Уроки утопления

Шесть недель спустя, за полночь. Тишина гостиной Слизерина разрывалась шуршанием пера о пергамент. Беловолосый юноша сидел на бархатном зелёном диване, подобрав длинные ноги под себя. Сон совсем не шёл к нему, стоило закрыть глаза, как перед ним начинал мельтешить калейдоскоп событий прошедших недель, мысли в голове роились как пчёлы, картинки мелькали, сменяя одна другую, как на сумасшедшей карусели. Бессонница заставила его успокоить себя медитативным процессом рисования, он так давно мечтал сделать зарисовки интерьера, успевшего стать родным, что был крайне рад, когда припомнил себе эту старую идею. Его палочка стояла в бокале, нахально эксплуатируя его, как подставку, подсвечивая помещение мягким холодным Люмосом, а чёрное гусиное перо в туши вычерчивало набросок интерьерной композиции, состоящей из барельефов, арки и колонн. Он уже успел зарисовать крупным планом ионику, прорабатывая мелкие детали, набросать абстрактными пятнами общий план гостиной, осталось самое сложное для него — зарисовка среднего плана, состоящая из пространственной композиции, при этом включающая достаточное количество деталей. Сосредоточиться на пропорциях было не просто, мысленно он всё равно блуждал по закоулкам памяти, пытаясь понять и проанализировать всё произошедшее с ним за последние полтора месяца. Голова просто закипала от поступающей по учебе нагрузки, если на практике магия давалась ему достаточно легко, и он всасывал в себя все магические формулы как губка, потом извергая их наружу в виде эффектных разноцветных всполохов энергии, то теория — конспекты, эссе, рефераты из древних учебников на латыни — становились настоящей каторгой, плавящей мозг. Зато, к своему счастью, за такой короткий промежуток времени ему удалось освоить большую часть базовой программы, с которой остальные ученики занимались с первого по пятый курс обучения. К этому моменту он уже ввёл магию в свой повседневный обиход и даже сигарету поджигал палочкой, а не спичками, как это делал Сэллоу. Некоторые наработки, особенно по зельеварению, у него были в багаже ещё до поступления в школу чародейства и волшебства, Коуэл знал, просто чувствовал, что рано или поздно в школу он попадёт, и ему не хотелось быть белой вороной, поэтому он поглощал всю волшебную информацию, которую удавалось добыть из многотомников отца, несмотря на строгий запрет от матушки. Мама. Простит ли она его когда-то за то, что он принял письмо из Хогвартса и покинул дом с профессором Фигом? Аллен не знал. Если бы мог, стёр бы ей память, чтобы она не страдала, но нельзя было упустить этот шанс. Жизнь маггла претила ему. Разве кто-то отказался бы на его месте от магического потенциала? Коуэл убеждал себя, что нет. Проявить силу и снискать внимания от толпы и ненависти от отдельных персон ему помог дуэльный клуб, в котором они сражались на пару с Себастьяном Сэллоу. Но самое важное, что дал ему дуэльный клуб — это сладкая эйфория от магической разрядки после победы. Они с Сэллоу чувствовали друг друга как при симбиозе, их запал вдохновлял, циркулируя магическую энергию между ними. Аллену хотелось думать, что напарник испытывает такое же удовольствие от ощущения их контроля над магией, что ему это так же нужно до дрожи в пальцах. Люкан Шумсби — забавный, маленький, но могущественный волшебник, ученик третьего курса Гриффиндора, по совместительству основатель дуэльного клуба, полюбил дуэт Себастьяна и Аллена, поэтому помогал им в тренировках и даже обучил новобранца нескольким хитрым уловкам. Аллен не знал, сидел бы он сейчас на бархатном диване в гостиной и делал бы зарисовки, если бы не уроки Люкана. Несколько недель назад, в погожий солнечный день, когда листва ещё не успела пожухнуть, Наттсай позвала Коуэла на смертельно-важный-разговор, сути которого сейчас уже не вспомнить, потому что дальнейшие события словно вытолкнули его из памяти. Юный слизеринец, почувствовав вкус своей силы, решил поиграть в доброго самарянина и помочь пожилому гоблину-художнику вернуть телегу. Нужно было лишь незаметно проникнуть в лагерь приспешников Ранрока. Но печальный опыт показал, что поддержание дезиллюминационного заклинания и перекаты физически не совместимы для него. Какого же было удивление вооружённых гоблинов, когда посреди их лагеря возник беловолосый волшебник в форме Слизерина. Удивление Аллена было не меньше. И ужас. Он пытался отбиваться, пытался