Уроки утопления

Шаги звонким эхом разносились по подземелью. Аллен Коуэл нёсся в сторону общежитий, окрылённый тем, что ему удалось уговорить Оминиса провести их в Скрипторий. Резкий поворот за угол, и желудок делает сальто, ударяясь об кадык — чёрные глаза встречаются с карими, такими болезненно любимыми, такими растерянными сейчас, что дыхание перехватывает. Они затормозили друг на против друга в трёх десятков дюймов, так резко остановились оба, что аж пошатнулись. Аллен болезненно сжал челюсть, проглотил ком в горле. Шёл же к нему — нужно сообщить новость. Но почему тогда их ожидаемое столкновение в родных для них обоих подземельях стало таким… неожиданным? Сердце уже совершенно привычно заходится, и совершенно неуместно шумит. Взгляд буравит лицо напротив, пытаясь проникнуть под кожу, забраться в голову, понять, что там сейчас происходит, почему он так стоит? Почему так смотрит? Брови непроизвольно сдвинулись на переносице, закладывая морщинку. — Аллен… — Себастьян шумно выдохнул, наконец решившись заговорить, лицо собеседника расслабилось от того, что тишина наконец разорвалась, и Сэллоу решил его добить, натянув на лицо мягкую улыбку. Натягивать искусственные улыбки, когда внутри всё выворачивает от боли — новая работа Себастьяна Сэллоу, и, похоже, скоро его ждёт взлёт по карьерной лестнице. — Себ-бастьян… Первые слова, сказанные друг другу после бурной ночи. Наверное — правильные. Должно быть, многие начинают день, обращаясь к любовнику по имени. Но вряд ли в таком контексте. — Себастьян, я, — к Аллену вернулся дар речи, — я поговорил с Оминисом, и, ты не поверишь, но сегодня в восемь вечера мы встречаемся здесь в коридоре и отправляемся в Скрипторий Слизерина. Себастьян сильно зажмурился, открыл глаза. Ему не послышалось? Аллен уговорил упрямого, изворотливого Мракса? Это были смешанные чувства. С одной стороны — укол самолюбию. Они с Оминисом лучшие друзья вот уже как пять лет, но ему он отказался помочь. С другой — переполняющая гордость. Его мальчик — хитрющий сученок, который убедил потомка самого Салазара раскрыть семейный секрет. Его мальчик? От того, как он именовал Аллена у себя в голове, возникло непреодолимое желание отвесить себе пощёчину. Но лёгкая приятная щекотка по венам нашёптывала, что он должен принадлежать ему, иначе быть не может. Как друг, как напарник, как брат, как соперник, головная боль, наваждение, да как кто угодно — его. Не милашки Поппи, не Оминиса, и уж точно не ебучего Регулуса. Никто не будет шлёпать его членом по щекам, Себастьян, разумеется, тоже не будет — это не для него, но, если Блэк ещё раз хоть помыслит об Аллене и своём мелком причиндале в рамках одного предложения, он точно ему его отрежет. И точка. А Аллен будет его драгоценным артефактом в его личной лавке редкостей — на хрустальной полке и под семью серебряными зачарованными замками. Он его совершенно точно не любит. Он же не из «этих». Но вот Коуэл пусть его любит, и только его. Конечно, ему эта любовь не нужна, но он возьмёт её и спрячет в чёрный ящик, пометит буквой «Х», запрёт, ключ проглотит, а лучше выкинет в Чёрное озеро. И тогда… До слуха донеслись громкие щелчки, выдернув, наконец из мыслей. Аллен щёлкал пальцами перед его глазами, пытаясь привлечь внимание. — Себастьян, ты меня слышишь? Мы пойдём? — полный непонимания взгляд уставился на него. Какие же чёрные у него глаза. Сэллоу расплылся в довольной улыбке. И кивнул, скорее своим мыслям, нежели вопросу. …И тогда он будет делать с ним всё, что захочет. Ведь он его.

