Erinnerungen

***

Мне кажется, что весь мир тонет в моей разливающейся прямо из груди любви, когда я чувствую его руку на своей щеке, слегка дрожащую от переизбытка эмоций. Чувствую, как он доверчиво прижимается ко мне, прильнув лбом к моему, точно котёнок. И теряюсь навсегда и безвозвратно в лабиринте из наших эмоций, который смешиваются между собой, словно краски в палитре художника. Задыхаюсь, пока отдаюсь пьянящим чувствам, а на холсте появляются первые мазки. Художник мягко водит кисточкой, вырисовывая ласковые линии самых красных оттенков. Он гладит кончиком ворса белую бумагу, и на ней появляются абстрактные фигуры, замысловатые своими причудливыми формами, а внутри меня расцветают такие же алые, как кровь, цветы, лепестками щекоча легкие и трахею. Дотрагиваясь до кожи Пауля, я обжигаюсь каждый раз, ведь он всегда был самым настоящим солнцем, горячим и обжигающим своими красивыми яркими лучами. Он был звездой, которая нещадно сжигала меня дотла, а я совсем не был против, и только больше лез на рожон, стараясь достичь его тепла снова и снова. Завороженный светом, я боялся шевельнуться и касался его с предельной осторожностью, чтобы не спугнуть. Но Пауль не был из пугливых, каждый раз делая первые шаги навстречу, в то время как я мог лишь завороженно рассматривать как легко они даются ему, пока сам стоял все на том же месте. И сейчас он снова сделал тот самый первый шаг, который был нужен нам обоим. Пауль со всей нежностью зацеловывал мои губы, притягивая меня ближе, сначала лишь пробуя, как сомелье пробует вино, совсем немного касаясь губами стакана, а после выпивая до последней капли, с жадностью облизывая красные губы. А я постепенно вспоминал каково это - касаться его вишневых губ, запоздало отвечая ему. Отпуская его руку, медленно провожу своей свободной по его боку, добираясь до узкой талии, и обхватываю её, стискивая совсем немного, чтоб уж наверняка осознать, что это все реальность. А когда Пауль сам поддается ближе, неосторожно кусая меня за губу, слишком уж увлекаясь, мне хочется усмехнуться от абсурдности своих мыслей. Сладость на языке опьяняет совсем немного и, как вишневый ликёр, отдает легкой ненавязчивой кислинкой. Мысли путаются в один большой клубок, которым только что играл маленький котенок, катая лапками его туда-сюда по моей больной черепушке, а я только жмусь ближе к горячему Солнцу, сгорая заживо под его нещадно ласковыми лучами. Позволяя себе чуть больше, чем можно, я аккуратно перебираю пальцами ребра, словно профессиональный пианист, играющий на своем любимом рояле, постепенно спускаюсь ниже, и поддевая указательным пальцем как обычно безразмерную футболку Пауля, забираюсь к распаленной коже, едва ли касаясь кончиками пальцев. Даже горящая красным вывеска с надписью «ОПАСНО» в очередной раз мигающая перед глазами не останавливает меня, лишь немного мешает насладиться долгожданной свободой. Наверняка проходит пару минут точно, но для нас двоих весь мир застывает, останавливая время, выделяя нам двоим это мгновение. Голова кружится от одного лишь осознания чьих губ мне позволено вновь коснуться, и боже, как бы удержаться на ногах. Пауль только усугубляет слабость моих ног, когда рывком впивается ладонью в мой затылок, и сразу становится сложнее дышать, ведь цветы заполняют все горло. Я с трудом заставляю себя разлепить глаза, и внутри тут же все затихает, как оркестр стихает по команде дирижера. Только бьющееся сердце напоминает, что я еще жив. Делаю первый глоток воздуха, отрывавшись от припухших губ, и встречаюсь с глазами Пауля. Секунда, и я падаю в них. Лечу в обрыв с бешенной