Erinnerungen

***

Эмили быстро скрывается на кухне, и мне приходится постараться, чтобы как можно быстрее её догнать. Её вопрос застал меня врасплох, ударив чем-то тяжёлым по голове, да так, что она, кажется, начала кружиться. Моя сестрёнка правда выросла и теперь уже совсем не та девочка, которую я помню. Да, она все та же Эмили, такая же открытая и почему-то все ещё любит своего никудышного брата, но уже взрослая и точно все понимает. И это снова бьёт под дых, отдаваясь болью в ребрах, где уже живо трепещут тревожные бабочки, разрезая внутренности клинками-крыльями. Мы поочерёдно заходим на кухню, и я сразу сажусь за стол, облокачиваясь на спинку. Осматриваю просторную кухню, подмечая несколько нововведений: она стала светлой и уютной. Гарнитура хоть и осталась прежней, но стала выглядеть как-то свежее, что ли. Поменялись стулья и стол, теперь сидеть стало намного удобнее, а небольшая вазочка с какими-то полевыми цветами создает ощущение, что дом наконец-то ожил и задышал спокойнее. Эмили поменяла почти всю мебель после переезда родителей в другой город. Через два года после моего отъезда они тоже решили наконец переехать. Отчиму дали новое хорошее и, как хвалилась мать, престижное место где-то во Франкфурте. Поэтому они укатили туда почти сразу после совершеннолетия моей сестры. Не сказать, что Эмили это тяжело восприняла, скорее наоборот, как мне кажется, она зажила по-настоящему. И вот, к примеру, решила избавиться от всех вещей, напоминающих ей прошлое. Сестра проходит к плите, ставя чайник и достаёт нам кружки. Она молчит, наверное ожидая ответа, а у меня будто украли все слова, и сказать мне совсем нечего. Извиниться за свое исчезновение? Вряд ли это то, что нужно. Оправдаться очердным враньем? А какой смысл, если все будет звучать как бред умалишённого? Я каждую секунду с момента звонка моей сестры прокручивал свою речь, чуть ли не готовил текст, словно перед выступлением, но путного в голову так и ничего не пришло. Это на Тилля я мог вывалить все, зная, что он выдержит меня и мое дерьмо. А с Эмили я не могу так. Не хочу. Мне до сих пор хочется быть для нее примером, достойным братом, который сможет защитить и помочь в любой момент, но я проебываюсь в который раз. И вот, пожалуйста, Эмили резко закрылась от меня, превратившись в одну большую колючку. Сначала я молча наблюдаю за её действиями, и на секунду закрываю глаза, втягивая носом как можно больше воздуха, а после тяжело вздыхаю. Давай, расскажи уже всё, тряпка. — Эми... — зову сестрёнку так, как звал её в особенных случаях. В такие случаи входила всего пара ситуаций, но все они были тяжёлыми для Эмили, когда она полностью уходила в себя и не подпускала никого, но стоило мне позвать её так, и она хотя бы отвечала мне. Поэтому сейчас это мой способ достучаться до нее. Она моментально реагирует, сильно вздрагивая, и медленно оборачивается ко мне всем телом, не глядя отодвигает от себя кружки и только что поставленную сахарницу. Глазами впивается в мои, а я упорно избегаю ее взгляда. Эмили хмурится, отчего на её лбу появляются две маленькие полосы, а губы сжимаются в две тонкие линии. Чувствую, как подрагивают пальцы от этого её взгляда, но упрямо сжимаю их в кулак. — Эмили, прости меня, — выдаю на очередном вздохе, и брови сестры сводятся к переносице ещё больше, — Я знаю, что вел себя как последний кусок дерьма, я знаю. Мне жаль, что я не отвечал тебе, и что мы совсем потеряли связь за последние два года. На это были свои причины, хотя это нисколько меня не оправдывает... Но