***

— Ты не можешь делать с ним всё, что захочешь! Он не твоя собственность! — Оминис… — прошипел Себастьян, — Тише! Просто дружеская просьба. — Дружеская просьба?! Это так теперь называется? Вчера ты его чуть не сожрал на глазах у всех, а сегодня науськиваешь поговорить со мной и заставить отвести в Скрипторий! — Не заставить, а убедить… тем более, когда я писал об этой просьбе — не имел и малейшего представления, как мы вчера провели вечер. Да и ведь сработало! — Себастьян задумался на секунду и решился на волнующий его вопрос, — И я всё же никак не пойму, как он тебя уговорил? Дар убеждения или твоя слабость к симпатичным мальчикам? — То есть ты признаешь, что он сим-па-тич-ный? — самая ехидная улыбка тронула лицо Мракса. В сторону спорщиков стремительно приближался чёрный высокий силуэт с паранормально тонкими ногами, в слизеринской мантии, развевающейся на ходу, и с белой макушкой — определённо точно Аллен Коуэл. «Куколкин» — припомнил Себастьян прозвище, данное Патрицией и хохотнул от его исчерпывающей точности, вызывая недоумения на лицах друзей. — Ну что? — поинтересовался прибывший, подразумевая, что окружающие без уточнений поймут, что он имеет в виду. Оминис скрестил руки на груди и закатил глаза. — Мы точно это должны делать? Можно передумать, пока не стало слишком поздно. Вы не знаете, с чем мы можем столкнуться там. — Точно! — двое откликнулись хором. Мракс сжал пальцы на переносице и закрыл глаза, борясь с собой не то в попытке заставить себя решиться пойти, не то всё послать. — Ладно! Тётушка Ноктуа писала отцу, что она нашла это место. Она хотела доказать семье, что взгляды Салазара не ограничивались одной лишь идеей чистоты крови, поэтому планировала изучить его записи. У нас с ней много общего… было, — Оминис заметно помрачнел и откашлялся, скорее искусственно, напряженно. И Аллен нерешительно приблизился к нему, положил руку не плечо и сжал в поддерживающем жесте, — В тех письмах было что-то о том, что тройка поможет найти вход. Себастьян готов был поклясться, был бы Коуэл собакой — он бы навострил уши и пошёл по следу догадки, так он встрепенулся, что других сравнений в голову и не шло. Он пробежал по коридору туда-обратно, поджог погасшую жаровню — она потухла сама собой, практически мгновенно. Сыщики решили, что это точно неспроста. Тогда Аллен нашёл ещё две аналогичных, измерил расстояние шагами, с удивительной грациозностью двигаясь спиной и, рассчитав оптимальную точку, отправил три огненные вспышки Инсендио точными движениями руки в жаровни, практически одновременно, разворачивая корпус по часовой стрелке, заставляя мантию подлетать от движений, не давая огню успеть потухнуть. Себастьян заворожено следил за его мыслительным процессом, обернувшимся практически танцем с огнём, но не успел и слова сказать, только про себя подметить, что движения Аллена стали в разы более отточенными, и что он умело работает с палочкой, мастерски управляет магией. В стене за спинами слизеринцев раздался скрежет — появилась дверь. — Как ловко ты справился! — Оминис похлопал другу, на что Аллен расплылся в улыбке и театрально раскланялся, а Сэллоу лишь хмыкнул. За дверью находилась лестница, которая вела вниз, хотя, казалось бы — куда ещё ниже? Они и без того в подземельях. — Тёмные зловещие коридоры, — практически прошептал Себастьян бархатистым голосом, — как я люблю, — и его взгляд непроизвольно скользнул по спине Аллена, обгоняющего его. — Я лучше промолчу, — процедил Мракс. Перед тремя слизеринцами открылся коридор, завершающийся массивной запертой дверью с замысловатой резьбой. Тревожную атмосферу нагнетал не то Оминис, сожалеющий, что ввязался в эту дрянную авантюру, не то закрывшийся за ними проход — назад дорога отрезана. Аллен подобрал обрывок пергамента и бегло его прочёл — страница из дневника Ноктуа Мракс. Его взгляд печально мазнул по сжавшемуся силуэту её племянника, которому он передал находку, которая могла стать ценной реликвией, если не для всей семьи, то точно для него. Пока Себастьян безрезультатно