Прощание с юностью

В середине августа Париж всё больше напоминал гудящий рой пчёл. Везде были люди — в основном, молодые, с горящими глазами, спутанными от ветра кудрями и потрескавшимися от постоянной болтовни губами. Кажется, этот город ни на секунду не замолкал, даже ночью, когда из его недр выползали темнокожие и принимались отстукивать экзотические ритмы на перевёрнутых мусорных баках. Многие из них спали прямо на улицах, очертив вокруг себя прямоугольники с помощью кусочка мела, и, спеша каждое утро на работу, Мишель рисковал запнуться об их вытянутые ноги и упасть лицом в ещё влажные ночные испражнения. Впрочем, запахи парижских сточных канав беспокоили его мало. С того самого дня, как он продал свою «Серафину» и на вырученные деньги купил билет до столицы, он скучал лишь по одному — мерному шуму прибоя, всегда звучавшему где-то на фоне, словно ласковый шёпот матери. Он почувствовал его отсутствие почти сразу, едва автобус проехал пару километров, но осознал лишь несколько дней спустя, когда, гуляя по улицам Парижа, всё пытался идти куда-то вниз и всё выискивал глазами тонкие белые мачты, иглами вонзающиеся в небо. Вялая грязная Сена, серо-зелёная и мутная даже в первые рассветные часы, казалась ему жалкой насмешкой мироздания, и, наблюдая за безвольно сидящими в её глади судёнышками, он лишь неодобрительно качал головой и пытался унять ноющее в груди сердце. Всё его прошлое сдёрнули с него, словно кожу ящерицы, а настоящее ещё не успело обрасти знакомыми ритуалами. Мишель чувствовал себя голым и уязвимым, носил сразу несколько футболок, несмотря на жару, и избегал смотреть людям в глаза. Он бы пожаловался на жизнь, если бы было кому, но во всём мире у него остался единственный близкий человек, и он не знал, как приступить к её поискам. В одном ему повезло: в первый же день он нашёл работу — мыть полы на кухне в маленькой пекарне рядом с Нотр-Дамом — и хозяин даже разрешил ему спать на чердаке своего дома, между сваленными в кучу строительными инструментами и голубиным гнездом. Работать приходилось по четырнадцать часов, чтобы скопить хоть какие-то деньги к началу учебного года. Мишель вставал ни свет ни заря и бежал в пекарню, где помогал разгружать машину с продуктами, а затем начищал до блеска плиту, мойку и разделочный стол. К семи утра, когда заведение открывало свои двери для посетителей, он тщательно протирал столы и мыл пол. В утренние часы в ресторанчик заходили, в основном, за кофе и круассанами; ближе к обеду, когда в меню появлялись блинчики и сытные бутерброды, в помещении яблоку было негде упасть, и часто у дверей выстраивалась целая очередь, галдящая в ожидании еды. К четырём часам Мишель так уставал, бегая между кухней и обеденным залом, что уже не чувствовал рук и ног, но об отдыхе можно было только мечтать. После шести заведение снова наполнялось клиентами под завязку, и повар едва успевал выполнять заказы. Звали его Огюст, и, несмотря на преклонный возраст, двигался он расторопно и никогда не жаловался на то, что приходится быть на ногах от заката до рассвета. На его голове оставались лишь разрозненные клочки седых волос, торчащие над ушами, а гладко выбритое лицо прорезали глубокие морщины. Обычно он добродушно насвистывал себе под нос одну и ту же мелодию, пока готовил, но сегодня был несвойственно молчалив и как будто даже рассеян. Несколько раз Мишель хотел было подойти и спросить что-нибудь, но его язык превращался в скользкую рыбину, и мысли запинались одна об другую. В три часа, когда обеденный ажиотаж начал немного рассеиваться, Мишель зашёл на кухню и обнаружил, что Огюст куда-то пропал. В воздухе стоял запах гари, и со сковородки на плите валил густой