Уроки утопления

Мрачный лабиринт Слизерина будто бы ожил, складывался и менялся, подобно карточному домику. Воздух заполнился прелым запахом илистой воды и плесени. Влажно и холодно. Где-то вдалеке эхом разносятся торопливо удаляющиеся шаги, отражаясь от каменных стен. Себастьян движется следом. Не спешит. Он наслаждается этой игрой. В паху приятно ноет чувство предвкушения. Кости буквально зудят от нервного возбуждения. Палочка надёжно сжата в руке. Он найдёт его. Обязательно догонит. — Аллен… — звук гулко разлетается в звенящей тишине и точно догоняет адресата, — ты можешь не убегать, и ты, и я, мы оба знаем, что я тебя найду, — бархатистый низкий голос берёт нотки уверенности, — я тебя не дам в обиду. Я тебя обижу сам. Шаг влево, за угол — колонны, поросшие мхом и почерневшие зеркала собираются в причудливый геометрический орнамент. И в одном из множественных калейдоскопических отражений — желанный, необходимый — Аллен. Они встречаются глазами в зеркале. В чёрных — испуг, звенящий, дикий испуг, в ореховых — бесконечно топкое болото голода. Это охота, и каждый участник выучил назубок свои роли. Аллен подрывается и бежит, подобно лани, заслышавшей выстрел, чуть ли не цокая копытами о каменный пол. Себастьян степенен, ему некуда бежать, ему не к чему выслеживать, он его чувствует, он крадётся медленной поступью, дразня, ведомый одними инстинктами. Прокручивает древко палочки между пальцами, безошибочно точно ловя её. — Мне так нравится наша маленькая игра. Ты делаешь вид, будто пытаешься от меня убежать, а я — что не в силах тебя догнать. Это похоже на прелюдию, не находишь? — промурлыкал он, обводя взглядом пространство, вдыхая запах страха, — Такая охота заводит, разжигает желание, голод. Тебя это возбуждает, Аллен? Меня — очень. Ещё поворот — кованный чугунный забор. Жертва за ним, так близко и так далеко одновременно. Не слышит. Припал к решётке, пытается отдышаться. Такой уязвимый. Рука скользнула сквозь прутья подобно змее и сжалась на шее, сдавила кадык. Он вздрогнул, окаменев на мгновение, осознав свою ошибку, дёрнулся с намерением повернуться, но Себастьян со всей силы прижал его к себе спиной. Аллен интуитивно двинул локтями, мазнул кончиками пальцев по древку палочки, но Сэллоу оттолкнул его ладонь, вырвал оружие и отбросил в неизвестность лабиринта. Губами к затылку, целуя волосы, к уху, шумно выдыхая, щекоча чувствительную кожу тёплым дыханием. — Скажи, чего ты боишься, Аллен? — язык влажно облизал завиток уха — хотелось бы большего — проникнуть внутрь, но чугунные прутья мешают, царапают щёки. Будто бы мстя за недоступность желаемого, пальцы сжимаются на шее плотнее, вызывая хрипение, не то от ласки, не то от удушья, нос втягивает сладкий аромат мыла, персиков и кожи. Вторая рука скользит сквозь решётку по телу под рёбрами, как хотелось бы оказаться самому под его рёбрами, удерживая трепыхающееся напряженное тело. Себастьян прислоняется к нему целиком, втирается тазом в его бёдра сквозь прутья. Рёбра о позвоночник — и их сердца бьются друг об друга в унисон, — Ты слышишь это, Аллен? Тебе же раньше так нравилось… — Я боюсь тебя, — наконец прорезался голос. Такой вожделенный, сладкий, дрожащий голос, — отпусти меня, прошу, — эта мольба заставила сердце сжаться, полоснуло по лицу обидой, ну как можно мучать своего мальчика, когда он так просит? — Как я могу тебе отказать? — пальцы разомкнулись на шее, руки отступили, выпустили изворотливое тело, и оно не преминуло вырваться на свободу. Обидно. Пусто, горько и холодно без него. Совсем одиноко. Паршиво. Тело обдал пронизывающий сквозняк, напоминающий об отсутствии разгоряченной взмокшей спины, согревающей грудь. Чего-то не хватает, не хватает его части, его по праву. Пальцы ласкают холодную чугунину, оглаживают швы отливки, совсем как взбухшие вены. — Хватит бежать от меня, я же так тебя люблю, — голос надрывается в темноту, — Ты знаешь, где будут спрятаны все эти безумные чувства? Здесь — зарыты под мраморными плитами. Их сердца связаны нитью, Себастьян знал наверняка. Аллен может бежать так далеко, насколько хватит дыхания, ему всё равно не удастся разворовать эту связь. Нужно лишь немного потянуть. И Себастьян потянул. Он чувствовал его по запаху, по вибрациям пола, по биению сердца, по температуре тела. Предвкушение обдало вены дурманящим сильнодействующим ядом. Он ускорился. Два раза направо, влево