Зарисовки Драмиона

Гермиона стояла перед дубовой дверью кабинета Малфоев уже десять минут. Сжимала в пальцах край свитера, смотрела на резную ручку — змею, обвивающую ветку оливы. Дышала. Глубоко. Прерывисто. Они не планировали. Точнее, она никогда не планировала детей вообще. Не сейчас, в разгар восстановления Министерства, среди обломков войны. Но магия, как любила говорить профессор МакГонагалл, имеет собственное понятие о правильном моменте. Семь недель. Тесты из мадам Помфри не врут. Она вошла без стука. Драко сидел в кресле у камина, расстегнув верхние пуговицы рубашки, и читал отчеты о поставках фиалкового корня. При её появлении поднял голову — привычный, полунасмешливый взгляд серых глаз, в котором за последние два года появилось что-то тёплое. Что-то, от чего у неё внутри каждый раз вздрагивало. — Грейнджер. — Он отложил пергамент. — Ты бледная. Переработала? Я же говорил, что комитет по правак... — Я беременна. Слова упали между ними, как пустой патрон. Драко замер. Рука застыла на подлокотнике. Камин щёлкал, бросая тени на его скулы — слишком острые, слишком знакомые. — Повтори, — сказал он голосом, которого она никогда не слышала. Тихим. Неуверенным. Не-драко-малфоевским. — Я беременна, — повторила Гермиона. Чётко. Твёрдо. Хотя губы дрожали. — От тебя. Семь недель. Помфри сказала, что всё в порядке, ребёнок здоров, и... я решила тебе сказать. Потому что ты имеешь право знать. Тишина. Самая долгая тишина в её жизни. Даже больничное крыло после финальной битвы — когда она проснулась и неделю не могла говорить — было громче. Драко медленно встал. Обогнул стол. Его зрачки расширились — она заметила при свете огня. — Ты... — начал он и замолчал. Потом снова: — Ты серьёзно? — Я никогда не шучу про медицинские факты. Он нервно рассмеялся. Коротко. И тут же смолк, провёл ладонью по лицу — жест, который она видела у него только во время суда, когда оправдывали его мать. — Семь недель. — Он повторял, как заклинание. — Семь. Это... это Весна тогда, да? В апреле? Когда ты осталась после совещания и... — Драко. — ...и мы пили огневиски, и ты сказала, что не ненавидишь меня больше, и я... — Драко, пожалуйста, перестань перечислять. Он подошёл вплотную. Так близко, что она чувствовала запах его одеколона — бергамот, чёрный перец, что-то горькое, как кора ивы. Смотрел на неё так, будто пытался прочитать ответ на экзамене по легилименции. — Ты что думаешь? — спросил он шёпотом. — Что я скажу «скорости»? Или приволоку целителя отца? — Я не знаю, что ты скажешь, — честно ответила Гермиона. — Поэтому и боялась. — Ты боялась? — Голос дрогнул. — Ты, Грейнджер, боялась сказать МНЕ? — А должна была кому-то другому? Он отвернулся. Прошёлся до окна, упёрся лбом в холодное стекло. За окном шёл дождь — обычный майский ливень, размывающий сады Малфой-мэнора. — Моя мать будет в восторге, — сказал он в отражение. — Она мне в каждом письме внуков намекает. — Я не для этого тебе сказала. — Я знаю. Он развернулся. И она увидела — его глаза блестели. Малфои не плачут, он сам ей это говорил как-то. Идиотский кодекс чистокровных. Но сейчас его ресницы слиплись. — Ты останешься? — спросил он. Три слова. Десять букв. Вес вселенной. — Останусь где? — Здесь. В мэноре. Со мной. — Он шагнул к ней, неуклюже, как подросток на первом балу. — Не потому, что я Малфой и должен обеспечить. А потому что я... потому что ты... — Он схватил её за руки. Сильно. До белых пальцев. — Гермиона, я люблю тебя уже полтора года. И я не знал, как это сказать. Но сейчас, если ты хочешь этого ребёнка — я хочу его тоже. И тебя. Всё. Без вариантов. Она заплакала. Он испугался. — Ты чего? Больно? Мне позвать эльфа? Принести воды? Срочно в Святого Мунго? — Идиот, — всхлипнула она, уткнулась ему в грудь и разрыдалась в полный голос, как тогда, в Азкабане, когда они нашли родителей Невилла живыми. — Ты идиот, Малфой. Я тоже тебя люблю. И поэтому мне было страшнее всего на свете. Он обнял. Крепко. Пальцами в волосах, второй рукой по спине — кругами, успокаивающе. Камин трещал, дождь бил в окна, и впервые за семь недель Гермиона почувствовала, как отпускает страх. — У нас будет ребёнок, — сказал Драко тихо. В её макушку. — С ума сойти. Твоя гриффиндорская настырность плюс моя слизеринская хитрость — министерству готовить увольнительную. — Драко! — Что? Я реалист. Она подняла голову. Растрёпанная, мокрая от слёз, с красным носом — и, чёрт возьми, он никогда не видел её красивее. — Ты правда не злишься? — Грейнджер. — Он взял её лицо в ладони. — Я только что выиграл весь джекпот. С какой стати мне злиться? И поцеловал. Медленно. Так, будто у них впереди была вся жизнь — и маленькая, очень важная жизнь, которая уже росла где-то между ними. Через полгода Скорпиус Гиперион Малфой появился на свет с криком, недовольным выражением лица и густым пушком белых волос. Но это уже совсем другая история.