обещаю, я расскажу тебе. Замолкаю перерывами, стыдливо избегая её взгляда, всматриваясь в пол, словно там действительно есть что-то интересное помимо парочки волос Эмили и кусочка крекера, но под конец своей речи все же набираюсь смелости посмотреть на сестру. — Но давай только не сейчас, ладно? Мне так не хочется портить этот момент после стольких лет.. — Последняя фраза выходит совсем уж жалкой, а голос и вовсе садится, так что я почти шепчу под конец. Эмили же терпеливо выслушивает всю мою тираду, лишь иногда тяжело выдыхает, но продолжает молчать. Но стоит нам только встретиться взглядами, и я замечаю застывшие слезы в ее глазах и дрожащие губы. Меня окатывает ледяной водой от этого вида, и грудная клетка заходится еще чаще, пока изнутри разрывает болью за мою маленькую сестру. Сама Эмили, словно пугаясь своей же реакции, резко отворачивает голову, пытаясь скрыть эмоции. Какой же ты идиот, Рихард! Как я мог так поступать с ней? Осознание ошибок всегда приходит намного позже вместе с последствиями для близких. Эта мысль так сильно впивается острой иглой в мозг, отрезвляя оцепеневшее тело, и я моментально подрываюсь к Эмили, не в силах выдержать эту пытку слезами снова. Осторожно цепляю её дрожащие руки, укрывая их своими ладонями, и прошу хриплым от эмоций голосом посмотреть на меня. И это срабатывает, пусть и не сразу. Но когда я сильнее стискиваю ее пальцы в своих, задыхаясь, она начинает говорить: — Я-я...— всхлипывает она и тут же прикусывает нижнюю губу, хмуря брови. Она не любит плакать при ком-либо, до сих пор считая это слабостью из-за насмешек матери в детстве.Помня об этом, я терпеливо жду пока она соберется с мыслями, ненавязчиво поглаживая ее запястья, давая знать, что я все еще с ней. И пусть у самого в груди в это время бушует буря смешанных воедино чувств. Вина с еще большим усердием давит на горло и всласть притаптывает тяжелым ботинком в яму, которая так и манит своим притворно-ласковым голосом поскорее опуститься на самое дно и вернуться в ее объятия. Но я отчаянно сопротивляюсь, ведь сейчас передо мной стоит трясущаяся Эмили и, уже не сдерживая всхлипы, цепляется за меня с неожиданной силой для ее хрупкого телосложения. Спустя несколько минут, она шумно вздыхает, заметно успокаиваясь. Истерика отступает, и Эмили дышит ровнее, приходя в себя. Наконец, еще через какое-то время, она продолжает то, что хотела сказать: — Я ведь думала, что ты просто решил оборвать все связи с прошлой жизнью. — поднимая взгляд, едва слышно произносит она. Но в тишине комнаты ее голос звучит отчетливее всего, эхом отдаваясь от стен в моей голове. Эмили качает головой, и договаривает уже совсем шепотом, — Что ты забыл всех и… Меня тоже. Что-то с треском ломается внутри, и от вида ее покрасневших глаз меня прошибает током с макушки до пят, а на лице застывает тупой вопрос «что?». И уверен, что прямо на лбу, красными буквами, судя по тому, как сестренка с тревогой слегка трясет наши сцепленные руки, пытаясь вернуть меня в реальность. Нет, не может быть, что Эмили действительно так думала. Я ни разу не допускал даже мысли, что она воспримет это именно так. Неужели настолько занятый своей никчемной жизнью, я совсем потерял ее из виду? Как я мог забыть свою сестру? Мою маленькую Эми? — Рихи? — жалобно доносится обеспокоенный голос сестры сквозь пелену и вырывает меня из потока нескончаемых вопросов самому себе. Тогда, вместо слов, я притягиваю Эмили к себе, нежно сжимая в своих руках. Она не сопротивляется, и наоборот, поддаваясь ближе, ладонями