убитых словом добивают молчанием

В торговом центре сегодня немноголюдно. Возможно, дело в том, что сейчас середина недели, или, вероятно, виной всему полдень, а может так распорядился проливной дождь на улице. В любом случае, Казуху устраивает каждое из этих условий. Он неспешно прогуливается по полупустым магазинам, оплачивает покупки без очереди на кассах, зависает возле витрины кондитерской, где под стеклом ехидно посматривают на него сахарные пауки и летучие мыши. Октябрь — особенный период, хотя бы потому что в этом месяце празднуется хэллоуин. Торговцы изощряются, украшая всё вокруг устрашающим декором, а из кофеен тянется сладковатый запах сливок и тыквы. Казуха обязательно зайдёт туда в конце своего пути, но для начала заглянет в художественную лавку — Зуши просил новый мастихин и белую краску. В каждой руке у Казухи по несколько пакетов. Пластиковые лямки оттягивают пальцы, и это почти что по-настоящему больно. Но разве мог он удержаться, если в отделе с одеждой скидки, а в сувенирной лавке такие забавные скелеты, как раз подходящие, чтобы поставить их охранять ворота «Рыжего клёна»? И это он ещё прошёл мимо книжного, оставив самое сладкое напоследок. Казуха как раз выходит из отдела парфюмерии, вдыхает свежий, не пропитанный древесными, амбровыми и мускусными ароматами. Голова немного кружится, но это ощущение лёгкое, словно после пары бокалов вина. Оно выветривается почти сразу же, оставляя после себя только хорошее настроение и мягкую улыбку на губах. В наушниках играет что-то ненавязчивое, похожее на кантри. Казуха не знает, что это за песня, и прямо сейчас не может переключить на другую. В общем-то, песня не так уж плоха, чтобы послушать её до конца. Казуха делает несколько шагов, и вдруг мелодия в наушниках сменяется сигналом входящего звонка. Приходится остановиться. Один пакет, другой — телефона нигде нет, в карманах тоже. Казуха не сразу вспоминает, что на плечах его рюкзак, а телефон лежит в одном из внутренних карманов. Он вздыхает, торопливо подходит к ближайшей скамейке и, поставив на нее все пакеты, наконец добирается до телефона. Вызов всё ещё продолжается. Вместо имени на экране фиолетовый зонтик. Казуха улыбается шире, так что хочется даже прикрыть глаза, и отвечает на звонок. — Зуши? — спрашивает он. — Вспомнил, что ещё что-то нужно? Вместо ответа — тихий, сдавленный вздох, почти всхлип, и отрывистое дыхание. Что-то шуршит на фоне, и слышится далёкий, хлюпающий звук. Судя по тому, как мгновенно учащается сердцебиение и слабеют пальцы, Казуха истолковывает звуки верно. — Всё в порядке? — уточняет он уклончиво. Куникудзуши наконец отвечает. — Какого... хуя... так долго? — голос его сухой, надорванный, он тихо постанывает, и паузы между словами почти что непростительно развратные. Казуха крепче сжимает телефон в руках и садится на скамейку. Как хорошо, что народу сегодня немного, и никто не видит, как стыдливо он улыбается и краснеет. — Руки заняты были. — он насмехается; пытается по крайней мере. Сложно соперничать с теми звуками, что через наушники раздаются прямо в его голове. Тихо поскрипывает кровать; Куникудзуши шипит сквозь сомкнутые зубы. Казуха готов поклясться, что в этот момент голова его запрокинута, а поясница изогнута восхитительной, почти кошачьей дугой. Возможно, он даже жмурится. Хлюпающие звуки становятся то громче, то тише. — Когда... — Куникудзуши облизывает губы совершенно бесстыдно; Казуха слышит и буквально представляет, как скользит влажный язык, и как остаётся чуть высунутым после. — ...когда ты будешь дома? — Не знаю. — нарочито издевательский ответ. — Вообще-то с покупками я уже закончил, но хотел ещё выпить кофе. Он говорит медленно, словно размышляет — словно ему не захотелось оказаться дома ещё две минуты назад. Куникудзуши всхлипывает, постанывает жалобно, скуляще. Просяще. — Нет. — просит он. — Нет-нет-нет. — голос срывается, и Куникудзуши продолжает шёпотом. — Без тебя не получается кончить. Интересно, смущают ли его эти слова? С каким выражением лица он их произносит? Что именно он, чёрт возьми, там делает? Кровать скрипит сильнее. Шуршат под беспокойным, разгорячённым телом простыни. Рваное дыхание опаляет уши, словно Зуши не находится сейчас далеко, а сидит совсем рядом, на коленях у Казухи. Он цепляется ослабевшими пальцами за плечи, царапает кожу, вихляет бёдрами, насаживаясь сильнее. Его тело липкое от слюны и пота, тёмные