и прямо. И вот он — долгожданный беглец. Кончики пальцев касаются стены, царапают камень ногтями, предупреждая о своём приближении. Пусть страх окислит его мышцы. Себастьян крепко сжимает палочку, встряхивает рукой, снимая напряжение. Глубокий вдох. Кончик орудия нацеливается на жертву. — Акцио! — кисть буквально ощущает сопротивление, преодолевает его, тянет на себя хрупкое тело, словно за поводок, — я устал за тобой бегать, Аллен, — Себастьян перестарался с усердием, парень врезается в него, падает в объятия, снося с ног, практически как в их ночь, только под ладонями ощущаются налитые свинцом напряженные мышцы, а не мягкая податливая разгоряченная плоть, вместо желанных нежных пальцев в волосах и объятий — грубые толчки локтями, ладони, бьющие наотмашь, попытки укусить, оттолкнуть, вырваться. Себастьян грубо хватает его за горящие щёки, сжимает, заставляя прекратить кусаться. Они борются на ледяном полу, Аллен сверху, но Себастьян, Себастьян всё равно смотрит на него сверху вниз. Он готов сожрать взглядом взмокшие от пота белые растрепанные бегом волосы, прилипшие ко лбу, безумно сияющие огромные, оленьи, чёрные глаза, проклятый шрам, двенадцать родинок и милый аккуратный рот. Сейчас его зрачки могут проглотить Аллена Коуэла целиком, лишь бы больше не вырывался. Сэллоу готов поклясться, увидел бы свои глаза со стороны — они были бы чёрными, не карими, не ореховыми, медовыми или чайными. Совершенно чёрными, как у Аллена, поглощающими всё живое, — Какой ты строптивый сегодня, — губы едва сдерживают издевательскую ухмылку. Его мышцы напряжены не меньше, они горят, готовы порваться от того, как крепко он удерживает буйное тело на себе, но эта горящая ноющая боль лишь подливает масло в огонь, заставляет плавиться и сжимать крепче горячую спину, скрытую взмокшей белой рубашкой. Зубы прикусили нижнюю губу, чтобы сдержать рычание где-то в глотке. Только сейчас Себастьян почувствовал, что его член буквально кипит от неудачных попыток друга вырваться из хватки. Глупый маленький Аллен так ёрзает между его ног, что вот-вот прожжёт дыру на ширинке, — Чш-ш-ш, мой мальчик, ты только усугубляешь своё положение сейчас, — язык широко облизал раскрасневшуюся кожу, от напряженных губ до нежной щеки, срывая недовольные крики, смешанные с шипением, — какой ты непокорный, Аллен, — зубы прикусили острый подбородок, — ты расстроил меня сегодня, очень расстроил. Я думал — ты мой. Разве это всё ничего не значило для тебя? Я не могу спать, не чувствую вкус еды, в моей голове лишь одна надоедливая мысль — ты, Аллен, ты. А ты ведёшь себя как маленькая потаскуха, — пальцы, сжимающие щёки скользнули в волосы, сжали их и грубо оттянули, до боли, — смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю, — наконец — глаза в глаза, как у нормальных людей, — Мраксу ты так не противился, Аллен, может, и Регулусу ты рад больше, чем мне? Отвечай! — Себастьян, я не… — его надорванный голос прервал всхлип. Тяжелая слеза стекла по его алым щекам, на которых остались белые следы от пальцев, капнула Себастьяну на подбородок. — Я, блять, на части хочу тебя порвать, — рука ловко ухватила палочку за древко, направила её в голову, — Ты просто не оставляешь мне выбора, понимаешь? — Стук. Сердце Себастьяна ломится из груди, тараня рёбра противника, — Если ты так хочешь быть шлюхой, то только моей, — рука на спине ощущает, как тело пробивает мелкая дрожь. Что в его глазах? Страх? Непонимание? Ненависть? Уже неважно, — Империо! Сопротивляющееся, колючее, жёсткое тело обмякает, становится совсем покладистым, ватным, теряет твёрдую опору и опадает ему на грудь. Ладонь мягко скользит по спине, перебирая складки ткани, прощупывая драгоценные кости. Теперь можно и понежничать, приласкать немного своего непокорного. Как просто. Мгновение — и недоступное, такое желанное — в твоих руках. И не нужно за это больше бороться. Одно слово — и тёплая волна перетекает из руки в волшебную палочку, окутывает жертву, превращая её в послушную куклу. Пальцы Себастьяна скользнули на подбородок, подняли лицо. Глаза в глаза. В чёрных нет ничего — ни былой агрессии и страха, ни похоти. Пустые, стеклянные — фикция. Лицо стало мягче, растеклось в блаженной улыбке, тоже поддельной, восковой. Хотелось настоящих чувств, искренних, заполняющих изнутри, но, раз Аллен на них не способен — будет так. Буквально на мгновение Себастьян забылся, улыбнулся