Уроки утопления

Всего лишь сон Всего-лишь-сон Всеголишьсон. Себастьян подорвался с кровати так, что Оминису оставалось лишь отшатнуться, дабы избежать столкновения. Широкая, дрожащая ладонь схватила волшебную палочку с тумбы. Слизеринец преодолел расстояние от кровати до двери в два широких шага, напоследок, кинув быстрый неуверенный взгляд в сторону постели виновника его кошмаров — спокойно. Должно быть, спит. По крайней мере, Себастьян помолится всем мыслимым и немыслимым силам о том, чтобы его сон был крепче, чем у Мракса, но позже. Кто знает, может, во сне он кричал не только имя сестры. Сложно даже понять, что из этого было бы хуже. Он молнией пронёсся по коридору общежития. Кровь пульсировала в висках, оглушая, заливая глаза. Кровь. На пальцах всё ещё чувствовалась его кровь. Он грубо открыл дверь в ванную, резкий взмах палочкой — и она захлопнулась с громким лязгом, заперлась. Ещё взмах — заглушающее заклятие. Он завыл. Запрокинул голову, сжал ладони в кулаки, царапая кожу ногтями и завыл. Животный, гортанный рёв отразился от мраморных плиток, разлился эхом. Что это было? Просто сон. Нихуя это не просто сон. Это чёртово знамение. Возникла параноидальная мысль, что это всё не просто так, может, кто-то навёл на него это помутнение. Может, может Аллен тоже видел это. Стало совсем дурно. Перед глазами мелькали обрывки видения, сменяли друг друга как иллюзии калейдоскопа. Коридор, погоня, их сердца, бьющиеся в унисон. Поцелуй, пощёчина, Империо. Скрипторий, кожа, подобная лунному камню, мягкий влажный рот, тугая глотка, слёзы на алых щеках. Слёзы-слёзы-слёзы. А он дальше имел и имел его в рот, сказал: «Терпи, мне тоже больно». Было совершенно плевать на эти слёзы. Хотелось отомстить, хоть как-то отыграться. За что? За детскую ревность? Какая мерзость. Судорога стянула мышцы. Спазм скрутил внутренности. Себастьян с силой вписался своим телом в холодную каменную стену, хотя бы попытался выбить из себя это дерьмо. Не сработало. В рёбрах что-то хрустнуло, отозвалось ноющей болью. Но это мелочь. Настоящая боль в голове, в сердце, кости — ерунда. Пальцы дрожат так бешено, что за пару минут отчеканят морзянкой все невыполненные эссе по Истории магии. Он собрался с силами, оторвался от стенки и подошёл к зеркалу. Вдох-выдох. Смотреть себе в глаза невозможно. В отражении другой человек, не привычный Себастьян, а ебучее животное, бешеное, дикое, жестокое и кровожадное. Сам себе гадок. Неужели, это он настоящий? Крепкий кулак размозжил гладкую поверхность зеркала, сбивая костяшки в кровь, разбил стекло на мелкие осколки, ссыпавшиеся с гулом в раковину. Лишь бы не смотреть. Струя холодной воды смыла кровь с руки, перемешала её с зеркальными осколками и утянула в воронку слива. Звуки-звуки-звуки в голове повторяются и повторяются. Приходится жмуриться и прикусывать щёки, перебивать их физической болью, лишь бы отступили. Слова. «Ты просто не оставляешь мне выбора, понимаешь? Эти чувства сожрут тебя изнутри, ты сгниёшь заживо». Нет, это ты гниёшь, Себастьян. «Какой ты грязный ублюдок, Аллен. Хочешь — соси». Нет. Сам ты ублюдок. Аллен, он самый лучший. Лучше Оминиса, и даже Анны. Он же единственный по-ни-ма-ет. Ему даже понимать не надо. Он чувствует. Каждый раз идёт на поводу, уступает, поддаётся, но не потому, что слабый, а потому что может себе позволить, может быть ведомым, потому что