оглушать, пытался убежать, но достаточно быстро до него снизошло осознание того, что единственный способ выбраться из мясорубки — убить всех. Его вены начали закипать, тело разрывалось энергией, из носа потекла кровь, когда он разразился вспышками Древней магии и уничтожил оставшихся противников сильным взрывом. У него не было выхода — он защищался. Защищался ведь? В разорении лагеря гоблинов нашлись свои плюсы — мало того, что он сдержал обещание и вернул телегу с инструментами пожилому художнику, но и сам разжился латунными очками гоблинской работы с глазом саламандры, некоторым обмундированием и несколькими занятными книжками. Скольких он лишил жизни за телегу и пару безделушек? Но это ведь было правильным, добрым поступком, гоблины терроризировали округу, нападали на местных жителей. Он стал не только убийцей, но и мародёром. Возвращаясь в Хогвартс в тот же день он столкнулся с шайкой нерадивых прихвостней Виктора Руквуда. Маги в масках размахивали палочками, как рапирами, угрожали убить. Аллен так устал, что даже не смог испугаться. Он просто ничего не чувствовал, когда раскидывал врагов, как тряпичных кукол, подбрасывал их в воздух и кидал об землю, слыша хруст костей и душераздирающие вопли, подрывая их закланием, которому его научил Себастьян. Осознание наступило только тогда, когда он увидел перед собой на земле окровавленные человеческие трупы. Его тело пробил озноб, каждый нерв натянулся, как струна. Он убил двух человек. Совсем молодых, наверное, они недавно закончили школу, наверное, сидели за тем же столом в Главном зале, вероятно, у них были родители, или даже собственные дети. А он оборвал их жизни, не вспышкой неконтролируемой магии, он сделал это методично, самыми обычными заклинаниями, он слышал мольбы о пощаде, но почему-то решил, что имеет право решать, кому следует жить, а кому нет. Это ведь преступники. Юноше едва хватило сил, чтобы приблизиться к тому, что осталось от тел, но он не мог не подойти, его тянуло к ним какими-то неведомыми силами. Перевернув первый труп, он увидел, как из тела вырывается сгусток серебристой энергии, который пульсировал и словно раздавался звоном в его голове, он словно кричал возьмименявозьмименявозьмименя, притяжение оказалось сильнее отвращения, рука потянулась к энергии и зачерпнула её. По венам словно пробежал разряд, разливая силу по каждой клеточке тела, вызывая мелкие покалывания, дрожь, эти ощущения сменились расслаблением, эйфорией, такой, словно все свои семнадцать лет он хотел пить, но не осознавал этого, и только сейчас сделал глоток воды, и только сейчас почувствовал как сильна была его жажда. Только сейчас почувствовал, что на самом деле доставляет ему удовольствие. Жёстким движением с лица одного из бандитов он сорвал металлическую маску в форме морды волка, вытерев её от крови платком, после бросив в сумку к остальной добыче. Как трофей или как напоминание о первой человеческой крови на своих руках? Ещё минут пять он ошарашено смотрел на картину перед собой, что он сотворил своими руками, и что за этим последует. Можно было бы оставить всё как есть, два тёмных мага что-то не поделили и поубивали друг друга, но тяга к перфекционизму не дала оставить ему всё так: он левитировал останки над водой и поджог Инсендио, пока они догорали, палочка работала над очищающими заклинаниями на местности. Словно ничего и не было. Позже Аллен узнал больше об этих сгустках энергии, черпать силу можно не только из убитых волшебников, эта магия была просто песчинкой, по сравнению с очагами, находящимися в древних руинах, пещерах и склепах. Но поглощать силу побеждённых врагов было особенно приятно, именно от неё жажда внутри угасала. Расследование с профессором Фигом привело ученика в тайный Зал Картографии, где они познакомились с Хранителями Древней магии. Как бы Аллен не сокрушался, живые портреты были более упёрты, нежели люди из плоти и крови, их вековая мудрость (либо упёртость) не давала им раскрыть все карты перед избранным юнцом и объяснить природу магии, четверо волшебников требовали доказательств лояльности и благих намерений, в связи с чем отправляли его на испытания логики, выносливости и магических способностей, и только так они были готовы делиться крупицами ценных воспоминаний о Древней магии. Правда Аллен никак не мог приложить ума, как мраморные лабиринты с подвижными полами и каменными Стражами испытывали чистоту его