в ответ, такой неожиданно расслабленный вид его забавлял. — Аллен, ты словно белладонны курнул, — он усмехнулся, но лицо мгновенно приобрело серьёзный вид. Гипнотизёр не успел отдать и приказа, как покорный друг считал всё сам по распахнутым губам, по пульсирующей венке на шее, по безумному голодному взгляду, по крепкой эрекции, упирающейся в бедро. Он потёрся о его пах, совсем нежно, практически робко, как котёнок, припал расслабленными губами к губам, поцеловал, мягко и влажно, так, как только он умел — трепетно. Сердце сошло с ума от этих ощущений, резко переменившегося градуса. Себастьян поддался, забрался пальцами под рубашку, к его любимой спине в родинках, позволил себя целовать и разрешил своему языку поздороваться с зубами друга. Наглец на нём положил руку на затылок, пропуская пряди меж пальцами. Уже изучил его слабости, запомнил сучёнок, как Себастьян любит эти чёртовы игры с волосами. Мелкими поцелуями по челюсти добрался до виска, уха, любопытный язык облизал ушную раковину, влажно, с пошлым прихлюпыванием, нахально пробрался внутрь, буквально трахая слуховой проход, срывая всхлипы и стоны. Любят ушами, да? Стоп. Себастьян схватил белые волосы на затылке, грубо оттащил от себя нарушителя личных границ. Аллену в лицо прилетела звонкая пощёчина. — Кто тебе позволил меня целовать? — взгляд снова стал суровым, тяжёлым, — Здесь. Командую. Я. — голос стальной, холодный, в ответ в чёрных остекленевших глазах мелькнула тень непонимания, — Встань с меня. И Аллен послушно поднялся, с подкашивающимися коленками, отступил спиной от разгневанного друга. Себастьян прыжком встаёт. Щелчок пальцами — в стене возникает знакомая дверь в Скрипторий. — Идём, — Акцио уже не потребовалось, Коуэл повиновался безукоризненно, что безумно приятно щекотало эго, — мне так нравится, когда ты такой покладистый, послушный, — Себастьян мазнул взглядом по шагающему за ним тонкому силуэту, толкнул тяжелую дверь в кабинет Слизерина, — как жаль, что ты не можешь быть всегда таким. Пожалуй, тебя нужно научить послушанию, может, тогда ты не будешь таким легкодоступным, — они вошли в кабинет. Как только дверь захлопнулась, пол помещения застелили клубы чёрного дыма, раздался потусторонний вой, шипение, словно прямиком из стен. Это слышал Оминис? Сейчас это не важно. Стукстукстук. От биения пульса лопаются перепонки. Сердце тарабанит в горле, зудит в паху, стучится под кадыком, пульсирует в подушечках пальцев. Весь Себастьян Сэллоу превратился в сплошное сумасшедшее кровавое сердце. Аллен стоит, переминаясь с ноги на ногу, в нерешительности, боится сделать что-то лишнее после прошлой ошибки. Эта всепоглощающая власть опьяняет. Вот он — твой полностью и безоговорочно. Бериберибери его и беги. Ты же так хотел. Желание отомстить, поиздеваться, наказать за собственные душевные страдания пересилило порыв поскорее погрузить свой изнемогающий орган в тугой-тёплый-глубокий внутренний мир Коуэла. Себастьян отодвинул тяжелый стул, буквально трон, Слизерина от письменного секретера, создавая себе лучшее и единственное место в зрительском зале. Он плавно на него опустился, не отрывая взгляда от подопытного, сел, широко разведя ноги, ловко прокручивая палочку между пальцев. — Раздевайся. Ни единой эмоции в голосе. Аллен холоден с ним? Он будет холоден с Алленом в ответ. Тон, не терпящий возражений. Стальной. Словно все эмоции по венам стеклись в одно-единственное место, уже пульсирующее, горящее от желания, наверняка сочащееся смазкой. Больно. Но нужно потерпеть. Он обязательно возьмёт своё. Чуть позже. Музыкальные пальцы ловко справляются с перламутровыми пуговицами на кипельно-белой рубашке. Хлопковая ткань стекает по бледным плечам на пол, под ноги, оголяет тонкий стан. Его кожа в этом проклятом нестабильном мерцающем свете подземелий похожа на лунный камень — совсем тонкая, бледная, с просвечивающимися венами, практически голубая, буквально эфемерная. На нём нет ни одного лишнего волоска, он точно не настоящий. Только сосуды, прокладывающие дорожки к лобку, скрывающиеся под поясом брюк, только рассечённые бороздами шрамов предплечья дают понять, что в этом теле теплится жизнь. — Развернись. Спина. Себастьян вылизывает его кожу глазами. Пересчитывает каждую родинку. Двадцать восемь. Воображение рисует звездную карту, и он готов поклясться, что на лопатках точно есть их созвездие — Скорпион. Пробегается