скоростью, самозабвенно сделав первый шаг в черную дыру его зрачков. Разглядываю в его блестящих глазах густые леса и сочные своим зелёным цветом долины, с головой окунаюсь в глубокие озера и прохожусь по лазурным побережьям у океанов. Я знаю, что еще не изучил этот загадочный мир до конца, и мне хочется всматриваться все дальше, проникать все глубже, а потом навсегда остаться там. Ведь там сам Пауль как на ладони, нагой и абсолютно чистый, как родниковая вода, которой все никак не напьёшься. И я действительно не успеваю, ведь Пауль резко отскакивает от меня, а я не могу даже попытаться ухватиться за его руку. Он вырываяется из моих рук, как птица из клетки, одновременно стараясь восстановить дыхание. Чувство пустоты тут же ловит момент и окутывает меня в свои объятия, в то время как я теряюсь от незнания что же теперь делать мне и как себя вести. Отойдя от меня еще на пару шагов, Пауль ошарашенно смотрит на меня, пока едва ли может вдохнуть. Вот блять. До меня наконец доходит осознание на что так быстро сменилась в его глазах та безграничная нежность, в которой я тонул по своей воле. Он стоит так близко, но так далеко от меня. И болезненные воспоминания окутывают нас обоих, как гигантский паук. Поцелуй на выпускном был таким сладким, словно любимые конфеты Пауля, а этот оставил после себя горечь и сожаления прошлого. Под коркой мозга опять шевелятся и жужжат гадкие и язвительные мысли, но я запихиваю их глубже. Сейчас вот, блять, вообще не до вас. В груди бухает сердце все сильнее, пока я пересекаю то малое расстояние между нами к Паулю, который находится словно в прострации, не замечая ничего вокруг. Он потерян и абсолютно напуган. Образ обычно флегматичного и ехидного Ландерса едва ли вяжется теперь с лицом этого парня, и в миг самому становится страшно, но не из-за произошедшего, а из-за состояние Пауля. Я снова обхватываю его руки, слабо сжимая в своих, стараясь согреть их, даже несмотря на свою вечную низкую температуру тела. Сердце сжимается, когда рассматриваю родное лицо с мелкими веснушками разбросанными по щекам и лбу. Хочется извиниться за каждую секунду его одиночества, просить прощения на коленях, лишь бы не видеть боль на этом лице вновь. Через несколько секунд, Пауль наконец отмирает и тут же отводит взгляд, сжимая в полоску губы. Он приходит в себя и, мельком бросив взгляд на мои запястья, все ещё сжимающие с немалой силой от переизбытка чувств, на секунду порывается выдернуть руки. Наконец-то выдыхаю и стараюсь улыбнуться, уже готовый отпустить его, но Пауль, передумав, решает оставить как есть. Подавив удивленный вздох, я нежно поглаживаю косточки его запястий большим пальцем. — Пауль, — зову тихо, руками поднимаясь выше, и укладываю их на его плечах, продолжая ненавязчиво гладить пальцами предплечья. Он нехотя поднимает глаза, и совсем немного расслабляется, когда я киваю в знак одобрения все с той же мягкой улыбкой. — Я напугал тебя, да? Прости, — я продолжаю ненавязчиво оглаживать худые плечи, пока Пауль заминается, закусывая губу. Он вздыхает, приоткрывая рот, чтобы начать говорить, но в комнате очень не вовремя раздаётся мелодия звонка, перерывая затянувшуюся паузу ожидания. Пауль едва заметно выдыхает с облегчением, осторожно выворачиваясь из моих рук, а потом с виноватой улыбкой ускользает в гостиную. Блять. Ну и кто такой нетерпеливый. Несколько минут его отсутствия тянутся для меня чуть ли не как часы, пока я борюсь сам с собой, тихо переругиваясь, параллельно царапая отросшими ногтями костяшки пальцев. Первые две минуты я потерянным взглядом всматриваюсь в спину Ландерса, мельтешащего