души. Он и сам уже не был уверен, так ли чиста его душа. Но приходилось проглатывать подступающие эмоции и идти дальше, в надежде укротить силу. Занятия, коридоры подземелий, бесконечные полчища пауков, древние артефакты, головоломки, темные маги, гоблины, и инферналы мелькали перед глазами каждую секунду, кружа голову, унося в водоворот. Аллен чувствовал, что не выдерживает такого натиска событий, завышенных ожиданий и смертельных опасностей. Коллекция скромных шрамов на руках и лице пополнилась новыми, настоящими ранами, они начинали ныть, стоило прокрутить в голове кровавые события последних недель. Поэтому лучше не думать. Кто бы ему сказал два месяца назад, пока он тихо сидел на уютной веранде и изучал историю искусств, что жизнь так скоро выкинет его на торфяную дорогу и втопчет тяжелым сапогом в грязь? Вряд ли бы он поверил. Он чувствовал, что это всё выжигает его изнутри, что от его израненного нежного сердца остался лишь тлеющий уголь. Но было кое-что, что заставляло огарок в его грудной клетке разгораться и искриться. Две вещи: магические существа и Себастьян Сэллоу. Аллен смеялся про себя, когда пытался понять взаимосвязь, почему именно животные и Сэллоу заставляли его трепетать. Первый урок по уходу за волшебными существами стал откровением: крохотное беззащитное существо, напоминающее меховой шар с глазами-бусинками и крошечным носиком вызвало детский восторг, ему вмиг захотелось оберегать этот комочек от всех невзгод, глаза засияли, лицо украсила несдерживаемая улыбка во все тридцать два. Зверёк, видимо, сразу почувствовал родственную душу и лизнул его в щёку своим длиннющим языком. Аллен назвал своего белого пушишку Пончиком. Это была любовь с первого взгляда. Когда нужно расслабиться, он представлял себе, что лежит в облаке из миллиона разноцветных пушишек, а они скачут вокруг, щекочут его своим мехом и то и дело пытаются засунуть язык в нос. И сразу все проблемы отступают на второй план. Конечно, не одними пушишками полнилось его сердце. Лунтелята с их бездонными бесконечно наивными глазами, глядящими в душу, маленькие нюхлеры с загребущими лапками, совсем как у слизеринца, и самодостаточные жмыры вызывали не меньше положительных эмоций. И поэтому с двойной болью в нём отзывались преступления браконьеров, похищающих и убивающих животных. Он чувствовал, что должен защитить каждого зверя от нападок в округе. Кроме пауков и бешеных собак, разумеется, кому они вообще нравятся? Во взглядах о защите животных Коуэл сошёлся с милашкой Поппи с Хаффлпафф, и как ни странно, со слизеринским принцем — Оминисом Мраксом. Эти двое во всём были за всё хорошее и против всего плохого, единственное, что отличало представителя змеиных, кроме символа факультета, — толика ехидного юмора и некоторой изощрённости. Аллену было радостно от того, что Оминис так тянется к животным, если бы не изворотливые дириколы, то вряд ли бы им удалось наладить отношения после столкновения у Крипты. Крипта. Аллен мог бесконечно думать о том, где именно случился переломный момент в его жизни, чтобы понять, почему он свернул не туда. В голову приходила и внезапная смерть отца, и его дорога в Хогвартс, и даже тренировки в дуэльном клубе или первое посещение Запретной секции. Но перед глазами всё время маячил день, когда Себастьян позвал его в своё тайное место. Его впустили в старое пыльное помещение, пропахшее сигаретами и гниющим деревом, но он чувствовал, будто Себастьян впустил его в душу. Обучение заклинанию, которого нет в учебниках, сопровождалось классическими себастьяновскими шутками из разряда: «Некоторые любят погорячее», эти слова, сказанные с ехидным прищуром, обжигали Аллена изнутри своей неоднозначностью так, что жар от Конфринго можно было и не заметить. Довольная веснушчатая рожа добила обучаемого приглашением домой на ближайшие выходные, чтобы познакомить с сестрой. Какой кошмар. Конечно, Аллен натянул на лицо свою самую милую улыбку, согласился на приглашение и вылетел из Крипты, благополучно врезавшись в Оминиса, в слепого-мать-его-Оминиса, так, словно он сам незряч. Наследник Великого был в ярости, несвойственной ему, что сумасбродный друг притащил чёрт-знает-кого в их место. У Аллена в голове затикал метроном, указывая стрелкой на два варианта — соврать или сказать правду, соврать или сказать правду. Конечно, он соврал — сказал, что случайно наткнулся на секретную дверь и Себастьян тут