белый дым. Парень бросил швабру, схватил сковороду и засунул её под струю холодной воды. В лицо ему повалили густые клубы пара, но через несколько секунд агрессивное шипение раскалённого чугуна сменилось жалким брюзжанием. Он очистил сковороду и оглянулся по сторонам в поисках повара. — Огюст, что там с заказом? — раздалось из обеденного зала. Мишель закусил губу и снова оглянулся по сторонам. Он хотел было позвать старика, но его руки уже принялись за план Б: поставили сковородку обратно на огонь и вылили на неё половник жидкого теста. Он никогда не жарил блины, но пальцы словно сами знали, что делать. Перед глазами всплывали тысячи часов, которые он провёл рядом с матерью на кухне, не помогая, нет, но схватывая мельчайшие движения и пряча их в закромах памяти «на чёрный день». Заказ был простой — два блина с шоколадным ганашем и бананом — и дрожащими пальцами парень свернул своё первое блюдо, а затем без слов отнёс его официанту на большой белой тарелке. В ресторане находился всего один посетитель, и, кажется, с улицы больше никто не засматривался на их вывеску, проходя мимо. Мишель сглотнул ком в горле, поправил выбившуюся прядь волос и бросился обратно на кухню. Маленькая дверь вела оттуда прямиком на задний двор, куда обычно подъезжала машина с продуктами. Там, сидя на опрокинутом мусорном ведре, и нашёлся Огюст. Его голова была наклонена, а плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Парень почесал подбородок и медленно подошёл ближе. — Что случилось? — спросил он, усаживаясь прямо на землю. Старик поднял на него глаза — полные гнева и в то же время какой-то невыразимой слабости — и глубоко вздохнул. — Моя внучка… — промямлил он и отвернулся, смахивая слёзы. Мишель помолчал, выжидая, но Огюст не торопился делиться с ним подробностями. — Что с ней? — прошептал парень. Огюст смерил его ещё одним грозным взглядом и, наконец, решился. — Она беременна… — помотал головой старик. — Связалась с негодяем, а он воспользовался ей и бросил. Все вы теперь одинаковые, одних развлечений вам подавай, а о сердце совсем не думаете! Мишель отвёл взгляд, вспоминая Софи. Что бы он сделал, если бы она забеременела? Женился бы на ней или бросил?.. Может быть, старик был прав. — Ни о чём-то вы не думаете! — продолжал бушевать старик, утирая под носом кулаком. — В наше время такого не было! Какой позор! У неё теперь вся жизнь под откос, а она так молода!.. Хотела ведь поступать в университет, но куда теперь! Парень почесал подбородок и посмотрел себе под ноги, на грязный асфальт. — Жизнь всегда лучше, чем смерть… — едва слышно выдохнул он. Огюст замолчал и пристально посмотрел на него. — О чём ты? Мишель передёрнул плечами и закусил губу. — Вы станете дедушкой. Это лучше, чем… — его голос треснул, как надорванная струна. Старик несколько минут изучал его глазами и затем положил свою массивную, морщинистую ладонь ему на плечо. — Ты кого-то потерял? — Всех, — Мишель горько усмехнулся. — Моих родителей, сестру, друзей… Огюст сжал его плечо. Несколько минут они молчали, слушая воркование голубей под крышей и смутный гул болтовни, доносящейся с соседней улицы. — Прости меня, мой мальчик, — вздохнул повар. — Я просто ворчливый старик. Мишель чуть заметно улыбнулся и помотал головой. — Я сделал предыдущий заказ, но вряд ли мне удастся повторит этот трюк ещё раз. Нужно вернуться… Огюст поднялся и с любопытством посмотрел на парня. — Знаешь, мне бы не помешал помощник. — Нет-нет, я совсем не умею готовить… Они удалились на кухню и до конца дня спорили о том, что уже было предрешено. Со следующего утра Мишель больше не мыл полы, а нарезал овощи и замешивал тесто для блинов под зорким руководством старого повара.