проводит вверх-вниз по моей спине. Ну вот, как всегда она успокаивает меня, хотя сама все еще вздрагивает после недавней истерики. Тихо усмехаюсь, и ласково провожу по ее макушке, полушёпотом разрезая тишину. — Я бы не смог... Все прошедшие годы не было ни дня, когда я не думал о тебе. Переживал и волновался, столько порывался приехать. И безумно, так безумно скучал по своей маленькой непоседе. Я никогда не забывал о тебе, лишь пытался уберечь, пусть даже от самого себя. Прости…Прости, что у тебя такой ужасный брат. Эмили даже перестает дышать, вслушиваясь в каждое слово, пока ее пальцы впиваются в мои плечи до побеления. Она отстраняется от меня с трудом, когда я сам наконец судорожно вздыхаю, делая глоток воздуха. Мы встречаемся взглядами, а в глазах обоих отражение невысказанных слов и чувств, бьющих через край. Словно смотрясь в зеркало, я вижу каждый страх, острую боль не за себя и облегчение после всего пережитого. На мгновение стискиваю ее чуть ли не до хруста косточек в своих руках, словно вот-вот потеряю ее вновь. И Эмили сама с силой обнимает за шею,всхлипывая в мое плечо, без слов понимая все, что я еще скрывал от нее столько лет. Только после того, как обоих отпускает, она с теплой улыбкой на губах отпихивает меня, вытирая слезы с щек. Я лишь насмешливо фыркаю и снова усаживаюсь на стул, когда Эмили отходит заваривать чай под трель вскипевшего чайника. Мы так и не проронив ни слова, продолжаем молчаливый диалог глазами, согреваясь теперь не только горячим чаем. Ведь то гнетущее напряжение между нами наконец исчезло, оставив после себя лишь лёгкую горечь. Ну, или соль, учитывая сколько раз Эмили уже успела всплакнуть из-за меня. На кухне раздаются лишь редкие стуки ложек о стенки кружек и тиканье часов, которое раньше меня ужасно раздражало, а сейчас наоборот, будто убаюкивает своими чёткими и размеренными постукиваниями, пока мы обмениваемся короткими новостями, не спеша чаевничая, словно в старые-добрые. Даже и не помню когда в последний раз чувствовал себя так умиротворенно в родительском доме. Кажется, тогда ещё отец был жив, а это было так давно, что даже очертания его лица смылись из моей памяти. Я вновь погружаюсь в воспоминания, пытаясь уловить хотя бы размытый образ из того детства, что сейчас совсем забылось. Но вдруг Эмили неожиданно выпаливает вопрос, который снова заставляет меня замереть на месте. Даже ложка, которую я только что держал в руке, со звоном падает в чашку, оставляя после себя неприятное дребезжание. — Так, что у вас с Паулем? — к концу предложения ее голос затихает, и вопрос так и повисает в воздухе. Ну, пиздец. К лицу приливает кровь, отчего щеки тут же загораются пламенем, а взгляд перескакивает по столу, пока я старательно подбираю ответ. Чувствую себя школьником на экзамене перед контрольной, о которой узнал за минуту до нее. Вот подловила, так подловила. Как будто я хоть что-то понимаю. Что у нас с Паулем? Дружеская дружба, мы дружелюбные друзья вместе дружим, блять? Нет, ну бред. Со вздохом ставлю кружку на стол, мельком взглянув на Эмили, откидываясь на спинку стула. Она сидит напряженная, как струна, и наверняка теперь жалеет, что вообще спросила. Ну конечно, отреагировал я как-то чересчур ярко. Звон ложки все еще неприятно отдается в ушах. Итак, теперь нужно ее успокоить, а для этого надо дать хоть какой-то ответ. Вот и пришел час рефлексии. Приехали, блять. Жалкие попытки убедить себя в том, что ничего у нас нет и не было действительно будут бредом. Глупо отрицать, что между нами