пытался применить Алахомору на запертую дверь, либо подорвать её Бомбардой, Аллен восстановил при помощи Репаро поврежденный барельеф, скорее из любопытства: на скульптуре изображен волшебник со змеёй. — Вы слышите это? — тревожно поинтересовался Оминис. — Слышим что? — Голос, шипящий, древний голос. Он появился, как только Аллен восстановил плиту. — Нет, здесь полная тишина, — Коуэл приблизился к другу, вглядываясь в его испуганное лицо, — что тебе говорит этот… голос? — недоверчиво поинтересовался он. — Он шепчет мне: «Говори». Эти звуки мне знакомы, мне кажется, это на парселтанге. Это… язык змей. Я змееуст и поэтому понимаю его. — Это невероятный дар! — искренне восхитился Аллен. — Этот «дар» — наследственность Салазара Слизерина. И в нём мало хорошего, большинство змееустов — тёмные волшебники. Это явно не то, чем я мог бы гордиться. Тем более, я давно не практиковался в этом. — Но это то, что может помочь нам выбраться, — тонкая изящная рука скользнула по плечу опять, — просто попробуй заговорить на парселтанге, может, получится. Других способов у нас пока нет. Оминис неуверенно кивнул, а Аллен сильнее сжал его плечо. Разворачивающаяся картина проткнула желудок Себастьяна ржавой пикой. Чего это Аллен постоянно его трогает? Раздражение нарастало. Раздавшееся потустороннее шипение, издаваемое губами Оминиса пробежалось щекоткой по позвоночнику и заставило тонкие волоски на затылке вздыматься. Аллен был словно загипнотизирован, его взгляд покрыла паволока, когда он выдал: — Оминис, всё же, у тебя и правда необыкновенный дар. И по губам Мракса пробежала лёгкая улыбка. — С вами двумя я чувствую себя третьим лишним, — неожиданно для самого себя произнёс Себастьян вслух. — В смысле, с двумя? — Не важно, идём, — щёки вспыхнули от неловкости, от того, что он не смог сдержать своего ребяческого недовольства. Внутри Себастьяна что-то клокотало. Что-то протестовало против происходящего. С чего они так любезничают? Мраксу мало двух любовников? А Аллен? Неужели, их вчерашний вечер для него ничего не значил? Ну то есть… он ведёт себя, как и раньше. А должен быть взволнованным, наверное. «Он не твоя собственность» — эхо голоса Оминиса в черепной коробке начало отражаться от одной стенки к другой, раздражая. Вместо ожидаемого кабинета перед ними предстал лабиринт. — Я не понимаю, у Слизерина был фетиш на загадки? — с ядом в голосе выдал Себастьян. — И ему не надоедало вот так ходить каждый раз на рабочее место? — поддержал его шутку Аллен, вызывая улыбку. Запертые ворота, головоломки, змеи — Коуэл с присущей ему одержимостью сумасшедшего ученого, которую Себастьян подметил ещё в Запретной секции, принялся искать ключ. Оставаться в стороне не хотелось, он не Мракс, подпирающий стену и зевающий в ожидании, да и вдвоём они управятся быстрее. Тем более — такая инициативность Аллена подкупала. Захотелось как-то поддержать его увлечённость, проявить интерес, заняться общим делом. Он даже решил проявить себя джентльменом — подержал его палочку с горящим на конце Люмосом, пока друг пролезал под решёткой. Ещё и руку подал — помог подняться, сорвав удивлённый благодарный взгляд. Двадцать восемь. После того, как они справились со всеми замками, Аллен пробежался ещё раз по лабиринту, собирая страницы из дневника Ноктуа, после чего вручил их Мраксу. — Ты мог бы и сам их поискать, пока мы возились с головоломками, — недовольно процедил Себастьян. — Твоя идея — ты и выпутывайся. — Себастьян, мне кажется, если не Оминис, мы бы сюда не попали. Он сделал уже достаточно много, — заступился Аллен. А Себастьян, он просто не захотел ничего отвечать. Да пошли они. Лучше бы он отправился один, чем смотреть на этот цирк. Закралась мысль, что Оминис нарочно его провоцирует, затеял очередную игру и чего-то специально добивается. Хорошая мысль, похоже на Мракса, да только он сам ни-че-го не делает. Всё исходит от Аллена, а вот он на манипулятора ну никак не тянет. Может, он со всеми такой тактильный? От мыслей, что Себастьян никакой не особенный, передёрнуло. Чем бы