настолько сильный, что не потеряет контроль. Потому что хочет? «У всего есть своя цена. Это твоя вина, Себастьян, смотри, смотри, смотри». Да. Правда, твоя вина, и ты должен сам платить за свои ошибки. Как угодно, но только не так. Зачем Анна его убила? Почему так? Не как волшебница — бритвой перерезала горло. Это должно что-то значить, точно должно. Эта кровь на нём неспроста. Аллен растёкся по нему своей алой густой сущностью. Разлился. Исчез. В носу до сих пор его запах. Не только крови. Запах его тела: кожи, пота, смазки. Знаешь же, знаешь, Себастьян, как он пахнет. Знаешь, какой он отзывчивый. На настоящего, реального Аллена не пришлось бы накладывать Империус. Он же его мальчик, верно? Какая глупость. Какая приятная глупость. Пальцы скользнули под пижамные штаны, пощупали перенапряженный раскалённый член. Проклятый сон, такое дерьмо приснилось, а они даже не кончили. Обидно даже. Не произошедшая поллюция разрывала изнутри. Орган болел так, что показалось, что если он кончит, то только розовыми сгустками спермы, смешанной с кровью. Мокрый-мокрый-мокрый, какой же… Ладонь растёрла предэякулят, умело заскользила по длине. Что с ним делает Аллен? Это ненормально. Это неправильно. Никогда с ним такого не происходило. Девчонки нравились, даже, кажется, влюблялся, смеялся до слёз, поджидал с занятий, носил учебники и дарил конфеты, так ведь бывает у людей? Даже переспал с парочкой, было здорово. Но не так. Такого — ни-ког-да. Чтобы так сниться, чтобы вот так кого-то желать. Это просто одержимость. Аллен Коуэл пришёл в его жизнь и вывернул её наизнанку. Сейчас даже не требовалось закрывать глаза, воображение и так справлялось, рисовало его обнаженным, сидящим на коленях, с членом за раскрасневшейся щекой в родинках. Рисовало его, двигающимся сверху, запрокидывающим голову, стонущим в полный голос его имя. Воображение отлично справлялось, так что рука могла не утруждаться. Судорога из икроножных мышц, комок внизу живота, тянущая боль в пенисе — всё собралось в одной точке, вылилось в ладонь, заставляя тело содрогаться, заставляя откинуть голову и удариться темечком о плитку. Заставляя выть в кулак, а слёзы — закипать в уголках глаз. Какой кошмар. Себастьян обрушился на пол, подобно безвольному мешку, скрутился эмбрионом, обхватил колени руками и зарыдал. Кричал, выл, скулил, плакал, закусывал по обе губы за раз, лишь бы заткнуться, но продолжал рыдать, бился о пол, сжимал своё тело, но всё равно продолжал. Сердце гулко ухает в груди. Настукивает ему: ты ничего не сможешь с этим поделать. Может… может просто принять это, признать, а потом отпустить? Как муху — оставишь в покое, распахнёшь окно пошире — она вылетит сама. Просто жить, как раньше, поглядывать косо в сторону тонких лодыжек, может, подрачивать иногда на свои воспоминания, но не больше. Заниматься вместе в дуэльном клубе, искать способ снять проклятье с Анны, иногда пить сливочное пиво в Трёх мётлах, приятно общаться — и всё. Не запрещать себе совсем, не отпускать его совсем, просто держать под контролем. Рано или поздно надоест, рано или поздно попадётся приятная барышня и эта проказа спадёт. Главное не сорваться опять, не пить в таких количествах и точно не употреблять сомнительных зелий с маковым молоком. Главное не сорваться и не стать тем самым Себастьяном из лабиринта, жаждущим крови, получающим её себе на лицо.

