The Evil Within

Гордые души страдают молча.

      Иногда всё хорошее заканчивается. Иногда всё заканчивается. Иногда тоже бывает. У всех. И Юнги этому не исключение, даже наоборот, у него это «иногда» присутствует постоянно. Вчера, например, Чонгук снова не появился дома. Казалось бы, какая вообще разница где этого козла носит? Но почему-то лёгкое волнение присутствовало. И Мин не мог скрыть своего недовольства, когда он вернулся домой только под утро. Казалось бы, где ему быть, бухать разве что, но спиртным не несло, он даже без лишних закидонов и совсем тихим отправился спать. И эта излишняя идеальность безумно доставала до ручки, казалось бы, в этом человеке сочетается невозможное и притягательное, он нереален, но они жили на одной кухне, в одном доме, и Мину, до этого ничего не питающиму к другим людям, начало казаться, словно что-то прорастает внутри него по отношению к бесячему мужчине.       – Дома не живу, а ты живи. Спать не сплю, а ты спи. За Тэхёном бегаю, и плевать, что он ещё мальчишка совсем. Чашку за собой вымой хоть раз, псина, – прошипел парень и кинул губку в раковину.       – Что ты сказал? – Чонгук смотрел вроде бы расслаблено, но взглядом снайпера, готовым убить в любую секунду. Это слегка пугало.       – Бесишь ты меня, Чонгук, но я благодарен тебе за возможность жить здесь.       С чего бы Юнги так ненавидеть Чона? Он и сам не знает. И даже не то, что бы ненавидит, просто на дух не переносит, как многие люди запах краски или бензина. Но есть же токсикоманы, которым запах и вонючих носков в кайф, и кажется, совсем скоро Мин будет относиться к их числу, как бы не сопротивлялся этому.       – Я помою посуду, ты можешь идти, – вдруг выдает Чон, заставляя юношу замереть. Значит он все слышал.       Но не время раскисать и умирать прямо здесь, на кухне, от того, что какой-то самородок слышал его не самые лестные слова, хотя в них особо ничего и не было.       – Ты говоришь на корейском? – Юнги убить себя хочет, лишь бы никуда не идти.       – Немного. Я всю жизнь жил здесь, в Штатах, практики на корейском у меня нет, хотя я знаю, что мой старший брат владеет родным языком в совершенстве.       – У тебя есть брат? – подходит ближе блондин, чтобы заглянуть в каменное лицо Чонгука. Никаких эмоций.       – По-твоему, у меня не должно быть родственников?       Юнги ойкает, когда испепеляющий взгляд антрацитовых глаз врезается в него. Он снова ощущает себя, как загнанный в угол зверёк, как птица в клетке, как тунец в банке, словно места очень мало, а они тут ещё и вдвоём. Мин ничего не говорит, молчит, как партизан, а затем вовсе разворачивается и уходит, оставляя грязную посуду на хозяина дома. Правда что-то меняется, когда, выйдя из дома, Юнги замечает у гаража пикап Чонгука. Колеса ещё как-то очистились, пока он ездил по чистой дороге, но вот сам кузов словно побывал в грязи. Он ночью по лужам катался вместо того, чтобы спать? Вопрос остаётся висеть в воздухе там, у гаража, а парень отправляется на смену в кафе, где с самым недовольным лицом обиженного жизнью заступает на смену.       Было бы хорошо просто поработать в тишине, но Тэхён всё как всегда портит. Парень появляется рядом сразу же, как только Юнги вырисовывается у стойки со своей привычной миной. И пока столики все обслужены, младший считает своим долгом заглянуть к любимому хену на поле битвы.       – Чего ты светишься как дурачок? – щурится Юнги, словно от солнца. Его сейчас и правда разорвет от радости этого парня.       – Я вообще-то с Чонгуком встречаюсь, – улыбается Тэхён и берёт в руки очередной заказ, чтобы доставить его к столику.       – А он об этом знает?       На вопрос Ким не отвечает, уже удирает в зал, оставляя Мина недолго копаться в своих мыслях. Отчего-то стало немного обидно, словно его предали этой новостью. Юнги попытался отвлечься от зудящей боли где-то под ребрами, а потом вовсе переключился на смутно знакомого посетителя. Вообще-то, он был ему незнаком, но чем-то смахивал на Чонгука, сначала даже показалось, словно это сам Чон, но стоило присмореться ближе, как все сомнения исчезли.       – Мне кофе с собой. Эспрессо, – басит мужчина. Вот тут он точно не похож на сожителя Юнги, совершенно другой тон, другая манера разговора, другие движения губ.       – Что написать на стаканчике?       Мин даже не старается улыбаться, потому что чувствует: этому мужику его улыбка не нужна. Парень молча ставит бумажный стаканчик на столе, а следом засыпает зёрна в кофе-машину.       – Напиши свой номер, – предлагает незнакомец.       – Эта информация конфиденциальна. Нам запрещено ею распространяться, – будто заученный стих выдает блондин.       Юнги берет в руки черный маркер и снова смотрит на посетителя, на чьем лице растянулась дерзкая улыбка.       – Тогда хотя бы своё имя, – очередная попытка. Провальная.       – Не за чем. Могу написать ваше имя, – холодно заверяет Мин, пытаясь держать лицо, но хочется сейчас больше всего уебать по лицу наглого посетителя. Вот только так можно и работы лишиться.       – Не надо. Так выпью.       Мин кивает, он отдает мужчине его заказ, а тот хватает стаканчик и скрывается, оставляя Юнги снова один на один со своими мыслями. Снова один. Парень внимательно разглядывает зал, беседующих гостей в нем, мило воркующую парочку, смеющихся друзей, и начинает загнивать, потому что самому тоже хочется всё это ощутить. И что действительно странно: хочется оказаться рядом с Чонгуком, разозлиться, ударить его, а потом долго-долго смотреть в эти глубокие глаза, полные тихой боли.

***

      – С ума сойти. Чон Чонгук, ты что тут делаешь? – приоткрыв рот, Тэхён долго-долго смотрит на своего(?) парня, стоя в одной пижаме с мишками и гнездом волос на голове перед дверью дома своего брата. Он проснулся пару минут назад, когда услышал дикий рёв мотора из окна, а стоило увидеть знакомую машину – чуть в обморок не упал.       Перед ним стоит совершенно бодрый Чонгук, будто он спит по 10 часов в день и правильно питается, хотя это совсем не так. И вещи на нем совершенно обычные: черная футболка, нескрывающая чернильные рукава, и того же цвета джинсы, уже немного поношенные и затертые кое-где. Тогда почему этот вид так манит? Ведь хочется подойти, обнять, уткнуться в шею и обнюхать всего, как наркотик. И время от времени Ким чувствует себя наркоманом, он слишком зависим от этого человека, его хочется присвоить полностью себе, хочется быть его мужем и умереть в один день.       – Я уезжаю на пару дней в соседний город, заехал попрощаться, – Чон делает пару шагов навстречу. – Знал, что Джун ушел раньше, не хотел с ним видеться. Не говори ему, что я был тут.       – Вы же друзья, – непонятливо произносит Тэхён, укладывая руки на широкие плечи. Действительно, пахнет этот человек потрясающе.       – Приятели, – поправляет Чонгук и опускает руки на тонкую талию. – Давай быстро, мне нужно домой заехать.       Ким кивает и поддается вперёд, накрывая губы долгожданным поцелуем. Ладони приятно потеют, мозг отказывается думать о чем-то кроме как о потрясающе целующемся мужчине рядом, а Тэхён и не думает останавливаться, крепко скрепив руки в кольцо за шеей. Поцелуи Чонгука долгие, тягучие, но временами рваные, болючие. Единственное: он не умеет целовать нежно, совсем трепетно, как это бывает обычно, он никогда не раздумывает, делает всё так, как хочется самому. И это даже лучше, чем мог бы себе представить Тэхён. Он только слепо идёт за Чоном и молча доверяет себя тому, кого стоило бы узнать получше.       Отрываться было сложно, но необходимо. Хотелось продолжить это утро в постели, но вместо этого Чонгук уже собирался запрыгнуть в своего германца. Мужчина последний раз оставил поцелуй на губах, прикусил щеку и отвернулся, быстро шагая в сторону автомобиля. Он взглянул на парня спустя минуту, ещё раз попрощался и отъехал, не желая долго оставаться порознь.       Чувство облегчения сопровождало его до тех пор, пока он не остановился дома, где его уже встретил недовольный Юнги. Они не пытались разговаривать, всё равно бы ничего не вышло. Поэтому без лишних слов Чон прошел на второй этаж, чтобы забрать свои вещи. В голове крутилась стая мыслей, а на кухне его снова ждал Мин, совершенно это отрицая своим поведением.       – Тэхён говорит, что вы встречаетесь, – Мин принципиально смотрит пристально, занося нож над половинкой помидора. – Когда поженитесь?       – Зимой в пятницу, – предлагает Чон, встав совсем рядом. Он утягивает с доски нарезку, а потом слегка тянет уголки губ вверх, изображая подобие улыбки. – Пальцы себе не отрежь.       – Чонгук, ты же его не любишь. Зачем ты так с ним?       Мин охает, стоит мужчине выхватить нож у него из рук и воткнуть в толстую дубовую доску между нарезанными помидорами и кусочками огурца. Атмосфера вокруг накаляется, а желание поворачиваться к мужчине отпадает сразу, хотя Юнги бы не сказал, что он пугливый. Всё в точности наоборот, только парень отказывается заглядывать в глубокие глаза, опуская голову и всем своим существом чувствуя тяжёлую ауру сзади себя, которая хочу-не хочу придавливает к поверхности стола и запрещает дышать. А дышать хочется, потому что духи Чонгука идеальны, он изаставляют почувствовать себя в малейшей безопасности, хотя весь Чон Чонгук – это риск и смерть.       – Какая тебе разница? – грубо интересуется Чонгук и давит одной рукой на левое плечо, заставляя чуть ли не ломать плитку под своими ногами из-за тяжести.       – Он брат моего лучшего друга. Я должен знать, что ты будешь делать с Тэхёном, чтобы предотвратить это. Да и спортивный интерес никто не отменял.       Юнги чувствует, как старший наклоняется над ним, будто хочет что-то сказать, но вместо этого снова выравнивается, расправляя плечи. Чон молчит, но делает это искусно, заставляя внутри Юнги разгореться желанию повернуться и уже взглядом повторить вопрос. Но не с тем человеком он затеил эту опасную игру, потому что Мин не из тех людей, которые прогибаются под другими, он собственными руками сломает своего врага, но не позволит сломаться себе, огородившись забором из хирургической стали и доломита. Юнги возведет железо-бетонные стены, если понадобится, он сделает всё, чтобы не рассыпаться перед другими. И они очень похожи, потому что Чонгук точно такой же, из раза в раз повторяющий Миновские алмазные заморочки.       – Джун твой друг? Я сожалею, – вдруг смеётся Чон. – Присмотрись к этому уроду получше, ведь он дальше своего раздутого самомнения ничего и никого не видит. Проще говоря, пидорас редкостный.       Юнги теряет самообладание и, наконец, разворачивается к мужчине.       – Никогда не смей трогать моих друзей. Слышишь? Никогда, сука. Ты кто, нахрен, такой? Ты никто. Ты не смеешь так говорить, Чонгук. Ты слышал меня? – Мин повышает голос, видя, как опасно начинают играть в чужих глазах бесы. Пляшут польку, прыгают через костер и заламывают руки, но Юнги не боится, он только ближе наступает на мужчину и бьёт кулаком точно в челюсть.       Чон отшатывается, прикладывает к скулам руки, будто проверяя, не сломал ли чего, но не теряет самообладания. Он стоит прямо, смотрит вызывающе, а парень напротив тихо шипит, ощущая всю прелесть удара голой рукой. Юнги и раньше дрался в школе, но так сильно ещё никогда не бил: ощущение, словно он сломал себе сразу и кисть и две кости, но всё на месте и в порядке. Мин ждёт, он останавливается и ждёт, пока Чонгук что-нибудь сделает: повысит голос, ударит, уйдет, но Чон так же остаётся стоять на месте, словно не он только что получил по лицу.       От такого самообладания Юнги закипает, вспыхивает, как спичка, пытается вывести мужчину на ответные действия, но получает в ответ ничего. Чонгук стоит всё так же, молча и совершенно безучастно, пока в его глазах закипают льды и двигаются литосферные плиты. Бесит, жутко бесит этот взгляд, этот запах, этот голос. Чонгук собран из всего того, что так бесит, он раздражает до волдырей под кожей, которым недостаточно просто лопнуть.       Ну всё, хватит, наигрались. Достаточно этого цирка, – думает Юнги, но мысли свои не озвучивает.       – Даже ничего не скажешь? – хочется съязвить, покрутить перед мужчиной хвостом, но вместо этого Мин только хмурится пуще прежнего.       – Я уезжаю на пару дней. Не сожги дом, – холодным тоном отзывается Чон и проходит мимо парня, слегка задевая его плечом.