по гостиной. Потом еще минуту сам начинаю ходить по комнате, в конце концов усаживаясь на стул, шумно вздыхая в ладони. Какой же я идиот, это просто что-то, блять! В груди постепенно просыпаются чувство вины, стыд и липкий страх. Три подружки нахуй, которые с довольным лицом потирают свои лапы, готовясь схватить меня в их заманчивый плен. Поглощенный в жадные объятия своих мыслей, я не сразу осознаю что именно только случилось. Подождите, что мы сейчас делали? Щеки вспыхивают, а сердце одновременно с этим падает в пятки, пока я медленно, словно в перемотке, возвращаюсь в тот момент. Внутри разгорается пожар, окутывая меня с ног до головы, и я горю весь, ощущая как фантомы поцелуев и всех касаний жгут кожу. Нет, это все похоже на очередной сумасшедший сон после отходняка, но никак не реальность, в который я целовался с Паулем. Опять. Чувствую себя как школьник какой-то, смущаясь от поцелуя, пока новая волна едких мыслей не накрывает меня снова. Я его напугал. Позволив себе больше, чем я мог даже желать. Больше, чем я мог позволить после всего случившегося. От нового моего приступа самобичевания меня отвлекает вошедший Ландерс, тщательно избегающий любого пересечения взглядом со мной. Я тоже стараюсь лишний раз не смотреть на него, и между нами вновь повисает неловкая тишина. Пауль занимается едой, делая вид, что очень заинтересован в тарелке с лазаньей, мирно крутящейся в микроволновке, а я, посидев ещё минуту, ухожу к себе. Мы так и не поговорили нормально обо всем, что было между нами. Хотя слова так и застряли комом в горле, так и не выйдя наружу. Нужно было разобраться во всем, попросить прощения по-человечески, да просто поговорить в конце концов, прежде чем лезть с поцелуями. Каким же тупым ебланом надо было быть, чтобы бросить его? Бросить его, едва ли разорвавшегося в своих чувствах и с трудом принявшего себя. Поцеловать его тогда на выпускном, наобещав потом золотые горы, и бросить. Ну, ты просто уебок, Круспе. А сейчас, вернувшись, ты что думал? Что он снова поведется? Просто идиот. Стук сердца теперь отзывается гулом в ушах, когда лицом падаю на кровать, зарываясь носом в подушки. И даже тут Пауль не оставляет меня, ни в мыслях, ни здесь в реальном мире. Его запах окутывает всю комнату, пропитав все вещи, и я с больной одержимостью задыхаюсь им. С упоением вдыхаю ноты костра с едва различимым запахом меда и тонкий, совсем неуловимый аромат вишневого варенья, утыкаясь носом в подушку.

***

Открываю глаза и чувствую, что тело ломит из-за неудобной позы, а по руке будто проходят тысячи иголок одновременно от долгого лежания. Никогда не любил ложиться спать пораньше, ведь потом сам по себе я никогда не просыпался. Опять я заснул незаметно для себя в этот раз убаюканный теплом одеяла и запахом Ландерса по всей комнате. Я поднимаюсь с кровати издавая звуки умирающего тюленя или оленя, смотря кто вам больше не нравится. В доме тихо, что немного настораживает. Где же возня на кухне или хотя бы бубнеж телевизора? Рывком поднимаясь с кровати, тут же жалею об этом, ведь в голову тут же отдаёт ударом колоколов. Ну вот, здравствуй моя любимая мигрень. Давно не виделись, кажется, с последнего прихода. Шипя и ругаясь от пульсирующий в голове боли, спускаюсь с лестницы и осматриваю сначала гостиную, не находя признаки живых существ. Потом направляюсь на кухню и там тоже не оказывается никого похожего на Ландерса, зато мое обезвоженное тело наконец-то получает стакан воды. Волнение постепенно закрадывается в голову, и без того ноющую от тупой боли в висках. Ну и куда же он делся? В ванной свет не горит, а больше комнат