***

Сигареты на завтрак. Гвозди будут на обед. Крепкая затяжка обжигает горло, но это даже хорошо, так лучше, пусть достанет до сердца, прожжёт мозг, до самого ёбаного нутра дойдёт. Чтобы подавиться, задохнуться, захлебнуться этой горечью. Этой горечью, а не тем, что кипит под рёбрами. Лучше ядовитый дым, чем эти грёбаные чувства. Звонкие шаги, вниз по лестнице, к лодочному сараю. Себастьян давно не курил здесь, нашёл другие места — поближе. Но именно сейчас хотелось уйти как можно дальше от людей, побыть одному. Ноябрьский ветер морозит горло, зря он оставил шарф, задувает даже в штанины, ставшие слишком короткими, щиколотки не спасают даже шерстяные носки. Немного знобит, но хоть от холода на этот раз. Совершенно паскудное состояние. Мелкая морось заставляет волосы завиваться, холодит горящие щёки, стучит по плотной ткани мантии. Поверхность чёрной воды застелил густой серый туман. Листья с деревьев совсем опали, оголили их чёрные ветки, которые старательно пытались найти несуществующее ныне в этих краях солнце. Теперь их силуэты больше походили на вены, нежели на деревья. Так было правильнее. Серый неприветливый пейзаж показался сейчас самый раз для Себастьяна. Он вовсе не был романтиком, не умел строить всякие изящные образы в голове, но этот вид тронул его, кольнул в сердце, заставил притормозить и посмотреть. По сладковатому аромату вишневого дыма он понял, что не один. Обернулся — под лестницей стоит Патриция, чьи же ещё сигареты могут пахнуть так. Себастьян не понял, показалось ему, или нет, но девушка поморщилась, как только он приблизился, буквально на мгновение, затем открыла глаза и посмотрела с каким-то сочувствием, так болезненно, что сжался желудок. Её тонкое запястье выскользнуло из кармана шерстяного пальто, и она протянула ему руку, молча, ни слова не проронила. Почему-то он послушался, приблизился, хотя надеялся побыть один. Она легонько обняла его за плечи одной рукой, другой продолжая удерживать сигарету двумя пальцами, прижалась щекой к его груди. Сэллоу погладил её по спине, затянулся, прочистил горло и мягко обратился: — Чего ты тут делаешь, в такую-то погоду? — Курю, как видишь, — она тихонько хмыкнула ему в свитер. — Обычно ты куришь не здесь. — Удивительная прозорливость, Себастьян, — она тяжело вздохнула, голос взял нотку откровенности, — Оминису пришло письмо от отца.