совершенно точно не при чём. Но Мракс ведь не глухой, и точно не дурак, наверняка различил незатейливую ложь на слух и отправился нравоучить безответственного приятеля. Аллен понял, как попал, но не осознал, за что, ведь вроде как Оминис считал его другом. Этот момент он часто прокручивал в своей голове, как заевшую пластинку, чтобы понять, что так разозлило Мракса, и что он почувствовал тогда, пока изучал Конфринго. Но ему казалось, что именно в этот момент он сделал первый шаг на своём пути во тьму, откуда ему протягивал руку Себастьян Сэллоу. СебастьянСебастьянСебастьян Стоило по буквам произнести С-е-б-а-с-т-ь-я-н С-э-л-л-о-у, чтобы почувствовать, как волоски на руках вздымаются, сердце теплеет так сильно, что из него вот-вот проклюнутся подснежники, а нутро завяжется в ноющий пульсирующий узел, при этом захочется резко оглянуться, потому что в уголке глаза будет мельтешить что-то опасное. Себастьян очаровывал его, но пугал. Его однозначно можно назвать добрым, самоотверженным и смелым человеком. Практически Гриффиндорец. Но природная интуиция подсказывала Аллену, что внутри этого поцелованного солнцем улыбчивого человека кроется червоточина, которая пускает свои липкие щупальца в его сердце. И это пугало больше всего, потому что недавно Коуэл понял, что именно эта тьма так его тянет. Он может оправдать любой поступок друга, найти причину для любого дерьма, что он устраивал, сказать ему то, что он хочет услышать. Оправдывать его скачки настроения, немотивированную агрессию, ложь и недомолвки — новая работа Аллена Коуэла. Буквально несколько дней назад он своими глазами видел, как Себастьян взорвался на дядю при своей больной сестре, напоминавшую пожухшую розу, вылетел из дома и оставил Анну наедине с агонией. Девушка, из любви к брату или по природной тактичности, сказала, что её приступы всегда наступают внезапно, но это вряд ли было совпадением. Себастьян горел идеей излечить её, при этом оставлял одну, был мил и заботлив, в следующую секунду чёрств и отстранён, он мог злиться так, что на лбу выступала вена, а через мгновение заливаться своим самым заразительным смехом. За эти перепады Аллену иногда хотелось врезать другу по лицу. Но вместо этого он шёл и успокаивал его. Себастьян просто запутался. Как же Аллену приятно было называть его своим лучшим другом в мыслях, хотя он и знал, что это не взаимно, что это Оминис лучший друг Себастьяна. Но это не мешало ему смаковать эту мысль в голове, как влажный фильтр сигареты. Они ведь родственные души. Иногда, в обеденный перерыв, Аллен сидел напротив Себастьяна и вглядывался в его лицо, изучал, из каких форм оно состоит, на какую геометрическую фигуру похож его нос? Как устроены его веки? Хотелось запомнить каждую деталь, чтобы можно было закрыть глаза и нарисовать по памяти. Каждую веснушку. И родинку на губе, совсем как у него. Было крайне удивительно, как лицо, которое сначала ему показалось ничем непримечательным, сейчас было самым прекрасным из всех, которые он видел за свою жизнь. Он был сонетом Шекспира, симфонией Бетховена, фреской руки Микеланджело. Аллен не знал, в какой момент начал млеть от взгляда этих глаз цвета крепкого чая. Словно с первого разговора у камина в гостиной, а словно и с первой выкуренной сигареты. Но эти чувства не пугали его. Он давно знал это о себе. Девушки его никогда не привлекали, но чтобы вот так плавиться как масло от мужской улыбки, так быстро, так сладко — это стало неожиданностью. Единственное… он не был уверен до конца, что ему достаточно услаждать свой взгляд видом веснушчатого лица и взъерошенных волос, что он готов довольствоваться случайными дружескими касаниями и разговорами между занятий. Ему хотелось большего. Об этом настойчиво подсказывали реакции тела на близкое присутствие предмета воздыхания и лишние минуты, проведённые в ванной комнате. Но он не мог приблизиться, чтобы не сломать то хрупкое, что между ними есть, чтобы не спугнуть, не оттолкнуть своей тягой к нему. А может, ну хоть на секунду предположить, что поступки Себастьяна — не элементарная вежливость и дружелюбие, а нечто большее? Холодные пальцы скользнули по плечам, юноша с белыми волосами сам не заметил, как в раздумьях заснул, сидя на бархатном диване, подобрав ноги, согреваясь собственными объятиями. Его наброски с пером мирно дремали рядом на ковре, Люмос на кончике палочки потух, деликатно давая хозяину отдохнуть.