есть связь, которую я толком не могу описать. Пауль для меня стал больше чем другом еще раньше, чем я осознал это в полной мере. Сначала из обычного мальчишки, с которым носилась по двору моя сестра, он со временем, проведенным вместе, становился ближе, роднее... Другом, названным братом, а после граница отношений совсем стёрлась, когда возраст уже заставлял задумываться о чувствах. Ландерс незаметно стал тем, ради кого я захотел жить. “Я умру за тебя” — говорят во всех мелодрамах на тридцать сезонов в том или совсем не нужном месте. Но это так легко сказать, хотя на самом деле труднее жить ради кого-то. Все началось с малого: просто просыпаться по утрам стало легче, зная, что сегодня вы обязательно увидитесь. Дышать хотелось больше, когда после очередной его дурацкой шутки, живот надрывался от смеха сильнее. Даже дни пролетали быстрее, когда он просто был рядом. Пауль тянулся ко мне так же, как я к нему, словно мотылек на горячее пламя. Все эти взгляды, прикосновения и слова между строк, понятные только нам двоим, остались выжженными на сердце, так и незатянутыми шрамами для обоих. Он был больше, чем бессмысленные ярлыки, а попытки обозначить наши отношения одним словом просто жалкие. Что у нас было тогда? А что есть сейчас? И если я не сбежал бы, что-то уже было бы? Вопросы так и остаются без ответа, жужжа под подкоркой мозга роем, и я провожу рукой по лицу в попытке стереть их из мыслей, и даже сейчас перед глазами стоит его образ нашу последнюю встречу перед отъездом. Краем глаза замечаю с какой жалостью смотрит на меня Эмили,а в ее взгляде смешивается тревога, вина и беспокойство за нас обоих. Ну вот, снова ее расстраиваю... Давно пора уже начать вести себя как взрослый и принимать последствия своих решений. Так, и что у нас с Паулем? Вопрос без ответа у нас с Паулем. Вопрос «кто же мы друг другу», который застрял между нами, перетягивающий шею толстой веревкой, который не даёт ни вдохнуть, ни выдохнуть. Вопрос, заданный дрожащим голосом, с которым обычно желания загадывают на падающие звезды, с глазами, смотрящими зрачками размером с Юпитер. Ебучий космос, которым был одержим Пауль детстве. Как же вышло, что ещё одной одержимостью тогда стал и я? — Не знаю. — голос тихо скрипит среди тишины кухни, спустя долгое время, и я сам не понимаю отвечаю ли я на вопрос сестры или же свой. Эмили лишь неопределенно качает головой, но никак не продолжает, лишь смотрит долгим, сожалеющим взглядом. После и вовсе меняет тему разговора, заставляя и меня вовлечься. И мы говорим, говорим много и долго, наконец заполняя уже въевшуюся тишину. Эмили вспоминает наше детство, начиная от знакомства с Ландерсами. Смеется над тем как они бедокурили с Паулем, доставляя мне хлопот, на что я для вида недовольно ворчу, скрывая теплую усмешку за запястьем. Она пересказывает все самые теплые моменты старшей школы, когда в нашу троицу плавно вписался Тилль, завершив квартет. И по мере ее рассказа, каждое из воспоминаний встает живой картинкой перед глазами. Я протягиваю руку, и меня затягивает с головой в ушедшие годы, в то время как Эмили отвлекается на звонок и выходит из комнаты, оставляя меня одного и дальше предаваться ностальгии. Почти не замечаю ее ухода, лишь кивая на автомате, и уже переношусь в прошлое, отчего-то первым делом вспоминая наше первое знакомство с Паулем. Для Эмили он стал еще одним близким человеком, ведь с самого первого дня их знакомства начал защищать и оберегать ее как мог, когда меня не было рядом. В тот день все шло своим чередом, Эмили