в доме нет. Можно было бы конечно проверить веранду, но судя по тому, что нет только его выходной куртки и обуви, Пауль действительно куда-то ушел. С протяжным вздохом старика сажусь на стул, прикрывая глаза. Значит, ушел... В груди ноет и скребется кто-то, отчаянно желающий ласки, и я с болью сглатываю ком разочарования, подавляя в себе глупое желание встать и пойти искать Пауля. Блять, вообще все не по плану пошло. Скорее даже по пизде. Снова делаю глоток воды, будто это виски, драматично воображая себя горе-героем какой-нибудь дешевой мелодрамы. Сам же через секунду усмехаюсь абсурду в своей голове. Походу крыша едет знатно и с этим надо что-то делать. Пару минут точно я тупо пялюсь в кухонную плитку, едва ли не роняя стакан в руке, пока ухожу в дебри своих мыслей. Это вообще моё любимое занятие. Словно рой пчел тысячи самых разных мыслей приходят в голову, и я опять вязну в этом болоте. Но в острой тишине одинокого дома раздается пиликанье. Это телефон в кармане джинс жужжит вибрацией, оповещая о новом сообщении, и я спешно лезу его доставать, находя повод отвлечься от самого себя хоть на минуту. Провожу пальцем вверх и на экране высвечиваются сначала несколько проигнорированных сообщений от Тома, потом парочка уведомлений от всяких маркетплейсов, и наконец я дохожу до сообщения пришедшего минуту назад, смахивая все остальные. Сначала очень удивляюсь, ведь оно от Эрики, женщины, которая редко пользуется SMS, предпочитая звонить, а лучше сразу приходить, если требуется что-то рассказать. Но прочитав, выдыхаю, успокаивая свою тревожность: Эрика зовет в гости снова, не дождавшись пока Пауль передаст её слова. Усмехаюсь и теплое чувство, что меня кто-то все-таки ждет согревает изнутри. Собравшись почти за пять минут, напоследок заглядываю в холодильник. Конечно же я знаю, что Эрика точно наготовила целый шведский стол, но есть хочется уже сейчас, поэтому я пробираюсь к холодильнику, открывая этот магический шкаф и тут же впадаю в ступор. Прямо перед лицом стоят два кекса, те самые, которые я купил Паулю, а посередине лежит немного запачканная шоколадными отпечатками пальцев записка. Сердце заходится в новом приступе, когда я читаю размашистый и немного корявый почерк, а на губах непроизвольно появляется нежная улыбка. «Рихард, нам нужно поговорить, я знаю. И мы все решим, как только я вернусь. А еще спасибо за кексы :) Постараюсь вернуться, как можно скорее!» Я выдыхаю слишком влюбленно и глупо смеюсь, проводя пальцем по строчкам. Кажется, все не настолько плохо, как я надумал себе в очередной раз. Воображение как искусный художник рисует мне картинку: вот Пауль, снова опаздывая, натягивает на себя штаны, ремнем туго затягивая их на талии, ведь все его вещи ему велики, потом маленьким вихрем летит к двери, но резко останавливается на полпути, замечая оставленные на столе кексы, и загораясь, словно лампочка, таким же ураганом летит теперь на кухню. Пачкается в шоколаде, пока убирает сладости, а потом торопясь пишет на бумажке оставленной когда-то Тиллем ручкой, которая неизменно ждет на столе своего звездного часа. Закончив, он с довольной ухмылкой укладывает записку между оставшихся кексов, утаскивая один из них, а после убирает все в холодильник. Все же украв один кекс и быстро запихнув в себя, я наконец выхожу из дома с чувством полной удовлетворенности. Ну, почти полной. Сегодня весна наконец вступила в свои законные владения и солнышком согревает землю, а значит и людей на улице больше, чем когда-либо. Все хотят насладиться первыми теплыми лучами. Удивительно легко становится в голове, и находясь в своих