***

      Джин приходит в кафе немного с опозданием. Он со входа замечает столик, занятый самым приятным и одновременно неприятным для себя человеком. Намджун сидит молча, уткнувшись взглядом в меню, но когда замечает гостя, машет ему рукой и слегка заметно улыбается. Улыбка у него потрясающая, можно сказать, что самая лучшая, но даже это не сможет растопить холодное сердце Джина, который четко для себя решил, что ничего общего со своими призраками из прошлого иметь не собирается.       Но, если говорить честно, он не понимает, зачем согласился на встречу, зачем пришел сюда с намерениями поговорить, ведь что-то рассказывать по делу совершенно не хотелось, но Джун обязательно задаст пару вопросов.       Мужчина берёт себя в руки и подходит к столику, быстро усаживаясь на небольшой диванчик напротив Кима. Джин пытается не поднимать глаз, даже не здоровается, только взглядом изучает меню, лежащее чуть поодаль от него. Но долго вот так сидеть не получается, потому что человек напротив начинает сверлить в нем большую дырку, желая заговорить и услышать голос в ответ.       – Ну, говори, что тебе понадобилось рано утром от меня, – выпаливает Джин и с деловым видом берет в руки листы меню, начиная изучать представленные блюда.       – Я просто хотел увидеться с тобой, ты же знаешь.       – В том то и дело, что не знаю. Если бы я знал, я бы никогда не пришёл сюда. Никогда, – четко проговаривает мужчина и поднимает суровый взгляд на своего собеседника.       Они знают друг друга давно, почти со школы, поэтому Джун прекрасно понимает, что означает эта манера поведения.       – У меня нет насчет тебя каверзных мыслей, я просто хочу попробовать предложить тебе отношения, – мужчина легко улыбается и дёргает плечами.       Джин поднимает вопросительно брови и откладывает меню.       – Какие отношения? Дружеские? Да ты всё опять испортишь, – возмущается Джин, сжимая длинные пальцы в кулаки. – Ты похерил дружбу с Чонгуком. Ты это сделал, а не он. Ты виноват в том, что мне приходилось метаться между двух огней, вместо того, чтобы вы вместе были рядом со мной. Ты, Намджун, виноват в том, что я хотел умереть.       Заговорившись, мужчина даже не заметил, как возле их столика выросла милая девушка, сжимаясь до микроскопического размера от неловкости. Она поинтересовалась о заказе и поклонилась за свою ошибку, совершенную в момент монолога Джина.       – Одно эспрессо, чай с мятой и пирожное любое, давайте шоколадное, – произносит Намджун и мельком смотрит на сидящего напротив знакомого. Он точно хочет что-то сказать, поэтому сейчас возникает желание закрыть ему рот.       – А мне, пожалуйста, раф на миндальном молоке, – выдает мужчина и улыбается официантке.       Джин ловит на себе осуждающий взгляд, но ничего не говорит, только снова утыкается в меню, игнорируя всякие попытки заговорить.       – Ты же не пьёшь кофе.       – Ты так хорошо меня знаешь? – Ким не может позволить себе остаться в меньшинстве́. – С тех пор, как мы общались, прошло больше пяти лет. С тех пор всё изменилось.       Намджун закусывает щёку с внутренней стороны, оценивая ситуацию. Что-то больно кольнуло под рёбрами.       – Изменилось? Только не всё. И не все.       – Всё сказал? – раздражённо интересуется Джин, схватившись за принесеную чашку кофе. – У меня ещё работы куча. Ты меня задерживаешь.       Ким кивает, но не спешит отпускать мужчину так быстро, ему хочется насладиться этим взглядом, просто посидеть с ним в тишине, не обращая внимания на других гостей.       – Что-нибудь известно? Этого отморозка не нашли?       Несмотря на берущую за душу тему атмосфера становится куда более приятной, нежели минутой назад. Джин сразу догадывается, о чём спрашивает его спутник, тут несложно понять, что хочет обсудить человек, переживающий в первую очередь за своего единственного брата и близкого друга, чья задница начинает ярко полыхать при первой же возможности, освещая всё вокруг.       – Непонятно пока ничего. На днях он снова вышел, убил молодую девушку и прикопал в лесу тело. Никаких зацепок, ничего не оставляет после себя. Мы знаем, что он был на машине, но следы колес размыло дождем. Это чёртов замкнутый круг.       – Он может быть опасен... Ну, здесь? – в голосе проскакивает волнение.       – Я знаю, что ты волнуешься о своих, Джун. И да, он может быть опасен. Сейчас лучше всего лишний раз оставаться дома, потому что как он выбирает жертву – непонятно. Маньяк-загадка, – шутит, но по напряжённому лицу мужчины напротив можно понять, что шутку он не оценил.       Так и не допив свой кофе, Джин оставляет на столе купюры за свой заказ и начинает подниматься. Он почти уходит, но в тот же момент его останавливает Ким, крепко схватив за руку. Эти пять секунд глаза в глаза дались очень долго, потому что глаза у Намджуна красивые. Молча высвободив руку из плена, Сокджин изгибает бровь в немом вопросе.       – Просто будь осторожен. И звони мне в любую минуту, – просит старший и добавляет: – Пожалуйста.