закончилась та сцена у Блэков, если бы он не пригрозил Регулусу палочкой? Кто знает, может быть Аллен бы плавился от прикосновений чужих рук. Какая мерзость. Желание биться головой об стену от запутанных слишком сложных чувств помогло прервать то, что они опять в тупике, а следовательно — нужно решать очередную загадку, хоть какое-то занятие. Проход назад заперся. Опять. Аллен опять собирал страницы дневника и скользнул в дальний угол, заметив что-то, он присел на колени и осветил пространство Люмосом. Обернулся. — Оминис… Кажется, здесь… Мракс подошёл на голос. Его трясло, он заламывал пальцы, просто выкручивал их, крепко закусил щёку и зажмурился. — Что — здесь? Аллен, говори же. — Здесь человеческие останки. По всей видимости — твоей тётушки, — слова давались тяжело, он вздохнул и посмотрел на Мракса, который уже присел рядом и коснулся кончиками пальцев гладких костей. — Как они выглядят? Расскажи мне. — Как… обычные человеческие останки. Пыльные немного. — Вот как, — он хмыкнул, — Значит, никакой разницы между нами нет на смертном одре. Будь ты хоть чистокровным волшебником из древнейшего могущественного рода, хоть безымянным магглом. Кости у всех одни, — Оминис задумался на какое-то время, так и сидя на ледяных гранитных плитах, покрытых слоями пыли, никто не смел ломать его тишину. По бледной щеке потекла одинокая слеза. Он не стал её стирать, позволил сбежать до подбородка и упасть на колени, — Аллен, знаешь, спасибо. Спасибо, что мы здесь. Она умерла не напрасно, всё же доказала, что кровь не имеет никакого значения. Я заберу её останки, и она будет погребена как положено. И обязательно опубликую её записи, волшебному миру пора двигаться вперёд в своих убеждениях. Опять повисла тишина на пару минут, которую прервал Себастьян, откашлявшись. — Я знаю, как нам выйти отсюда. Лёгкая в понимании загадка, но трудная в исполнении, — Аллен обернулся на его слова и поднялся, — смотри, — обратился Себастьян, указывая пальцем, — «Круциатус» высечено на камнях, а на запечатанной арке — лица, искажённые болью и ужасом. Нужно применить Круцио, чтобы отворить проход. Ноктуа не смогла этого сделать, поэтому… — закончить мысль он не смог. Аллен закусил губу. Непростительное заклятье. Он уже наслышан о них. Три дороги, пересекающиеся в одном месте — в Азкабане. За применение любого из них ждёт пожизненное заключение либо поцелуй с дементором. Не на такое будущее он рассчитывал. В мыслях сразу начали мелькать возможные дальнейшие сценарии, есть ли какие-то способы узнать, какие заклинания применялись волшебной палочкой, смогут ли их как-то раскрыть. — У кого-то из вас есть опыт с этим проклятьем? — неуверенно поинтересовался Аллен. — У Мракса. — Себастьян! — возмутился тот, оторвавшись от очищения останков при помощи заклятий. Коуэл приблизился к нему, склонил голову набок и мягко начал: — Оминис, если ты можешь это сделать, то ты должен. Иначе мы останемся здесь навечно. — Ты не знаешь, о чём просишь. Ты не представляешь, что делает с человеком Круциатус. Это тёмная магия, она разрушает душу и того, кто его использует, и того, на ком. Это… нестерпимая боль. И эта власть, она подчиняет. Стоит один раз почувствовать, что ты можешь сделать со смертным телом, это чувство больше не отпустит тебя. Я поклялся, что больше никогда не использую тёмную магию. Себастьян накрыл лицо ладонью и потёр глаза. — Оминис прав, не думал, что скажу это, но, я уверен, что он не сможет его применить. Чтобы Круциатус сработал, нужно хотеть причинить боль. Упиваться ей. Так что… — он тяжело вздохнул, — Я знаю формулу, но никогда не применял его раньше. Есть вероятность, что не получится. Аллен устремил на него взгляд полный серьёзности. — Что ты предлагаешь? — Оминиса вычёркиваем. Остаёмся мы вдвоём. Значит, либо я применяю Круциатус на тебе, либо… я научу тебя ему, и ты проклянёшь меня, — взгляд Себастьяна был не менее серьёзен. В этот момент не существовало ничего вокруг — только две пары глаз, смотрящие друг в друга не моргая, ища ответы, решаясь. — Я должен