***

Аллен бы наслаждался своими оладьями со сливочным маслом и мёдом на завтрак, но ему приходилось грызть щёку, отстукивать пяткой под столом сигнал о спасении, раздувать ноздри, сжимать губы и закатывать глаза — всё, лишь бы не вмешиваться в разворачивающийся за их столом разговор старшекурсников. — Ты ещё скажи, что снизу тоже её вылизываешь! Это мерзость, — фыркнул блондин. Аллен запомнил его с первого дня на Слизерине, именно он венчал Коуэла титулом «Ссаного полукровки». Гедеон Гринграсс, теперь уже знал имя выродка. — Я не вижу ничего отталкивающего в том, чтобы доставить своей паре удовольствие, — Люкорис отозвался достаточно спокойным тоном. Аллен прикинул, как бы отреагировала Имельда, будь она тут: покраснела бы и убежала, или вылила бы чайник на голову нахалам, возможно, вступила бы в яркую полемику сама. По левую руку от Аллена слышался едва ли сдерживаемый хохот — Оминис и Патриция, ребята перешёптывались и чуть ли не плакали от смеха, вот-вот укатились бы под стол от колик в животе. — Неужели тебе не противно вылизывать дырку, в которую совали член? — Гедеон скривил лицо и отпил чая, удерживая кружку за ручку, отставив мизинец. Теперь уже Аллен едва сдерживал смех, это было так глупо, так по-снобистски — пить а-ля аристократ и разговаривать так. На самом деле, оральные ласки с девушками едва ли трогали Коуэла. Его скорее раздражали ограниченные люди, в список которых моментально угодил Гедеон. Просто глупость человеку спустить можно, но не когда он её прилюдно отстаивает. Тем более вопрос принятия и интимности сейчас особенно остро стоял в его голове, когда он был как никогда близок к чему-то подобному. Даже если предположить, что предметом его вожделения оказалась бы девушка, захотел бы он ласкать её ртом там? Аллен решил, что да. Зачем допускать близость с кем-то, если ты не отдаёшься человеку полностью? В голове начали роиться мысли о Себастьяне, что бы он сказал на этот счёт, если бы оказался здесь? Его выступление с персиком подсказывало, что Сэллоу скорее из тех людей, кто получает удовольствие от того, как удовлетворяет партнёра — ему нужна отдача, эмоции. Думать сейчас о друге в таком ключе было очень и очень неправильно, особенно после того, что между ними произошло, учитывая, что это теперь недоступно. Но в голове Аллен не мог представить, что кто-то кроме Себастьяна вообще имеет отношение к близости. Только его образ тесно переплетался со всем интимным, волнующим и запретным, словно остальные просто не знают, о чём говорят. Из мыслей выдернула реплика: — Это ты своим прибором брезгуешь или что? — Люкорис закатил глаза. — Нет, ты не понимаешь, это всё равно, что, если бы ты сам в рот взял. Тут уже не выдержал Регулус: — Я слышал такую теорию, что, если тебе претит приласкать даму ртом — это подсознательное отвержение образа вульвы, иными словами — тебе противны женские бутоны, их запах, их вкус. Может, тогда стоит попробовать нечто иное? — его губы растянулись в лисьей улыбке, он смотрел на оппонента испытующе, ловил реакцию. Гринграсс рассмеялся и кивнул своему другу, мол, гляди на дурака: — И это ты мне говоришь? Великий укротитель фаллосов? Регулус искренне веселился, слова его ни капли не задели, что даже могло вызвать восхищение. Аллен удивился, что совсем позабыл, что на их факультете есть мудаки побольше него — рядом с Гринграссом Регулус возвышался аки луноликий полубог. Может, он только притворяется? Носит эти уродливые маски, чтобы отгородиться от посторонних людей, защититься? Даже если так, даже на контрасте с узколобым Гринграссом, до поцелованного солнцем неузаконенного сына Аполлона, Диониса и Эроса в обличии Себастьяна Сэллоу, Регулус не дотягивал. Даже если закрыть глаза и дать воображению нарисовать картину, как они с Блэком у озера пылко целуются, хотелось скорее откашляться, чем посмотреть продолжение этой фантазии, воплотить её в жизнь. Блэк закусил губу и скользнул взглядом по Аллену, что не могло не напугать, словно он мог почувствовать, в каком амплуа его представляли только что, буквально на секунду, словно проверяя, слушает ли он сейчас. — Я тебя уверяю, дорогой друг, что фаллосы, что бутоны — мне разницы нет. Я беру от жизни всё самое лучшее, наслаждаюсь красотой и процессом. И уж поверь, мои партнёры наслаждаются так же — я умелый любовник. Гедеон хмыкнул и окинул Блэка оценивающим взглядом. — О, умелый любовник, я уверен, ты бы не только вылизал после, но ещё и семя из неё упоительно высосал. Патриция хохотала уже не сдерживаясь. Весь этот разговор крайне забавлял её — что может быть лучше дискуссии на интимную тему от заклятых друзей? Она бы смеялась и дальше, если бы не сова, кинувшая письмо в чёрном конверте прямо перед ними. Тонкие пальцы скользнули по дорогой бумаге, Оминис быстро вскрыл послание и подсветил его красной вспышкой, Аллен обернулся к ним. По лицу Мракса стало понятно — что-то не так, он протянул письмо девушке подрагивающими от волнения пальцами, видимо, не читаемое для него, в этот момент показалось, что Коуэл впервые услышал, как стукнуло вечное тихое сердце друга. Паркинсон быстро пробежалась по строчкам и резко изменилась в лице, её глаза стали влажными, она подорвалась из-за стола. Оминис сидел и прикусывал щёки, силясь, чтобы не подняться за ней, Аллен встал, и потянулся рукой к девушке, но она отпрянула, натянула дрожащую улыбку на губы и вымолвила, прежде чем убежать: — Прости, куколкин, мне нужно побыть одной. Мракс накрыл лицо ладонью, затих. Создалось ощущение, что, хотя текст послания и не был озвучен, он понял, о чём там речь. Сердце Аллена сжалось. Было странно за этим наблюдать. Есть вещи, которые просто существуют, они есть и радуют тебя каждый день своей постоянностью. Оминис и Патриция — как раз такие. Что бы не происходило. А сейчас что-то сломалось, надломилось так, что можно было услышать хруст. Оминис протянул письмо Аллену и тихо попросил пересказать ему, что там. Это слишком личное, Коуэл точно не хотел это видеть, просто не должен, но если это сделает лучше — то пусть так. Он решился прочитать текст про себя:

«Ни о каком брачном договоре с малолетней потаскухой Паркинсон речи быть не может. Данный разговор закрыт раз и навсегда. Моё решение оспариванию не подлежит. Я сам выберу тебе подходящую спутницу, раз ты так слеп, что не можешь отличить достойную барышню от кабачной давалки. И ещё — хватит позорить наше имя. Уже весь Хогвартс знает о твоих похождениях в её компании с барсуком. Спи с кем хочешь — болячки лечи сам. Но утруди себя не афишировать это в приличном обществе. Я устал убирать за тобой грязь. К. Мракс»

Аллену прошлось проморгаться и прочитать ещё раз, показалось, что зрение его подводит. Это точно письмо от отца? Он убедился, что всё прочёл правильно, тяжело вздохнул и постарался передать смысл послания как можно тактичнее: — Твой отец пишет, что отклоняет просьбу о брачном договоре с Патрицией, и просит сдержаннее проявлять чувства на публике с Грегори. — Аллен… Пальцы Оминиса врезались в лакированную поверхность стола, лицо приобрело совсем серьёзный вид. Коуэл тяжело вздохнул и прошептал на ухо достоверное содержание письма. Такое выражение на лице Мракса было в последний раз у крипты, пожалуй. Это было оскорблением, пощёчиной, пинком в спину. Отец специально дал надежду, а потом обставил всё так: написал ответ, чтобы Оминис не прочёл его сам — видимо, специальные чернила. Удар ниже пояса. Знал наверняка, что, если и придётся донести эту новость до спутницы — он смягчит. А так — не было никаких шансов. Она увидела всё сама, не выдержала. И Оминис взорвался. — Гринграсс, не хочешь языком — хоть носом в несчастную потыкайся — больше пользы выйдет, нежели от твоего вялого члена, — он облил скопившейся желчью напоследок, не удосужившись выслушать ответ, покинул Главный зал. Аллен лишь вопросительно изогнул бровь, даже слова не успел вымолвить, как ему прилетело от Гринграсса: — Что ты пялишься, полукровка? Блэки сразу встрепенулись, почуяв новое представление. Регулус аж закусил нижнюю губу, в ожидании ответа. Внутри пусто. Гулкое эхо. Аллен лишь хмыкнул и небрежно бросил: — Ты не знаешь, с кем говоришь. — О, поверь, я знаю — с сэлловской подстилкой, — он пихнул в бок приятеля и заржал. Тишина. Что сделал бы старый Аллен? Расплакался? Убежал, может? Закричал? Он больше не тот хрупкий мальчик, с каждым совершенным шагом, с каждым шрамом, с каждой каплей крови и сломанной костью — он менялся, закалялся. У него ещё оставалось несколько болезненных точек, но, кажется, ещё немного и они перестанут ныть. Сложно-сложно-сложно почувствовать что-то от такого дешевого оскорбления после Круциатуса, ещё сложнее — после ночи с возлюбленным, которая больше ни-ког-да не повторится. Зря он упомянул Себастьяна. Зря назвал его подстилкой. Было бы это правдой — полбеды, хотя бы заслуженное оскорбление. Но это… Нельзя спускать с рук. Не пришлось доставать палочку. Он вскинул ладонь в воздух и сжал в кулак. Даже кровь не пошла из носа по привычке — лишь защипало в переносице. Едва ли поморщился — и пудинг из мяса и почек разбился о голову Гринграсса, разливая пахучую густую подливку по светлым волосам и лицу. Гедеон не успел открыть рот, а староста едва вскинул палочку, как Аллен приложил свою жертву головой об стол, ломая нос. Коуэл бросил взгляд в адрес Люкориса, чтобы тот опустил магическое оружие. Регулус же не шелохнулся. На его лице читалось непонимание и искренний восторг от происходящего. Он уже испытал невербальную магию Аллена на себе, но это — другой уровень. — Поищи теперь, Ге-де-он, кто тебя вылижет, может, кто-то из твоих подстилок? — Аллен был доволен собой, криво ухмылялся, словно светился изнутри. Эта сила развращала, опьяняла. Запах всевластия приятно щекотал ноздри. — Ты ответишь за это! — завопил кто-то из гринграссовской свиты, на что Аллен лишь пожал плечами. — Что-то я не вижу в своих руках палочки — сначала докажи, что это моя вина. К ним приближался стук каблуков — профессор Уизли. Лишь мгновение, чтобы оценить ситуацию. Аллен уже смирился со своей участью, если профессор стала свидетелем происшествия, в любом случае - того стоило. Но Регулус неожиданно переиграл ситуацию — подскочил со своего места и приставил палочку к затылку светловолосого, видимо, уже бывшего приятеля. — Это ты меня укротителем фаллосов назвал?! На его крик среагировала не только профессор Уизли, но и добрая половина зала, в их числе многоуважаемый Финеас Найджелус. — Что ты творишь, Регулус?! Директор подступал к их столу с обратной стороны. Младший Блэк лишь рассмеялся, ловко перескочил через столешницу и приблизился к истинному виновнику торжества. Зелёные глаза пересеклись с чёрными, когда он юркнул возле Аллена, невинным жестом кончиками пальцев коснулся его спины, самым нахальным образом подмигнул: — За тобой должок, куколкин, — бросил он практически на ухо, и исчез в толпе покидающих Главный зал, оставляя стол Слизерина в полном недоумении.