взглядом по позвоночнику и сладким впадинкам над копчиком. Взгляд упирается в задницу, опять, как назло, слишком обтянутую тканью, сбегает вниз по бёдрам, голеням и находит любимые тонкие кости, неприкрытые носками — щиколотки. Лодыжки. Ебучие сексуальные лодыжки Аллена Коуэла. — Дальше. — Что… — Дальше раздевайся, блять, чего стоишь? — грубо выплёвывает Себастьян, — и развернись. Аллен торопливо оборачивается и пытается снять ботинки. А Себастьян, Себастьян просто упивается тем, как тому неудобно разуваться стоя. Бальзам на душу. Наконец, одолев обувь, Аллен послушно расстегивает ширинку, словно ведя свою игру, нарочито медленно, дразня, спускает брюки. — Знаешь, что самое потрясающее в Империусе? — задумчиво процедил Себастьян, — То, что сейчас ты сделаешь совершенно всё, что я попрошу, а когда ты очнёшься, ты не будешь думать, что это был сон или видение, ты запомнишь каждую мелочь, запомнишь, как охотно мне подчинялся, как стонал моё имя. Я надеюсь, что ты будешь прокручивать у себя в голове это раз за разом до тех пор, пока не вернёшься и не попросишь повторить. Сам. Ты будешь умолять, и тогда, может, я смилуюсь, если ты поймёшь, что ты только мой. Если нет, то эти чувства сожрут тебя изнутри — стыд, неприязнь, ненависть к себе, непонимание. И тогда ты просто сгниёшь заживо. Как я. Понимаешь? Могло показаться, что на восковом покорном лице мелькнуло сострадание — не более, чем иллюзия. Или он решил его пожалеть? — Как мне тебе помочь? Взгляд скользит по обнаженной коже, наслаждается выступающими тазовыми косточками, тонкими бёдрами, изящными коленками. Нужно больше. — Снимай. Пальцы ловко развязывают шнуровку на поясе, спускают белье, без стеснения обнажают всё самое личное. Внутреннее торжество момента заглушает поникший вид члена друга. Себастьян представлял себе, что тело напротив горит так же, как его, вожделеет, изнывает от желания. Но нет. Совершенно мягкий член. Идеальный, аккуратный, но, сука, безжизненный. Трахать его в таком состоянии уже не казалось такой уж заманчивой идеей. Поразительно. Даже зачарованный, уязвимый и голый — он всё равно умудряется его унижать. Себастьян тяжело вздыхает. Закусывает губу, стараясь заглушить неприятно тянущее чувство под рёбрами. — Подойди ко мне. Аллен преодолевает расстояние между ними в пару шагов. Себастьян глядит на него, ненавидя, обожая. Сжимает челюсть, от чего под кожей ходят желваки. Он не сдерживается и отвешивает хлёсткую пощёчину, оставляющую след на нежной коже. Кабинет заполнили змеи, сползлись из стоков и вентиляций, извиваются по полу, разрывают тишину мерным гипнотическим шипением. Аллен будто бы и не заметил этого. Себастьян отмахнулся от наваждения. — Ну почему ты не хочешь меня?! — нервы сдают, — Кого тогда? Оминиса? Может Регулуса? Нравятся властные мудаки? О, Аллен, я могу быть властным с тобой, если ты течёшь от этого. А может… Патриция? Она всегда так щебечет в твоём присутствии, говори же! — он испытующе смотрит на него, что он хочет услышать от зачарованного Империусом? Приятную терпкую ложь. — Себастьян… я… — удивительная способность постоянно мямлить не покинула Коуэла даже сейчас, он прочистил горло, собираясь, — Я хочу только тебя. Бинго. Пришлось сдерживать себя, чтобы не накинуться на него с нежными поцелуями, мол: «Спасибо-спасибо-спасибо, мой любимый нежный мальчик, я тоже хочу только тебя с нашего первого перекура, с того, как ты отделал меня на дуэли, как испепелил тролля, ты… ты… ты…». Стоп. Это наказание. Нужно сохранять холодный рассудок. — Докажи. — Хорошо, хозяин. Какой нахуй хозяин? Озвучивать вопрос Себастьян не стал, раз мальчишка так хорошо вошёл в роль — пусть. Аллен припал к нему, потёрся щекой о щёку, волосы, пробежался пальцами по плечам, устроился между разведённых ног и присел на корточки. Он покрыл мелкими быстрыми поцелуями открытую горящую кожу шеи и спустился ниже, расцеловывая грудь, скрытую рубашкой и жилетом. Старательно исцеловал каждую клеточку тела, и каждый его поцелуй расцветал маленькими белыми бутонами шиповника. Себастьян просто оторопел. Он глядел и не мог оторваться. Это слишком. Даже для того, кто под действием Империуса. Слишком откровенно. Слишком лично для того, кто не любит по-настоящему. Аллен уже опустился на оба колена и принялся обсыпать поцелуями бёдра и голени под зелёной клетчатой тканью брюк, когда взгляд Себастьяна поймал такую