пряди закрывают лицо, и Казуха убирает их аккуратными движениями, стараясь почти не прикасаться, чтобы просто подразнить. Да, так обычно оно и происходит. — Ты делаешь это пальцами? — слова дрожат, воображение дорисовывает каждый услышанный звук. — Игрушкой. Одной из. Но этого мало. — Зуши тяжело говорить; всегда, возбуждённом состояний он умеет только стонать в голос или кивать без конца, соглашаясь со всем, что Казуха способен предложить. Каких трудов, наверное, стоит ему складывать слова в предложения. Казуха беспокойно ёрзает на скамейке. На парковке у торгового центра ошивается множество таксистов, и можно было пойти туда прямо сейчас, но порой — в каких-то мазохистических порывах — Казуха медлит. Как, например, сейчас. Белеет и тает перед глазами пелена, пальцы сжимают лямку рюкзака, представляя на её месте мягкие бёдра. Неполноценное, тусклое удовольствие скручивает низ живота тяжёлым узлом. Оно дурманит разум, и Казуха кусает губы, возвращая себя в реальность. — Включи громкую связь. — просит он. Куникудзуши отвечает почти сразу. — Уже. — Скажи мне, в какой ты позе. — На коленях. — Зуши хватает ртом воздух. — Как в первый раз, помнишь? Конечно, Казуха помнит. Помнит, как Зуши в тот раз задыхался под ним, как срывался со сбивчивой мольбы на ругань, как двигался беспорядочно и невпопад, нарушая ритм; помнит, как приходилось затыкать пальцами его стонущий рот. — Ляг на спину. — требуется вся оставшаяся воля, чтобы произнести слова твёрдо. Снова скрипит кровать. Зуши стонет почти богохульно — громко, сладко, с пьянящим их обоих восторгом. Он думает, что ему удалось втянуть Казуху в эту игру. И, пожалуй, так оно и есть. Никто не уйдёт из неё проигравшим. — Да. — хриплый выдох. Казуха сам не понимает, в какой момент позволяет себе раствориться — в лихорадочном жаре, в том, как отчаянно Зуши заставляет себя говорить, в каждом новом хлюпающем звуке, рваном дыхании, тонкой грани между стыдом и острым, выводящим из себя своей недостаточностью наслаждением. — Засунь то, с чем ты там возишься, так глубоко, как сможешь. Куникудзуши издаёт полузадушенный сиплый вскрик. — Да. — повторяет он. — Я касаюсь пальцами ног разных краёв кровати. — почти хихикает. — Ты можешь это представить? — Да. — повторяет Казуха тихим эхо; прямо перед ним магазин косметики: консультанта что-то настойчиво предлагает покупательнице в белом пальто, а та отмахивается и постепенно, шаг за шагом продвигается к выходу. Казуха не видит ничего из этого. В его глазах отражается тёмная спальня, смятые простыни, Зуши, который лежит так, что его голова свисает вниз с кровати. Его ноги, чуть согнутые в коленях, широко расставлены. Одной рукой он трахает себя игрушкой, другой — торопливо водит по скользкому члену. Казуха почти уверен, что в рваных всхлипах различает своё имя. Он кусает изнутри щёку и часто-часто моргает. — Надеюсь, к тому времени, как я приду, ты будешь достаточно растянут, чтобы мне пришлось тратить на это время. Постарайся не трогать себя этих пор. Зуши насаживается на игрушку, вскрикивает от наслаждения, заливается смехом. Он почти на грани потери рассудка. И Казуха, кажется, тоже. — И что, интересно, ты с-собираешься сделать, к-когда я-ах-явишься? — спрашивает он; слова путаются. Казуха уже не задумывается, слышат ли его окружающие. Он говорит честно. — Трахну тебя так, что звёзды в глазах замерцают. А потом попрошу сварить нам кофе. И, пока он медленно закипает на плите, нагну тебя над столом и трахну ещё раз. Но это в том случае, если ты меня дождешься. Куникудзуши, кажется, едва ли слушает. Для него ощущений много, и каждое — словно вспышка, вынуждающая тело сгорать. Он часто стонет сквозь сомкнутые губы, его пальцы двигаются быстрее. Как именно он это делает? Сжимает тугим кольцом и двигается по всей длине? Или кончиками пальцев обводит, дразнясь, только головку? Он весь перепачкан в смазке — в собственной и в той, которую использовал, чтобы засунуть в себя игрушку. Его живот напряжён, мышцы импульсивно вздрагивают. И вот — особенно сладкий вскрик, а после — частое и сухое дыхание. Для Казухи — среди ярких ламп торгового центра и пакетов с покупками — нет ничего более настоящего, чем тихий смех Зуши, раздающийся в наушниках. — А если нет? — спрашивает он, приходя в себя. — Накажешь? — Нет, что ты. — Казуха облизывает губы — Скажу, что с тебя на сегодня хватит. Он быстро сбрасывает звонок и улыбается.