***

Желудок урчал от голода, и Себастьян успел пожалеть, что пропустил завтрак, он шагал к Главному залу, в надежде ухватить хоть один жалкий кусок пирога, когда его взгляд поймал белую макушку в коридоре. Аллен шёл достаточно бодро, выглядел слишком непривычно — вместо школьной формы на нем была белая рубашка под зелёным пуловером толстой вязки, вместо пресловутых клетчатых бридж — чёрные брюки, но самое заметное — совершенно нелепые круглые очки в толстой роговой оправе с тоненькими золотыми дужками. Совершенно очаровательные. Себастьян замер, сердце пропустило удар. Он поймал себя на том, что любуется. Любуется тонкими длинными ногами, сутулой спиной, широкими плечами, выпирающим кадыком и чёрными глазами, которые были ещё больше в этих нелепых очках. К Аллену подошла младшекурсница с Гриффиндора, ей было лет тринадцать, наверное. Светлые волосы, собранные лентой на затылке, спускаются мягкими волнами по плечам, подпрыгивают, когда она стискивает в детских объятиях тонкий силуэт. Слизиринец опешил, вскинул руки в воздух, но потом ответил на объятия, чуть ли не покраснел. Девчушка защебетала ему какие-то благодарности, вручила коробку конфет. Себастьян глядел не отрываясь. Губы тронула мягкая улыбка. До слуха долетели слова, что его Аллен — настоящий рыцарь и очень ей помог. Он всегда помогал, такой отзывчивый, сложно было понять, почему люди к нему обращаются, наверное, какая-то вейловская магия расположения людей к себе. К нему равнодушных не было — либо боготворили, либо ненавидели. Себастьян... Себастьян, конечно, боготворил. Да, его Аллен точно рыцарь, настоящая икона — просто святой. Великий мученик даже можно сказать, вот-вот на ладонях выступят стигматы. Себастьян закрыл глаза. Не мог смотреть больше на его белые волосы, пронизанные золотыми лучами солнца, иначе бы разрыдался прям тут. Растрогался. Раскаялся. Упал на колени и начал молить о прощении. Чувство осознания проткнуло его больное сердце серебряным копьем — он лишь очередной прихожанин в храме Аллена Коуэла. Поджигай лампадку, возлагай жертвенного ягнёнка на алтарь и молись-молись-молись, пока ясноокий воздаст тебе по заслугам. Аллен — икона. Смотреть можно — трогать нельзя. Новое золотое правило Себастьяна Сэллоу. Если притронешься — богохульство — великий грех. А он столько уже согрешил, что не отмолить, даже у его всепрощающего белокурого покровителя. Загорающийся фитилёк свечи под рёбрами щекотал нервы. Так тепло. Так приятно. Себастьян зажмурился со всей силы и замотал головой, выбрасывая бредовые мысли подальше из черепной коробки. Кажется, третья сигарета была лишней, так никотин сузил его сосуды, что кислород перестал поступать в мозг. Либо последствия макового молока дали о себе знать. Но, если это всё бред, откуда солнечные лучи в его волосах в такой пасмурный день?