розовых мечтах, не замечаю как быстро я оказываюсь на пороге дома Ландерсов. Открываю скрипучую еще со времен своего детства калитку, по узкой тропинке из булыжников прохожу осторожно к дому, рассматривая по пути пока еще голые кусты роз Эрики. Она всегда любила именно эти цветы, особенно любила с ними возиться, сколько бы бед они не приносили бы. Помню как однажды осенью, в период сбора урожая, Пауль по детской неосторожности упал коленками на только убранные кусты с шипами. Сколько же было слез тогда, и как долго Эрика себя винила, что сразу не убрала засохшие цветы. Зато весной весь дворик наполняется самыми разными оттенками красного с чарующим ароматом роз, когда Эрика собирает всех близких и друзей на чаепитие под этими кустами. Поднимаюсь на последнюю ступень и тут же замечаю коврик под ногами с забавным желтым зайцем, который приглашает войти внутрь как можно скорее. Усмехнувшись, я стучу в дверь оповещая, что наконец пришел. Клянусь, проходит даже меньше минуты прежде чем Эрика выскакивает прямо на порог, утаскивая меня в дом. Я в мгновение оказываюсь в объятиях женщины, также быстро расслабляюсь в её нежных руках. Через несколько секунд она довольно вздыхает и отпускает меня, чтобы снова резво унестись на кухню, где всегда во всю что-то кипит, бурлит и жарится. И напоследок кричит мне, чтоб я поторапливался. За этой женщиной невозможно угнаться, Пауль даже тут весь в нее! Смеюсь сам себе, пока раздеваюсь и вдыхаю полной грудью этот запах настоящего уюта, прохожу в просторную кухню. Эрика всегда любила готовить, а потом научила этой любви меня. Проговаривая каждый шаг, она втянула меня в готовку. Такая её привычка сначала немного раздражала и отвлекала, но потом я и сам не понял как начал подсказывать ей что нужно сделать следующим в моменты, когда наступала тишина. Эрика подловила меня лишь на пятый раз, приглашая присоединиться к ней. С того вечера мы начали готовить вместе, а уже после я и сам стремился помочь или вовсе самому приготовить что-нибудь. Так что кухня у Ландерсов была большая и просторная, вмещающая в себя сразу нескольких человек, занятых у плиты, хотя ужинали или обедали мы в столовой. Тут всегда было тепло, не сильно яркий свет добавлял уюта, а светло-бежевая гарнитура и мебель вызывали ассоциации с любимым зефиром хозяйки этой кухни. Я присаживаюсь за стол, рассматривая новую скатерть с веселыми малинками, усмехаясь. Очень в стиле Эрики: малиновая шляпка, малиновый узор и даже на скатерти та же ягода. Сама же женщина кружится по кухне, бабочкой порхая с места на место, не забывая комментировать свои действия, а в промежутках между комментариями еще и напевать старые песни. — Сейчас положить в суп два зубчика чеснока и.. — она оказывается снова рядом с плитой, размахивая поварской ложкой. — И добавить свежей петрушки, после помешать и убавить на средний огонь, — с усмешкой киваю ей, когда Эрика благодарно улыбается, снова отходя к холодильнику. — Спасибо, дорогой, — Эрика наконец откладывает свой боевой инструмент, и смахивая с фартука что-то видимое лишь ей одной, присаживается ко мне, — Ну? Непонимающе моргаю, глупо повторяя за женщиной слово, пока она с полной готовностью слушать в упор смотрит мне в глаза. Мнусь под пристальным взглядом, то отводя, то вновь поднимая глаза. Почему-то всегда кажется, что эта женщина уже все про тебя знает, и становится стыдно за каждый свой поступок. Спустя секунду, Эрика усмехается своей доброй ухмылкой, услужливо подсказывая: — Ну, как дела у тебя? Чего растерялся-то, родной? — она ласково улыбается, накрывая мою руку своей. Ну и как же у меня дела?