желанную картину — член друга наливается кровью, встаёт от этих манипуляций. Блять. У. Него. Стоит. От. Поцелуев. Через. Ткань. Пальцы Сэллоу скользнули по подбородку Аллена, заставляя оторваться от сто двадцать седьмого поцелуя, поднять взгляд, посмотреть в глаза. — Скажи, ты трогал себя, представляя нас? Щёки Аллена стали ещё розовее, он залился краской до ушей, заставляя Себастьяна самодовольно улыбаться. — Да, хозяин, — кротко отозвался он. — Где это было? — В кровати, в туалете пару раз, но в основном в ванной. — В нашей общей ванной, Аллен? — Да. Я представлял, как ты трахаешь пальцами персик и дрочил на это. Мне очень-очень стыдно, простите, хозяин. Стук. Сука. — Какой ты грязный ублюдок, Аллен, - он потрепал его пунцовые щёки, хитро прищурился, — Признайся, играл с собой пальцами, вставлял внутрь, представляя меня? В чёрных глазах испуг. Но Себастьян уловил не только его. Он заметил, что на головке члена приятеля выступила капелька смазки. Да. Теки. — Нет, — досадно, — Только в рот, — показалось, что Аллен уже вошёл во вкус от такой откровенности, — я представлял, каким бы податливым я был в руках своего хозяина, если бы он дал мне пососать его член. Кто-то выбил весь воздух из лёгких Себастьяна. Нужно держаться. — Хочешь в рот? — лукавую усмешку пришлось скорее выдавливать. — Да, хозяин. Себастьян протянул руку с палочкой к приоткрытому рту. — Тогда — соси, — он провёл древком по губам, давая облизать древесину, скруглённая ручка палочки скользнула в рот, совершая поступательные движения, Аллен послушно обхватил её губами, втянул щёки и качнул головой, вбирая в себя достаточно глубоко, чтобы коснуться губами пальцев Себастьяна, контролирующих глубину, чтобы не поранить ненароком. Это сводило с ума. Ненормальный уровень контроля над сознанием. Слишком упоительно он насасывает ебучую палочку. Это должно было стать оскорблением, пыткой, но в итоге Себастьян пытает себя сам, потому что вот-вот и взорвётся. Он вытащил орудие изо рта, машинально облизав ручку следом, пробуя сладковатую слюну на вкус. Кончиком палочки провёл от ключицы, к груди, царапая сосок, по рёбрам и к пупку, жадно улавливая взглядом, как кожа покрывается мурашками. По виску стекла капелька пота. — Не бойся, малыш, я не собираюсь тебя рвать грубой деревяшкой. Я не привык портить свои игрушки, ты нужен мне целым, — и он усмехнулся скользнувшему по лицу облегчению, — знаешь, Регулус мне сказал, что трахнет меня в обмен на минет от тебя. Похоже, ты очень ему нравишься. Он даже отметил, как сладко у тебя краснеют щёки от смущения, сказал что-то про родинки. Надеюсь, хоть не считал их, — пришлось прочистить горло, чтобы продолжить в том же тоне, не повышая голоса, — он сказал тогда, что хочет пошлёпать тебя членом по щекам. Я так вспыхнул тогда, думал, убью его прямо там. Но, может, маленькой потаскушке хотелось бы такого? — Себастьян жестом заставил Аллена подняться, чтобы их лица были на одном уровне. — Я бы никогда не подпустил к себе Регулуса, хозяин, он мне гадок, — затараторил будто оправдываясь, — Но я хочу ваш член, — глаза в глаза, будто бы он и правда получает удовольствие от происходящего. — Тогда умоляй. — Хозяин, прошу, дайте мне ваш член, я знаю, что не заслуживаю вас ласкать ртом, но я так хочу, пожалуйста, — неискренние, наигранные, но желанные слова. Пусть так, отказывать сил у Себастьяна уже нет. — Я тебе разрешаю. Бери, — Сэллоу мазнул пальцами по губам своего покорного, скользнул внутрь, глубоко, практически до глотки, вызывая слюноотделение. Ему нравилось мокро. Он зажал язык между средним и указательным, заставляя достать его наружу, погладил его подушечками пальцев — удивительно возбуждающая игра, Склонился и сплюнул в открытый рот, заставляя Аллена жмуриться, — Не глотай, — друг послушно закрыл рот и не проглотил, было заметно, как он ёрзает в нетерпении, пока Себастьян расстёгивает ширинку, достаёт член, — Но тебе придётся хорошо постараться, я обрезан — очень низкая чувствительность, — наглая ложь. Какая к чёрту чувствительность, о механическом трении речи уже не идёт, когда разрывают эти ебучие чувства, когда ты готов кончить от одного вида собственного члена у губ своего благоверного. Аллен окинул взглядом истекающую предэякулятом выделяющуюся розовато-лиловую головку и налившиеся вены, Себастьян обхватил свой член рукой, призывно качнул им, и, не дождавшись активных