам он побрился, приоделся и стал выглядеть здоровее и более статным. Спустя какое-то время отец начал искать работу. По-первости ему часто отказывали, но он не отчаивался. Возвращался домой после собеседований, целовал в щёку жену, иногда приносил простой букет полевых цветов, какие продавали бабушки рядом с метро. И однажды в августе Мо Ян вернулся вечером домой сияя, как начищенный юань. Он смог устроиться на мебельную фабрику. Они втроём распили бутылку Сунхэ, которая хранилась для особых случаев. Отец включил музыку их молодости на стареньком DVD-диске. Гостиную наполнили сначала джазовые мелодии, потом сменившись диско. Родители кружились в медленном танце, вызвав смущённую улыбку у сына, а затем, когда песня сменилась на более ритмичную, смеясь притянули Шаня к себе, вынуждая танцевать рядом, как когда-то в его далёком детстве, в самые светлые времена. Рыжий прятал заслезившиеся глаза и под предлогом того, что закуски закончились, сбежал на кухню делать сэндвичи. В душе расползалось такое чужеродное тепло, что, казалось, им можно обогреть весь мир…              Поначалу Шаню непросто было говорить с отцом на личные темы, но тот, как и его сын, никогда не лез в душу с расспросами. Захочет, сам расскажет. Рыжий уклончиво отвечал на некоторые вопросы, поведав только о том, что у него есть близкий человек, но сейчас он далеко. Мо Ян не старался давать ему советы и уж тем более поучать. Он спокойно его выслушал и понимающе похлопал по плечу, когда взглянул в глаза сына.              В какой-то момент Шань почувствовал, что родителям нужно больше личного пространства, и что сам он тоже готов съехать из семейного гнезда. Всё же хотелось большей самостоятельности. Мо нашёл крохотную съёмную квартирку недалеко от колледжа и мастерских. Там едва помещались кровать, старый стол и маленький холодильник. Окно выходило в чуть ли не глухой колодец с видом на помойку… Денег хватало впритык. Но это было его место. Когда он показывал квартиру Тяню по видеосвязи, тот улыбался, слушая ворчание:              — Тут душ размером с гроб.              На экране Тянь тихо рассмеялся — мягким, чуть хрипловатым смехом, от которого у Шаня внутри всегда разливалось что-то тёплое и щемящее одновременно. Хэ расслабленно откинулся на спинку стула, и Рыжий заметил, как устало блестят его глаза даже сквозь экран телефона.              — Зато ты в него помещаешься, — сказал Тянь, и в голосе его звучала такая нежность, что Шань на секунду растерялся.              — Очень смешно, — едко пробурчал Рыжий, отводя взгляд в сторону. Он медленно поворачивал телефон по тесной комнатке, демонстрируя окружение, и старался, чтобы голос звучал бодро и непринуждённо. Но Тянь, кажется, видел больше, чем Шань хотел показывать. Видел, как Мо гордится этим местом, несмотря на его убожество. Как глаза его чуть светлеют, когда он проводит камерой вдоль стен. Как он бережно переступает через коробку с инструментами, стоящую у порога, потому что это его коробка и его инструменты.              — А холодильник где? — спросил Тянь, когда камера на секунду замерла на пустой стене.              Шань повернул телефон к крохотному холодильнику, спрятанному под рабочей поверхностью кухонной тумбы. Такие обычно бывали в гостиничных номерах — маленькие, почти игрушечные, с едва заметной морозилкой внутри. На верхней крышке стояла кружка с отбитой ручкой, а рядом пачка дешёвого растворимого кофе и начатая бутылка соевого соуса.              — Вот, — сказал Шань, и в голосе его прозвучала странная смесь гордости и смущения.              — М-м-м… Думал, это посудомойка такая странная, — задумчиво протянул Хэ. Он чуть склонил голову набок, рассматривая холодильник, словно тот был каким-то редким артефактом доисторических времён или причудливым арт-объектом на выставке.              — Не умничай.              Мо опустил телефон, и в кадре снова появилось его лицо — чуть покрасневшее то ли от смущения, то ли от того, что он только что таскал телефон по всей комнате. Тянь заметил, как он прикусил нижнюю губу, стараясь не улыбаться слишком широко.              — Шань, ты живёшь в кладовке, — осторожно заметил Тянь. В его голосе не было насмешки — только мягкое, почти болезненное понимание. И ещё что-то, похожее на восхищение.              — Это моя кладовка, — с лёгким возмущением проворчал Рыжик. Он подошёл к окну, толкнул раму, та с тихим скрипом приоткрылась, впуская в комнату вечернюю прохладу и далёкий шум города. — Между прочим, я сам её нашёл. Сам договорился с хозяином, и, кроме того, у меня после оплаты коммуналки даже на расходы останется. Вещи все свои я тоже сам перевёз.              — Даже кровать?              — Даже кровать, — подтвердил Шань, и в голосе его прозвучала такая серьёзность, что Тянь снова улыбнулся. — Она, правда, скрипит, если на ней… ну, если двигаться. Но я один, так что норм.              — А если не один? — тихо спросил Тянь, и в глазах его заплясали чёртики.              Шань покраснел окончательно. Шея, уши, даже кончик носа, кажется.              — Заткнись, — выдавил он, отворачиваясь от экрана.              — Ладно, это твоё первое отдельное жильё. Горжусь тобой, — произнёс Тянь уже серьёзно, и Шань почувствовал, как внутри снова разливается то странное тепло, которое он так долго пытался игнорировать.              — Так! — Рыжий взмахнул свободной рукой, жестом отсекая любые сантименты. — Без комментариев, мажорчик! Тебе-то легко говорить. Ты там в своём распиздатом Гарварде живёшь, в отличие от меня, простого смертного.              — Вообще-то моя комната тоже маленькая, — возразил Хэ Тянь, и в голосе его послышались нотки обиды.              — Ну, мне-то не заливай. Я видел фотки.              — Клянусь, — Тянь поднял руку вверх, изображая клятву. Экран осветился на секунду — в кадр попала часть его комнаты. Шань успел заметить узкую кровать, заваленную книгами, и маленькое окно, за которым темнело бостонское небо. — Здесь едва помещаются стол и стул. И сосед снизу играет на скрипке каждый вечер. Фальшивит просто ужасно… — пожаловался юноша, но вдруг его хитрые глаза сузились, а губы тронула кокетливая улыбка, как будто он собирался поделиться пикантным секретом. — А когда он свою подружку в гости приводит…              — Пф… всё, я не слушаю, — фыркнул Рыжий.              — Я сваливаю куда-нибудь, только чтоб не слышать их, — с обидой и лёгкой завистью закончил Тянь. — Сосредоточиться под их страстный аккомпанемент чрезвычайно сложно.              — Ох, бедный-несчастный, — съёрничал Шань, давя ухмылку. — Богатенькие мажорчики не умеют жить в маленьких комнатах, — с лёгкой издёвкой произнёс Мо, но сам почувствовал, как в голосе нет-нет, а проскальзывает что-то тёплое, почти ласковое.              — Я вообще-то ради тебя тренируюсь, — с лукавой улыбкой ответил Тянь.              Шань уставился в экран, не зная, что ответить. В горле встал комок, а в груди разлилось что-то, чему он не давал названия. Рыжий отвёл взгляд, сфокусировался на грязном окне, на отражении собственного лица в стекле — растрёпанного, с покрасневшими глазами.              — Придурок, — наконец выдавил он, и это слово прозвучало почти как «люблю».              Тянь на экране дрогнул — чуть заметно, одними глазами. В них вспыхнуло то самое, что Шань так любил и так редко видел в последние месяцы. Хэ чуть повернул голову, подпирая щёку ладонью, и в этом жесте было столько привычной, домашней неги, что у Рыжего внутри защемило.              На несколько секунд между ними повисла привычная тёплая тишина. Та, которая не пугает. В которой не нужно постоянно искать слова, чтобы заполнить пустоту молчания. Шань слышал, как Тянь дышит — ровно, спокойно, чуть с хрипотцой. Где-то на фоне тикали часы, а с улицы доносился далёкий звук проезжающей машины.              — Ты выглядишь счастливее, — тихо заметил Тянь, и голос его прозвучал так доверительно, будто он боялся спугнуть это хрупкое состояние.              Шань отвёл взгляд. Уставился в угол комнаты, где на стене висел плакат с его любимым певцом — единственное украшение, которое он пока повесил. Краска на стене под ним облупилась, образуя причудливый узор, похожий на облако.              — Ага, — буркнул он, чувствуя, как к щекам приливает предательский жар.              Он ненавидел, когда Тянь смотрел на него так — словно видел что-то, чего сам Шань в себе не замечал. Словно разглядывал картину в музее: долго, внимательно, с каким-то тихим восхищением.              — И красивее.              Шань цокнул, дёрнув плечом, словно отгонял назойливую муху.              — Тц… Умолкни, — сказал он, но голос прозвучал не зло, скорее смущённо, почти жалобно.              Он провёл ладонью по короткому ёжику на затылке. Волосы кололись после недавней стрижки, и это хоть немного отвлекало от странного, тягучего чувства в груди.              — Нет, правда, — Тянь даже чуть привстал на стуле, подаваясь вперёд, ближе к камере. Его серые глаза блестели. — Ты будто светишься изнутри.              — Хэ Тянь, — Рыжий прищурился, стараясь придать голосу серьёзности, но выходило плохо, слишком широко растягивались губы в улыбке.              — Что?              — Если продолжишь, я сброшу звонок.              Шань взял телефон со стола, покрутил в руках, делая вид, что вот-вот нажмёт на кнопку отбоя. Но палец так и замер над экраном, он медлил. Тянь наблюдал за ним с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой человека, который знает исход игры ещё до того, как Рыжий её начал.              — Не сбросишь, — спокойно констатировал Хэ.              — Проверим? — нагло спросил Рыжий с таким видом: «Ты чё меня на понт берёшь?»              Шань поднёс телефон ближе к лицу, прищурился, и в этом жесте было что-то кошачье, то ли угроза, то ли азарт.              — Не проверим, — ответил Тянь, и голос его прозвучал так уверенно, что Шань понял: «бля, бесишь!» Потому что и правда он не хотел прямо сейчас отключаться, и Хэ, зараза такая, прекрасно это чувствовал.              Они смотрели друг на друга сквозь экраны. На кухне Шаня закапал кран. Где-то на этаже хлопнула дверь. Акустика в этом доме была ни к чёрту. Шань фыркнул. Ноздри его раздулись, он отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает что-то важное на подоконнике. Но краем глаза он всё равно видел Тяня, его усталое, но такое родное лицо. И неожиданно понял: он улыбается. Тёплой, мягкой, идущей откуда-то из глубины улыбкой, где давно было пусто и темно.              — Ну всё, — сказал Рыжик, стараясь, чтобы голос звучал строго, но вышло скомкано и с грубоватой нежностью. — Вали уже. Эссе там своё пиши.              Тянь не двинулся с места. Он смотрел на Шаня, на его улыбку, и в глазах его было столько тепла, что Рыжий почувствовал, как уши начинают ещё сильнее гореть.              — Посмотрю на тебя ещё минутку, — тихо сказал Хэ. — Можно?              — Нельзя.              — А я всё равно посмотрю.              Шань вздохнул — шумно, театрально, изображая крайнюю степень негодования. Но телефон не отложил. Не нажал на отбой. Продолжал смотреть на экран, на Тяня, на его растрёпанные волосы и тени под глазами, которые не скрывала камера.              — Ты спишь вообще? — спросил он, меняя тему.              — Иногда, — честно ответил Тянь.              — Когда?              — Когда ты мне снишься.              Шань закатил глаза, но улыбка не сползала с лица.              — Фу, какой ты стал пафосный, — лицо мажора комично вытянулось в удивлённой гримасе, когда Рыжий, безуспешно пытаясь давить улыбку, продолжил. — Нет, ты конечно всегда был сентиментальным романтиком, но Гарвард тебя испортил.              — Гарвард вымотал меня, — поправил Тянь. — Но ты делаешь меня лучше. Даже отсюда.              Рыжий прикусил губу. В горле снова встал комок, который появлялся каждый раз, когда Тянь говорил что-то слишком искреннее. Шань не умел отвечать на такие слова. Не знал, как. Поэтому просто коротко кивнул.              — Ладно, — сказал он, вздохнув. — Пока.              — Пока, малыш, — прошептал Тянь.              Палец нажал наконец на красную кнопку. Экран погас. Шань посидел ещё немного, глядя на тёмное стекло. Потом подошёл к окну, толкнул раму, открывая шире. Ночной воздух пах дождём и свободой. Где-то вдалеке, как маяк в океане темноты, мигала красная, назойливая и яркая вывеска круглосуточного магазина. Он достал из кармана пачку сигарет, закурил. Выдохнул дым в форточку, наблюдая, как он тает в ночи.              «Ты делаешь меня лучше», — повторил он про себя слова Тяня, и губы снова расплылись в улыбке.              — Сентиментальный… дурак, — прошептал он в пустоту.              Внутри всё ещё было тепло.