Прощание с юностью

Вторую неделю подряд Мишель наблюдал за домом 52 на улице Шарль-Рон. В первый раз Рене не отпустил его одного — и правильно сделал. Едва завидев сестру, парень буквально сорвался с места и бросился к ней, но Рене вовремя остановил его и зажал рот рукой. «Всегда приезжай в разной одежде, — шептал блондин в ухо лучшему другу, — и никогда не приезжай в своей. Старайся держаться в толпе или иметь какое-нибудь занятие. Читай книгу, кури сигарету, жди очереди в булочную… Тебя не должны заметить или запомнить. Никогда не подходи к ней ближе, чем на пять шагов. Никогда не произноси её имя. Пока не будешь абсолютно уверен…» Мишель сдавленно дышал, не слыша и половины того, что говорил ему Рене. Во всём теле билась лишь единственная мысль: «Марион! Марион!..» Но инструкции друга словно намотались на подкорку, и спустя пару дней парень уже не дрожал как осиновый лист при виде знакомого силуэта, а хладнокровно наблюдал и запоминал мельчайшие детали. Леклерки жили в двухэтажном доме из белого камня, обнесённом низким деревянным забором. Каждое утро, ровно в 5:30, в левом верхнем окне зажигался свет, и примерно через час на пороге появлялся мужчина лет сорока. Его редеющие волосы были гладко зачёсаны назад, намечающийся живот скрывал серый или тёмно-коричневый деловой костюм, а пальцы крепко сжимали кожаный чемоданчик. Мужчина садился в безупречно чистый Chevrolet последней модели, заводил мотор и уезжал в сторону Парижа. Чуть позже оживали и остальные комнаты в доме: иногда сквозь приоткрытое окно на кухне раздавался говор телевизора или аромат поджаренного хлеба с яйцом, в другие дни можно было различить долговязый женский силуэт, раздвигающий шторы. Марион появлялась в 8:30. Согнувшись под весом объёмного ранца и опустив голову, она медленно брела к резной калитке, а затем — извилистыми улочками — к школе. Держась от неё поодаль, Мишель всё равно боялся, что она услышит, как громко бьётся его сердце, услышит зов родной крови. Но девочка, казалось, ничего не замечала вокруг и смотрела лишь себе под ноги. От прежней попрыгуньи-стрекозы, пританцовывающей на каждом шагу, не осталось и следа. Без сомнения это была Марион, его родная сестрёнка, но Мишель никогда не видел её такой. Такой тихой и как будто безразличной, такой закрытой и серьёзной. Что случилось с ней за это время? Сможет ли она когда-нибудь улыбаться, как раньше?.. — Семья с виду благополучная, — докладывал Мишель своему лучшему другу по вечерам. — Леклерк работает здесь, в Париже, в Центральном банке. Жена следит за домом. Обоим за сорок. Судя по всему, они долго пытались завести детей, а потом стояли в очереди на усыновление. Хороший дом, ухоженный сад, два автомобиля… — Я задам тебе непростой вопрос, Мишель, — Рене отхлебнул кофе и впился в парня глазами. — Ты уверен, что её нужно «спасать»? Мишель отвёл взгляд и попытался сглотнуть ком в горле. Его сердце кричало: «Да! Да!..» Но головой он понимал, что сейчас Марион жила, как у Христа за пазухой. У неё было всё, что нужно: крыша над головой, еда, возможность получить хорошее образование и построить своё будущее. А что мог дать ей он, нищий студентишка, подрабатывающий поваром и пропадающий ночами чёрт знает где? Найдутся ли у него силы и средства заботиться о сестре, или он всё это затеял из чистого эгоизма? Может быть, Марион нужна была ему больше, чем он — ей самой? В конце концов, между ними лежала пропасть в десять лет, и девочка всегда была сильнее привязана к отцу, чем к кому-либо ещё в их семье… Наверное, Рене был прав. Марион была ещё слишком юной, чтобы понять, что произошло. Со временем она обо всём забудет, привыкнет к новым родителям и к своей новой жизни. Она научится быть счастливой, снова станет танцевать и улыбаться… Мишель убеждал себя в этом, сидя на лекциях по французскому, начищая сковородки для Огюста или разбирая ржавые гвозди с Рене. Но стоило ему увидеть сестру, понуро бредущую из школы, словно придавленную какой-то невидимой тяжестью, как все доводы разбивались вдребезги — и хотелось просто обнять её, заглянуть ей в лицо и прочитать в нём все ответы. Сегодня на Мишеле была американская джинсовая куртка и красно-жёлтая бейсболка. Из заднего кармана обтягивающих брюк торчал плеер Walkman, и голову охватывали наушники. Никакой музыки в них не играло: Мишель внимательно прислушивался к шагам в узком переулке, различая лишь собственные — стремительные, широкие — и маленькие, шуршащие своей сестры. Он шёл за ней уже минут пятнадцать, но она не замечала, словно сама была в наушниках, отрезанная от окружающего мира. Лучшего момента было не подобрать. В считанные секунды парень сократил расстояние между ними, обхватил девочку за талию и прижал её к стене. Глаза Марион расширились от ужаса, и она тут же принялась вырываться, но её крики натыкались на мозолистую мужскую ладонь. Мишель просто смотрел на неё и ждал. Наконец, Марион замерла, и в широко распахнутых карих глазах блеснули слёзы. Она бросилась брату на грудь и обняла его с таким неистовством, что ему сделалось трудно дышать. — Мишель! Мишель!.. — воскликнула она, цепляясь за его футболку, словно котёнок. Он лишь сильнее прижимал её к себе, заглушая крики, чтобы не привлечь внимания случайных прохожих. Сердце билось о грудь, как загнанный зверь. Где-то слева проехала машина. — Забери меня, Мишель! Забери!.. — твердила девочка, захлёбываясь словами. Парень чуть отстранился и внимательно посмотрел на неё. — Тебя обижают? Бьют? Трогают там, где ты не хочешь? — серьёзно спросил он. — Нет, ничего такого, — Марион замотала головой. — Просто в этом доме, как в гробу! Они не разговаривают друг с другом, сидят в разных комнатах… Я должна только делать уроки и ложиться спать в 9 вечера! Никакого телевизора, никаких домашних животных, из школы — сразу домой. Я не хочу так! Не могу!.. Марион топнула ножкой, и в её глазах промелькнула прежняя непокорность. Мишель снова прижал её к себе — нежно, словно младенца — и поцеловал в пробор. — Я заберу тебя, — прошептал он. — Но ты должна потерпеть. — Сколько? — запротестовала девочка. — Пойдём сейчас! Давай уйдём сейчас! — Нельзя, — брат строго посмотрел на неё, сжимая за плечи. — Сейчас нельзя. Но у меня есть план, и ты должна будешь сделать то, что я скажу…