действий от неопытного партнёра, поднёс его к губам и нетерпеливо шлёпнул. Наконец, Аллен очнулся, слизал кончиком языка смазку, чуть надавил на уретру и поиграл с натянутой уздечкой. Себастьян закрыл глаза. Не мог смотреть. Не сейчас. Под веками разрывались фейерверки. Спасибо Всевышнему, что он сидит, коленки задрожали и точно бы подкосились, если бы он стоял. Захотелось выть в подушку, чтобы куда-то сбросить все эти ощущения. Он почувствовал, как член скользнул внутрь безумно влажного, тёплого рта. Зубы немного задевают кожу, но так даже лучше, пусть будет чуточку больно, головка проходится по нёбу, раздражается рельефными бугорками, снизу — мягкий язык. Под ногами — ничего. Он летит, падает и вот-вот разобьётся. Аллен изучает его, пытается понять, как удобнее брать член, ищет подходящий ритм, подбирает другие способы его ласкать, плотнее обхватывая губами или расслабляя их, втягивая щёки, создавая вакуум, или нахально вылизывая языком, издавая похабные хлюпающие звуки, терзающие слух. Себастьян решился открыть глаза, оценить происходящее визуально. Эта картина могла свести с ума: хрупкое полностью обнаженное тело, практически фарфоровое, расположившееся на коленках между его ног — наверняка, останутся ссадины, тонкие пальцы у основания члена, помогающие держать нужный наклон, прилипшая ко лбу чёлка, раскрасневшиеся губы, зажмуренные глаза с поблёскивающими от света лампад ресницами. Сэллоу практически заботливым жестом убрал волосы с лица партнёра, улыбнулся тому, как он переводит дыхание, пытается не задохнуться и, дав мгновение отдышаться, надавил на затылок, заставляя вобрать на всю длину, до основания, заставляя поперхнуться, уткнуться носом в мягкие волоски внизу живота, заставляя слёзы бежать из зажмуренных глаз. — Больно, Аллен? Потерпи. Мне пиздец как больно из-за тебя. Я терплю. Было заметно, что неопытный мальчик Аллен с трудом преодолевает рвотный рефлекс, что его щёки адски жгло. Себастьян его тянул, направлял, вынуждал брать глубже и глубже, больше и больше, дёргал за волосы — до вспышек боли. Челюсть, наверняка, затекала и ныла, горло драло, и Себастьян был уверен, что друг ещё пару дней будет безбожно хрипеть, выдавая их маленький секрет. Он всхлипывал, тяжело сглатывал, твёрдый пульсирующий член скользил по языку, преодолевал сопротивление тугих стенок горла, а Себастьян издавал эти странные, ломаные, потрясающие звуки. Ноги свело болезненным, нервным тиком где-то в икроножных мышцах. Нужно остановиться. Как бы не хотелось обкончать это слишком милое личико, которое не портил даже треклятый шрам, а наоборот — только делал привлекательнее, как бы не хотелось хоть чуть-чуть измарать эту идеальность — слишком рано. Он должен взять всего Аллена сегодня. Шершавые подушечки больших пальцев стёрли слёзы с горящей кожи, Себастьян прервался, напоследок оттянув щёку головкой, погладил получившуюся выпуклость, любуясь совершенно развратным видом, Аллен поднял свои огромные глаза на него, едва ли не заставляя поперхнуться. Член слишком резко выскользнул, чтобы не спровоцировать преждевременную эякуляцию этим зрительным контактом. Они оказались связаны серебряной ниточкой не то смазки, не то слюны, и Себастьян поспешил её стереть с раскрасневшихся губ, чтобы не соблазниться закончить пытки раньше времени. — Ты всё же славная шлюха, Коуэл. Лучший отсос в моей жизни. — Спасибо, хозяин, — голос и правда охрип от резких манипуляций с глоткой. Не сдержался. Себастьян припал губами к оттраханному рту, впился жадным поцелуем, хотя обещал себе не целовать Аллена больше. Мальчишка чуть ли не замурлыкал от приступа нежности, начал ластиться, тереться своей голой кожей о грубую ткань, опять забрался ебучими пальцами во взъерошенные волосы, заставляя тихо скулить. Себастьян грубо оттолкнул его от себя и строго посмотрел в глаза, тот сразу сжался, уменьшился в размерах, видимо ожидая пощёчины. — Ладно, посмотрим, на что ты ещё способен. Пришлось откинуть грязные мысли о том, что Аллена можно легко заставить подготовить себя самостоятельно, а самому посмотреть за пикантным шоу. Его мальчик упоминал, что никогда не трогал себя там. Значит, необходимо опробовать эту сторону Коуэла первым. Себастьян нетерпеливо стянул жилет через голову, быстро справился с пуговицами рубашки, даже позволил ему посмотреть за процессом. Взгляд скользил по змеям, извивающимися на полу, скользящим