подумать, — отозвался Аллен, усевшись на пол, опираясь о стену. Он закрыл лицо руками и пропал на некоторое время. Себастьян рухнул в другой угол. Принятие решения и правда требовало времени. Коуэл так крепко задумался, что начал непроизвольно стучать ногой. Проклясть Себастьяна он не мог. Причинить ему боль — нет. Однозначно нет. Только не Себастьяну. Отодвигать на второй план мысли о том, что неплохо было бы его наказать за разбитое сердце, было легко. Уж точно не таким способом. Но может ли он дать ему наложить Круциатус на себя? С одной стороны — это выход. Иначе они никогда не выберутся отсюда. С другой — Оминис упомянул, что тёмная магия разрушает, у неё есть цена, она вызывает зависимость, разъедает душу подобно грибку. Даже, если Мракс гиперболизирует, чтобы наложить проклятье — нужно хотеть. Сможет ли он простить Себастьяну, если он захочет доставить ему эту боль? Если у него получится? Сердце запротестовало, сжалось. Это слишком сложное уравнение. Слишком много переменных. Большее зло, меньшее зло, зачем выбирать, если разницы нет — это зло. Это может нанести непоправимый вред, который не исправишь ни одним зельем и артефактом. Нужно уменьшить количество переменных. Себастьян тревожно вглядывался в силуэт напротив. Что сейчас в его голове? Сложно было сказать, что пугало больше перспектива нестерпимой агонии или же доставить столь мучительную боль человеку, чей рот ты вчера охотно вылизывал, пусть и вусмерть пьяным, пусть это и не для тебя. Они же спали вместе, в обнимку, он же боялся остаться в одиночестве. А Аллен — он не бросил. Он ведь его, верно? Может и не его. Себастьян прикрыл глаза. В голове стали всплывать все странные поступки Аллена Коуэла. Сердце неприятно кольнуло. Он просто сводит его с ума, сидит в голове, разносится эхом, заставляет делать и чувствовать то, что он никогда не должен был. Он просто мучает его, убивает. Себастьян уже бьётся в агонии. А Аллен — такой беспристрастно холодный, безразличный, что даже раздражает. Воображение нарисовало картину, как они поднялись, встали друг напротив друга. Аллен берёт в руки его кулак, сжимающий волшебную палочку, и направляет её в свою грудь. Заглядывает в глаза и произносит одними губами: «Я хочу, чтобы ты это сделал со мной». Его холодные пальцы бы дрожали, но хватку не ослабляли. Наверное, было бы приятно почувствовать такую власть. Что-то в этом есть, когда в твои руки вверяют свою жизнь, отдаются полностью. Наверное, было бы приятно причинить ему боль, хотя бы физическую, это хоть сколько-то компенсировало бы эти больные уродливые чувства, разрывающие его грудь. Тишину прервал урчащий желудок. Аллен. — Проголодался? — почти заботливо поинтересовался Себастьян, наконец открыв глаза, в ответ получил кивок. — Я предлагаю отрезать Себастьяну его филейную часть и закоптить её при помощи Инсендио, раз уж мы тут застряли по его вине, — процедил Мракс. Аллен откашлялся, поднялся и отряхнул мантию. — Я принял решение, — голос на удивление уверенный, — Себастьян, научи меня Круциатусу, — пауза, Аллен уверен, что услышал, как бьётся сердце напротив, хорошо, пусть боится, — и я применю его на себе. Могильная тишина. — Ты ебанулся?! — Сэллоу подскочил к нему, резко, практически вплотную, его руки взлетели в воздух, он остановил их, сжал в кулаки, тело пробивала дрожь, — это не-воз-мож-но! У тебя не получится. Это бред! — нельзя-нельзя-нельзя допустить этого, его пальцы поймали руку Аллена, с волшебной палочкой, направили её себе в грудь, там, где сердце, — Лучше прокляни меня, я не дам тебе… Двадцать девять. — Себастьян! Хватит! — он стряхнул его руки, убрал палочку от груди, — Я принял решение. Научи меня, иначе мы здесь останемся навечно, — голос стал деликатнее, — Моей душе уже ничем не поможешь, и что-то мне подсказывает, что я справлюсь с нанесением себе увечий. Оминис мерил помещение шагами, хрустя костяшками пальцев. — Аллен, может… — Нет! Сердце сошло с ума, заколотилось где-то в горле, в висках запульсировала кровь. Себастьян почувствовал, как глаза щиплет