ушла гулять, а я остался дома, зачитываясь очередным комиксом про супергероев. Так я просидел допоздна, и спохватился о сестре, когда на улице уже стемнело, и пулей вылетел на поиски пропажи. К счастью, искать долго не пришлось, и Эмили обнаружилась на ступеньках крыльца, а рядом с ней худощавый мальчик с побитым лицом. Пришлось обоих загнать в дом, и пока я обрабатывал раны Пауля, сестра в красках рассказывала мне о героическом подвиге горе-рыцаря: как оказалось, дети во дворе стали задирать Эмили, а тот вмешался, за что и получил разукрашенное лицо. Пожурив обоих скорее для вида, уже после я с уважением протянул руку маленькому защитнику, и он просиял такой солнечной улыбкой, что на мгновение мне показалось, что я ослеп. Так и познакомились, постепенно общаясь все больше, встречаясь то у Ландерсов, то неугомонная Эмили стала все чаще своими заклинаниями-уговорами затаскивать Пауля к нам в гости. И они заваливались ко мне каждый день, как шебутные обезьянки прыгая то тут, то там, пока я не втягивался в их игры. А когда уже валились с ног, и Эмили во всю похрапывала на моих коленях, мы с Ландерсом зачитывались комиксами. Так мы начали сближаться, без устали все разговаривали и разговаривали о супергероях, звёздах, космосе, и прочей ерунде, пока у обоих не начинал отваливаться язык. Как же давно это было… Смешок вылетает сам, и я улыбаюсь тёплым воспоминаниям, которые все эти года согревали изнутри, затаившись в глубинах души. Эмили тут же оказывается почти перед моим носом и смотрит хитро-хитро, из-за чего мне приходится отодвинуться на безопасное расстояние. — Ты чего тут стене улыбаешься? — с усмешкой протягивает она, разглядывая меня со всех сторон. Эмили обходит стол и садится на свой стул, проворно утаскивая с тарелки кусок пирога, тут же уплетая его за обе щеки, довольная моим смущенным видом. Не могу не улыбнуться шире, потому что вместо взрослой девушки сейчас я вижу всю ту же малышку Эмили. Она же, тем временем, уже полностью съедает сладкое угощение, но не замечает остатки пирога на щеках и мазок джема на краешке губ. Я усмехаюсь и медленно подхожу к ней, насмешливо рассматривая ее перепачканное лицо. — Свинка, — в ответ дразню и я, стискивая пальцами ее щеки. После чего принимаюсь салфеткой убирать остатки крошек и джема на ее лице, обращаясь как с маленьким ребенком скорее по привычке. На это сестрёнка протестующе начинает вертеть головой, но вскоре сдается и терпит, позволяя мне закончить. Наверное, тоже вспоминает детство в этот момент. — Хочу и улыбаюсь. — наконец отвечаю на ее вопрос, и с удовольствием показываю язык, вовремя уворачиваясь от тычка в бок. Хмыкаю и задираю нос, довольный своей маленькой победой, на что Эмили тихо смеётся, после тут же показывая мне язык в ответ. Как только наш общий смех стихает, я отхожу к раковине и начинаю убирать со стола, пока сестра допивает чай. Навожу порядок тоже по привычке, лишь бы занять чем-то руки. Видимо в старом доме все вспоминается «по привычке». Эмили позволяет мне убраться, не сказав мне ни слова. Все получается как-то автоматически, и я принимаюсь за мытьё посуды. — А вообще, я вспоминал как вы с Ландерсом крушили мою комнату. — неожиданно произношу спустя пару минут, поглядывая на улыбающуюся Эмили, пока споласкиваю кружки. — В какой именно раз? — она хихикает, снова откусывая кусочек пирога, и обхватывает свои колени. Это ее излюбленная поза - сидеть на стуле в позе «коробки», как однажды сказал Пауль. — В самый первый. Знаешь, а ты плохо влияешь на него