по босым ногам Аллена, угрожающе шипящим на него. Наверное, он совсем сошёл с ума, но если это галлюцинация, то, кажется, она управляемая, потому что змеи не решались прокусывать тонкую кожу мальчишки. Брюки полетели следом за другими вещами и палочкой — куда-то в угол. Не планировал раздеваться, хотел сохранять дистанцию, но почему-то передумал. Так более правильно, по-человечески что ли. И так приятнее, когда можно ловить якобы восхищённые взгляды партнёра, изучающего его тело. Пара шагов до стола — и предметы с него полетели на пол. — Иди сюда, — приглашающе похлопал по столешнице. Аллен послушно двинулся на встречу. А Себастьян жадно ловил каждое его движение, хотелось запечатлеть на память последние шаги в невинной жизни, которую он сейчас надломит, сделает его из мальчика настоящим мужчиной. Сильные руки грубо склонили хрупкое тело над столом, прижали животом и щекой к холодной поверхности. Ладонью он развёл бёдра шире, не из необходимости, а просто для удовольствия. Пальцы левой руки скользнули ему в рот. — Смочи хорошенько, это в твоих же интересах, — и Аллен принялся их старательно обсасывать, а Себастьян про себя отметил, что это практически так же приятно, как минет. Когда фаланги оказались достаточно влажными, он убрал кисть ото рта и поднёс её к ягодицам. Средним пальцем сначала легонько погладил, а затем практически нежно помассировал тугое кольцо мышц. Ввести внутрь оказалось достаточно легко, Аллен под действием Империуса на удивление податливый в его руках. Подушечка пальца огладила гладкие стенки незнакомой слизистой, юноша прогнулся в спине и зашипел, за что получил шлепок. К среднему присоединился безымянный, а затем и указательный пальцы. Оказалось, это дико приятное чувство — ощущать, как тугие мышцы пульсируют на твоих фалангах, поддаются, тянутся понемногу. Аллен старательно выбивался из рук, стонал, царапал столешницу, то подавался тазом руке навстречу, то наоборот вжимался в стол, за что получал шлепки, заставляющие ягодницы краснеть. Глубоко в себе Себастьян кричал на весь мир, что дотронулся до вожделенного и сходил с ума. Вот его мальчик — такой хрупкий, горячий, трепыхающийся от его касаний, совсем как газель, загнанная львом, но вслух — вслух он не признается. Себастьян оттянул его волосы, заставил приподнять голову, навис над ним и заглянул в глаза. — Проси. — Войдите в меня, хозяин. Я хочу почувствовать ваш член внутри, — пальцы выскользнули из него, и он нетерпеливо заёрзал. Себастьян обхватил свою эрекцию и потёрся головкой об разработанный вход. Аллен двинул бёдрами, за что получил шлепок, на этот раз не ладонью. — Какая ты все-таки потаскуха, Аллен. Я хочу не так, — он прочистил горло, — я хочу видеть, что ты так сильно меня хочешь, что сам будешь меня обкатывать, как настоящая шлюха, раз тебе так нравится. В голове крутилось скорее: «Я хочу смотреть на твоё лицо», но сантименты лучше оставить при себе. Он отошёл и дал партнёру подняться, сам сел на стол и пригласил его сверху. Себастьян откинулся на спину и просто наблюдал, как Аллен верхом на его бёдрах неумело пытается вставить в себя член. Наконец, он проскользнул внутрь, кольцо сфинктера туго обхватило головку, выбивая из Себастьяна последние капли рассудка, концентрируя его в порванный о зубы стон, который смешался в воздухе со всхлипом Аллена. Он нетерпеливо, резко толкнулся внутрь, что далось с определенным трудом, но точно того стоило. Внутри стало непривычно влажно, запахло железом. Кровь? Пускай. В этом даже что-то есть, ведь между ними не может быть ничего слишком правильного, верно? Себастьян дал возможность партнёру проявить себя и двигаться самостоятельно. Раз и одна рука Аллена упирается в его плечо, впивается ногтями в кожу, два — вторая в стол, три — он качает бёдрами, поднимает таз и насаживает себя полностью вновь, и опять, и опять. Он запрокидывает голову, открывает шею, быстро отбрасывает пальцами волосы с лица и стонет. Стонет, трахает себя сам его членом, скачет верхом, закусывает от удовольствия губы, впивается ногтями в плечо и, сука, стонет. Член в крови, спину морозит стол, лежать так совсем неудобно, тело затекает, к ним приползают ебучие змеи, чёрный дым сгущается, это бесконечное шипение уже плавит мозги, но он жадно подхватывает этот стон и отвечает тем же. Все рецепторы отключаются, ничего неважно, ничто не существует, ни времени, ни