***

      Юнги просыпается от навящевой трели телефона. Тупая песенка какой-то k-pop группы, которую недавно поставил ему Тэхён, начинает жутко раздражать, что с утра в понедельник, что вечером в пятницу. Он не слушает k-pop, как это делают остальные друзья, с раннего подросткового периода парень приучил себя к року, приближаясь к европейцам таким образом. Отыскав на прикроватной тумбе свой мобильник, парень с тихим шипением обнаруживает, что звонит ему отец. Видеть его номер стало непривычным занятием. Юнги успел вычеркнуть его и всю семью из своей крохотной жизни. Да и никогда они не были теми родными людьми, в которых нуждался парень. И если раньше Мин был уверен, что все сложится хорошо, сейчас он уже не надеется на судьбу, а создаёт себе комфортные условия сам, прогрызая дорогу в жизни. Недолго подумав, то всё же берёт телефон покрепче в руку и отвечает на звонок, не смея даже поздороваться.       – Юнги? Ты где сейчас? Нужно, чтобы ты пришел домой, очень важный разговор есть, – не размениваясь на приветствия, в прикозном тоне говорит голос из трубки. – Очень важный, это касается твоей дальнейшей жизни.       И гудки. Мин смотрит на потухший экран, скрипит зубами и с громким стуком откладывает телефон назад на тумбу. Его бесит родня, бесят отец и мачеха, их просто хочется забыть, как страшный сон. И если раньше это сделать не получалось, то сейчас появилась прекрасная возможность, только даже вне дома бывшая "семья" не даёт ему нормально существовать. Парень поднимается с кровати и, потирая сонные глаза, выходит на кухню. В доме так же пусто, Чонгука всё ещё нет. И Юнги даже готов признать, что скучает по этому мудаку, ну, совсем чуть-чуть. Он привык к его лёгкому обществу, их редким разговорами, его расслабляющему запаху и невидимому присутствию. Сейчас без Чона дом будто опустел, становилось одиноко и совсем не по себе. Только поддаваться унынию – это не в стиле Юнги, он не может себе позволить слишком много думать о каком-то там парне, однако, он думает и ничего не может с собой сделать.       Только спустя час Юнги приближается к дому, где провел часть своей жизни. Он оглядывается, будто боится, что за ним следят, а потом ныряет за входную дверь. У них принято разуваться и обувать тапочки, но сегодня Мин плевать на это хотел, он грозно зашагал на кухню прямо в потёртых белых кроссовках. За столом его уже ждали члены семьи и какая-то незнакомая женщина. Отец прокашлялся, намекая на невежливый тон, не поздоровался, а Юнги хотел на это плевать, падая на мягкий стул.       – Зачем я вам понадобился? – сразу к делу.       – Тут вот какая история: бабушка отписала тебе половину своей квартиры в Сан-Антонио. А половина отписана на твоего брата.       Мин усмехнулся, сразу понимая, к чему ведёт отец.       – Сегодня день её смерти, а ты заговорил о деньгах, – Юнги опустил голову. – Ты бесчувственная тварь, думающая о наживе. Мне не нужна её квартира, я всё подпишу, только заберу её ноты и пианино. А ты....подавись долларами.       Мин будто плюётся ядом. Он поднимается из-за стола под осуждающие взгляды и уходит. Пытается не плакать, правда, пытается, но ничего не выходит, не в этот раз. В этот раз он очень слаб. Сглотнув болючий ком в горле, Юнги поднимает к небу глаза. Он нащупывает в кармане джинсов пару бумажек и прётся к ближайшему магазинчику, где покупает бутылку коньяка, который планирует распить в одиночку за упокой души. Бабушка не любила, когда люди вокруг неё пили, но парень не может справиться, он жутко устал, уже не в состоянии нормально мыслить. Блондин поправляет слегка отросшие волосы и шагает к пристани. Слишком много людей, слишком шумно, но сейчас нужно именно это, чтобы не помереть от одиночества. Сейчас так сильно хочется к Чонгуку, будто Юнги найдёт в нём спасение. Приземлившись на газоне под деревом в тени, парень откупоривает крышку и начинает пить большими глотками, зажмурившись. Раньше он никогда не пил, поэтому жгучая жидкость уже спустя пару подходов размаривает парня. Теперь желанию написать Чонгуку ничто не препятствует. Пытаясь стереть новую порцию слёз, юноша находит Чона в какао-токе и пишет первое сообщение.       @yoongi       Ха. Чон, а ты занят?       Почму ты меня ишноришь?       Я обидеться могу, вообще-то.       Прикинь. У меня дегь сегодня такой клачсный. Прикитттнь.       Ответишь?       Иди к ебеням. Я обиделся.       Чонгук не отвечал, его даже в сети не было, но Юнги посчитал это за игнор. Потому что ему сейчас нужна забота и поддержка, потому что ему больно, а никого рядом нет. Он снова пьёт, сидит, пьёт, смотрит в телефон, а потом поднимается и идёт домой, пытаясь не грохнуться на полпути. Уже подходя к дому, Мин чуть ли не завыл, разрываемый душевной болью, он упустил из вида припаркованный внедорожник, допил последние глотки янтарной жидкости и зашёл в дом, завывая себе под нос. На его удивление, Чонгук встретил его с нахмуренным видом.       – Во что ты превратился? – грубо. прямо. в сердце. Его тон резал без ножа, от чего Юнги залился новой порцией слёз.       Парень проигнорировал чужие слова и попытался пройти мимо, но его схватили. Чонгук крепко сжал локоть и повторил вопрос.       – А ты не читал мои сообщения? Мне было так больно. Мне сейчас очень боль-но.       Юнги посмотрел на Чонгука диким зверем, выдернул руку и пошел на кухню, размахивая уже пустой бутылкой из под коньяка.       – Что ты творишь, Мин Юнги? – вошёл в комнату Чон, сложив руки на груди. Он внимательно смотрел, как плачущий парень пытается засунуть в бутылку сельдерей.       А Юнги уже плевать было на слёзы. В здравом уме он бы никогда при ком-то не заплакал, но сейчас не тот случай и не тот повод. Стоило Чонгуку подойти ближе, как он всего на минуту успокоился.       – Три года уже, как...к-как бабушка...– голос дрогнул и сорвался. И он сам уже был не в силах, снова зарыдал, закрывая лицо руками.       Всего на секунду Мин затих, почувствовав тепло чужого тела. Чонгук обнял его позволил уткнуться в грудь и заливать футболку слезами. И Юнги опять расплакался, поддерживаемый лёгкими покачиваниями. Чон так осторожно гладил его по волосам, касался совсем невесомо, а сам Юнги обнял его за талию и продолжал истерить, с каждой минутой чуть затихая, пока совсем не выдохся. Он был прав, когда думал, что в этих руках можно почувствовать себя не совсем одиноким. Пьяный мозг даже выдал мысль, будто Чону не плевать на него, что они всегда будут вот так вместе стоять.       – Ты много выпил, – констатировал факт Чон.       – Я не мог. Больно, очень больно.       Чонгук кивнул и продолжил поглаживать мягкие крашенные волосы.       – Смерть – это всего лишь новый этап жизни. Ты ведь знаешь об этом, не глупый. И он будет в жизни каждого. Я знаю, что тебе больно, я знаю, что ты покрылся трещинами, но не разваливайся до конца. Юнги, ты очень сильный, будь сильным, – Чонгук говорит негромко, но очень понятно, отчего плакать хочется чуть меньше. – Тебе нужно отдохнуть. Я отведу тебя в спальню.       Юнги покорно следует за старшим, кусает губу и роняет хрустальные слёзы за собой. Он просит остаться, полежать рядом, позволив пьяному себе успокоиться, ведь только присутствие Чонгука так на него влияет. А Чон не отказывает, он укладывает на постель Юнги, а сам ложится с краю, позволяя парню уместить голову на его груди. Становится совсем спокойно. Блондин недолго сверлит стену напротив взглядом, в скором времени засыпая. Теперь Чонгуку предстоит выбраться из-под спящего "монстра" и не разбудить его.