***

Черепные кости всё ещё ныли после Круциатуса. В такой безмятежности это чувствовалось отчетливее. На кой чёрт только он отправил его себе в голову? На что надеялся, выбить дурные мысли? Так не сработало, только усугубило. Урок прорицания, Аллен старательно вглядывается в глубину хрустального шара, стараясь уловить видение, хоть маленькое предсказание записать. Миссис Онай эмоционально читает лекцию, которую старательно конспектирует Патриция, сидящая с ним за одним круглым столиком. В прозрачной сфере — пустота, лишь отражённое пространство. Похоже, Себастьян и Оминис были правы в том, что усердно прогуливали эти занятия. Мысли уходят не в ту степь. Что-это-было? В Главном зале? Коуэл пытается вспомнить свои эмоции — вокруг вакуум. Странное, непривычное чувство для него, обычно он разрывается, захлёбывается, содрогается от чувств. Да, иногда внутри пустота. Например, как в первые минуты на холме у Хогвартса. Это тоже было странно. Но теперь, это нечто другое, он словно выгорел до костей, никогда раньше он не приносил физического вреда ученикам. Это казалось диким. Но, не менее диким показался поступок Регулуса. Он что, вступился за него? В честь чего? Это странные, непонятные для Аллена игры, но знатно тешащие самолюбие. Безумно хотелось бы видеть в кабинете Себастьяна сейчас. Даже пускай не рядом, хоть за другим столом. Просто знать где он, что он в порядке, чувствовать его присутствие. Сэллоу испарился на весь день, пропал невесть куда, чёрт знает из-за чего. Эта неизвестность уже начинала напрягать. Удивительная способность, да? Полчаса назад хладнокровно приложить старшекурсника головой об стол, совершенно не почувствовав при том ни-ма-лей-ше-го укола совести, а сейчас тревожиться о веснушчатом болване, пусть и с самой лучезарной улыбкой на свете. Хрустальный шар тронула дымка. Аллен припал к нему обоими глазами, дотошно вглядываясь. Прозрачная глубина втянула его внутрь, в ушах зазвенело. Шипение, вой, чёрный дым заполняет маленькую тесную комнату. Аллен видит себя со стороны — голым, мокрым, дрожащим. Шею обвивает чёрная змея. Из его глаз течёт кровь, они чёрные, словно демонические. Кровь из носа, изо рта, по венам. Она течёт и течёт, заливая пол, стекая в канализацию. Из его груди вырывается голубой сгусток энергии, тело падает. Видение прервалось. Аллен отпрянул от шара. Его челюсть заклинило бесконечным стуком, пальцы дрожали, всего его пробирал озноб. Что-это-было? Он не слышал вопроса подруги о том, что же он увидел. Он открыл учебник, начал его быстро пролистывать, в надежде расшифровать пугающее видение, но вместо ответа на вопросы со страниц ему выскользнул клочок бумаги — записка. Глаза пробежались по тексту — чернила, стандартные, чёрные, обычный школьный лист пергамента, ничем не примечательный. Знакомый идеальный почерк прытко пишущего пера — автора не опознать. Стук. Сердце пробило диафрагму.

«Иногда мне кажется, что я сгорю без остатка, если не прикоснусь к твоим белым волосам».

Чёрные глаза окинули аудиторию в поисках подозреваемого шутника. Никто не следил за его реакцией. Лишь Патриция тревожно покосилась в его сторону. Записку могли подкинуть раньше, когда он не видел, не на занятии. В спальне, в библиотеке, в главном зале — где угодно. Кто? Сердце требовало — Себастьян. Себастьян-Себастьян-Себастьян, пусть будет он, по-жа-луй-ста. Плевать, что запретил себе опять приближаться к нему, чтобы не перешагнуть черту, чтобы опять не утонуть в нём, опять не обжечься. Просто, пусть это будет он. Рассудок подсказывал, что Себастьян никогда не стал бы заниматься подобным. Кто угодно, точно не Себастьян. Даже скорее Оминис, чьё перо писало таким же почерком, скорее Регулус затеял новую игру, скорее Гедеон решил отомстить за сломанный нос. Кто угодно. Руквуд решил свести его с ума. Да хоть профессор Дина Гекат, хоть очередное испытание от Хранителей. Но не Себастьян.