влияешь, это он от тебя наглости набрался. — с усмешкой оборачиваюсь к ней, и пока делаю вид, что вытираю руки, резко, ещё мокрыми пальцами брызгаю оставшимися каплями в Эмили. Она на это шипит, как кошка, чуть ли не отскакивая в сторону, почти в точности повторяя Пауля. Ну, вот, просто котятки. — Кто на кого еще влияет! Это из-за твоей молчанки он два года, как в воду опущенный ходил. Пока Эмили с крайне недовольным лицо, бурча себе под нос, вытирает с себя капли, все ещё дожевывая остатки пирога, я задумываюсь над её фразой, которую она выпалила в порыве. Ну, конечно, для него мои выходки были ещё тяжелее. Вот блять… — Шутки-шутками, но так оно и есть. — Эмили сверлит меня взглядом, тыкая куском пирога в воздух, указывая на меня, — После того, как ты уехал, он сильно изменился. Сначала волосыэти, потом пирсинг, потом вообще едва ли не перестал есть. Хорошо, что одумался вовремя. Все ещё в ступоре смотрю на резко изменившуюся сестру. Она будто снова достала свои острые шипы, но только теперь она защищает ими не себя. Оттого, делает это еще яростнее. — С чего ты взяла, что это связано со мной? Может, он просто решил стиль сменить, — возражаю сразу же, но встречаюсь с ее острым взглядом,, и тут же замолкаю. Однако процесс необратим, и я с каким-то особым раздражением продолжаю. — Разве ему не стало легче все забыть, когда я уехал? Разве он хоть где-то, хоть как-то сказал об этом? Может, намекнул? Непонятная злость разрастается внутри с огромной скоростью, захватывая своими щупальцами сначала мозг, отключая способность нормально соображать, а потом добирается и до сердца, вытаскивая давно подавленные эмоции. Эмили все ещё стоит на своём, напирая и прожигая во мне дыру своим испепеляющим взглядом. Она точно будет защищать его до последнего, так же, как сделал бы и он. — Какие же вы оба идиоты, боже! — первой не выдерживает она,, всплескивает руками и отступает. Выдыхает устало, упираясь в меня свинцовым взглядом, а после решительно берет меня за руку, — Пойдем, ты хочешь курить. Не успеваю и слова сказать, как мы оказываемся на крыльце дома, а в руках у меня уже лежат сигареты. Эмили смотрит на красочный закат, и я замечаю в её глазах тихую боль и сожаление. И как все привело к этому? Стараюсь осторожно прикоснуться к ней, положив руку на её плечо, но она никак не реагирует или снова просто позволяет мне это сделать. Я убираю пачку сигарет в карман, так и не достав ни одной, и тоже поднимаю взгляд в небо. Оно действительно особенно красивое сегодня, словно кто-то специально разлил все оттенки оранжевого и в завершение картины добавил пару капель сиреневого и красного, играя на контрасте. — Вы — два остолопа, — тихо тянет Эмили, — Вам просто нужно поговорить, а не бегать друг от друга, играя в «кто виноват, а кто прав». Вы же оба страдаете, но все рано скрываете. Да ещё и так неумело. Она наконец поворачивается лицом, на котором застыла печальная усмешка, которая совсем ей не идёт. Переживает за нас больше, чем мы сами о себе. Как и всегда, впрочем. Она укладывается на мое плечо и закрывает глаза, шумно выдыхая. На удивление, гнев стихает так же быстро, как и появился, так что и я закрываю глаза, протянув тихое «угу» в ответ. Мы стоим так ещё несколько минут, до тех пор, пока Эмили не начинает поддрагивать от холода, и я не загоняю её обратно домой. Мы снова пьем чай, на этот раз не вспоминая ни о чем больше. По крайней мере вслух. Но теперь я четко понимаю, что нужно делать дальше. Пора решаться, иначе так и застрянешь на одном месте, ведь так?