пространства. Существуют только они вдвоём и их безумные чувства. Руки на бёдра, сжимают до боли, помогают ускориться, задают темп, грубо насаживают на себя податливое тело, помогают вбиваться в него глубже и глубже, помогают заткнуть бесконечное шипение шлепками кожи о кожу. Себастьян задыхается. Себастьяна кроет чёрт-знает-чем, и внутри у него болото, вязкое, топкое болото, которое утягивает их обоих. Возникло ощущение, что сейчас в его руках находится всё, что ему только было нужно, самое необходимое, его искомая часть. Не сумев сдержать порыва, Себастьян схватил его за лодыжки, под сухожилия, крепко сжал и просто прокричал от топящих его с головой чувств. Захлебнулся. Густой, дурманящий голову яд разлился по венам. Возбуждение ртутью стеклось вниз живота, запульсировало, заныло. Он почувствовал, что вот-вот кончит и обхватил член Аллена рукой, чтобы ускорить его, сделать это одновременно, размазал естественную смазку и двинул кулаком в такт, его мальчик так простонал и вздрогнул, что Себастьян почувствовал, как все внутренности скручиваются, и прогнулся в пояснице. Ведомый неизвестно чем, он поднялся на локтях и приник губами к его груди, там, где сердце, бешено колотящееся о рёбра, и оставил крепкий лиловый засос на бледной коже. Вот теперь-то он под его рёбрами. Полное слияние. По голеням проползала холодная скользкая змея, шипение приближалось, усиливалось, проникало в подкорку, она скользнула по столешнице и обвила тело Аллена. Её цвет оказался необычайно белым. — Назови меня по имени, пожалуйста, — Сэллоу проскулил ему куда-то в губы. — Се-бастьян, — стон разорвался глубоким толчком, громким шлепком кожи о кожу, но так даже правильнее. — Я… я, блять, так тебя люблю, Аллен. Любовник не успел ему ответить, их признания прервали звонкие шаги. Себастьян напрягся и резко обернулся. Брови поползли на лоб, сердце остановилось. — Анна?! Что ты здесь делаешь? Девушка пропорхнула по Скрипторию и приблизилась к паре, загадочно улыбаясь, изучая разворачивающийся на столе пылкий акт. — Бра-а-тик! Я думала, ты обрадуешься мне немного больше… — её пальцы скользнули в волосы и достали шпильку, распуская хвост. Она взмахнула волшебной палочкой, и её одежда рассыпалась на мелкие искры, оставляя фигуру в изящном чёрном белье. Выглядела она удивительно хорошо, пышущей здоровьем и юностью. Ни следа проклятья. Её щёки порозовели, груди наполнились, бёдра округлились, живот стал мягким, и вся она какая-то более настоящая, совсем повзрослевшая, вовсе не напоминающая пожухшую розу, скорее налитый сочный фрукт. Анна взяла Аллена за подбородок и развернула к себе, заглянула в лицо. — Себастьян, в детстве ты всегда делился своими игрушками, — и она жадно поцеловала его, удерживая за затылок. Себастьян просто окаменел. — Что ты… Сестра отстранилась от его испуганного мальчика, а белая змея, обвивающая его тело, проползла по плечам и стянула шею под кадыком, оставляя влажный след. В чёрных глазах паника. В руках Анны блеснула складная бритва. — Анна, что происходит?.. — только и выдавил из себя Себастьян. — У всего есть своя цена, братик. Тонкая рука лёгким жестом открыла бритву, вторая — запрокинула голову Аллена назад, подставляя шею. Смотри, Себастьян, смотри, это всё — твоя вина. Смотрисмотрисмотри. — Себастьян! — выкрикнул Аллен последнее слово прежде, чем лезвие полоснуло его по горлу, рассекло его тонкую нежную кожу. Кровь брызнула Себастьяну на лицо, в глаза, на губы. Нет-нет-нет Кровь. Кровь его милого Аллена. Кровь везде. Она застилает взор, она бежит из вентиляций, она стекает по двери, заливает пол. Топит всё. Пальцы Себастьяна судорожно пытаются заткнуть рану, прижать яремную вену, остановить кровотечение. Всё бесполезно. Его пробивает судорога, скручивает спазм. Кровь. Кровь везде. На его руках, на белых волосах, на столе, на полу. Кровь везде, а Аллен, он больше нигде. Он ускользает с каждой пролитой каплей. Немой крик застрял в горле. Вспышка. В лицо прилетает крепкая пощёчина. Такая, что аж в ушах звенит. — Себастьян, я клянусь, что никогда тебя не спрошу, кого ты так упоительно натягивал, и даже не поинтересуюсь, причём тут Анна, но я умоляю тебя, заткнись. Ты мешаешь мне спать. Себастьян разлепил глаза. По ним ударила красная вспышка. Оминис. Сердце ушло в пятки. Спина покрылась холодным потом. Это конец. Они всё слышали. Сука. Какой позор. Лучше просто провалиться под землю.