от подступающих слёз. Это его вина. Выхода нет, Аллен не согласится накладывать на него Круциатус, просто не сможет, а он… он не сможет сделать это с ним. Он моргнул, не дал себе плакать, достал палочку, изобразил хлёсткое зигзагообразное движение. — Вербальная форма — «Круцио». Ты должен сосредоточиться на своём желании причинить боль, иначе ничего не выйдет. — Я понял. Упиваться болью. Помню. — Ты больной… Он отстранился, отошёл к стене, тряханул рукой, собираясь. Оминис отошёл в сторону молча, закрыл уши руками, отвернулся, хотя в этом не было никакой необходимости. Себастьян стоял недвижимый, запретил себе отворачиваться — обязан смотреть. Его вина. Палочка упирается в подбородок снизу. Быстрый взмах. — Круцио, — одними губами, почти шёпотом. Красная молния ударила в голову. Из носа хлынула кровь. Мир Себастьяна остановился. Сердце вывернуло. Глаза просто не могли моргнуть. Он видел каждую секунду. Раз. Тело пробивает крупная дрожь. Два. Аллен не смог сдержать крик сквозь сжатые зубы. Три. Стекает по стенке на пол. Четыре. Скручивается. Бьётся в конвульсиях. Конечности выворачивает. Ударяется головой о плиты. Заклятие не ослабевает. Пять. Себастьян падает на колени. Пытается вырвать палочку из рук, прервать проклятье. Пальцы не поддаются. Послышался потусторонний вой, шорох, голос, скрежет. Это слышал Оминис? Запахло чем-то странным. Газом? Дверь открылась. Тело обмякло, расслабилось, палочка выпала из пальцев. Заклятье прервалось. Себастьян сгрёб его в охапку, прижал к груди и начал судорожно хаотично поглаживать. Это был сумасшедший, дикий, жертвенный поступок, совершенно ненормальный. Но вызывающий… благоговение, трепет. Тридцать. — Тщ-щ-щ, тише, всё будет хорошо, — шептал он куда-то в макушку, — я преступник, Аллен, прости меня, — пара чёрных, раскрасневшихся от слёз глаз, уставилась на Сэллоу растерянно, Аллен отодвинулся, припал к холодной стенке затылком, стараясь восстановить дыхание. Он боится его? К нему подошёл Оминис, опустился на корточки, вытер лицо от слёз и крови шёлковым платком, порылся в своей сумке и извлёк из неё зелёный пузырёк. Откупорил, поднёс к побледневшим губам. И Аллен жадно выпил Рябиновый отвар. Внутри что-то надломилось, треснуло, рассыпалось. Что за… — Погоди, утром ты сказал, что у тебя нет «ни единой унции» ничего лечебного. А это что? — Себастьян поднялся с пола и приблизился к ним как-то агрессивно, чуть ли не скрипя зубами. — Ты бы предпочёл вылечить похмелье утром, а не восстановить состояние Аллена сейчас? Как-то мелочно, не находишь? Коуэл поднялся, опираясь на стену. — Хватит! Пойдёмте уже скорее, я не собираюсь здесь оставаться больше ни единой секунды, — он двинулся ко входу в Скрипторий, Себастьян догнал его. — Как ты? — два слова — всё, на что его хватило. — В целом — не хуже, чем моё состояние утром. Я ожидал большего, — удивительно сухо процедил Аллен. Долгожданный кабинет Салазара уже не так уж и радовал. Себастьян обшарил полки, в поисках полезной литературы, Оминис отыскал подходящий сундук для безопасной транспортировки останков, а Аллен закидывал в рот орехи, заботливо припасённые основателем их факультета для потомков, пока рылся в сундуках, в поисках редкостей. Сэллоу нашёл пару тёмно-фиолетовых зелий, откупорил, понюхал — сок мандрагоры, маковое молоко, экстракт горькой полыни. Пузырьки полетели в сумку в след за рукописью. То, что ему сейчас нужно, чтобы как следует заснуть, чтобы скорее стереть из памяти этот проклятый день. Игнорировать причитания Оминиса о том, что он же завязал с подобным дерьмом, и что опиоиды негативно сказываются на психике, было удивительно легко. В спальне они оказались поразительно быстро. Сам того не заметив, Себастьян переоделся в спальные штаны, проглотил мерзкое зелье, рухнул в мягкие перины и уткнулся носом в холодную подушку. Под веками блестели цветные вспышки. В голове мешалась лишь одна мысль: «Аллен, блять…» Что Аллен — непонятно. Мысль не шла дальше, его проглотил глубокий долгожданный сон, справленный токсинами макового молока.