Уроки утопления

23 декабря.

— Аллен?! Ты это видел? Исидора избавила отца от боли! Если смогла она, то и ты можешь помочь Анне! Себастьян вынырнул из омута памяти. Сердце радостно колотилось, пальцы подрагивали от предвкушения. Неужели, всё, что они делали — изучали записи Слизерина, искали способы разорвать временную петлю с помощью маховика времени, просто погрязли в чёрной магии и составлении новых формул, отыскали тёмную реликвию и бились в потугах, чтобы активировать её — это всё было бессмысленно. Ключ к решению проблемы всегда был рядом — Аллен Коуэл. И никакой тёмной жертвы больше не потребуется. Это было абсурдно и совершенно смешно, но многое объясняло. Их судьбы связаны. Его так тянет к Аллену, потому что они должны были прийти к этому, в этом и есть предназначение их встречи. Волнение пробивало кожу щекотными разрядами. Он знал, что всё не просто так. И сейчас испытывал восторг от того, что оказался прав. Широкую улыбку во все тридцать два надломила рвано брошенная другом фраза: — Нет, Себастьян, нет. Это не так просто. Посмотри на триптих, где сама Исидора? Её нет — только воспоминание. Оно может быть недостоверным, мы не знаем всего, не знаем последствий, я не-зна-ю как использовать эту магию, — по лицу друга было заметно, что он начинает раздражаться, наверное, ещё бесился из-за выпада Себастьяна в пещерах гоблинов. Но всё же обошлось, они всегда со всем справлялись, выбирались из всех передряг. Но в тоне сквозило какое-то пренебрежение, практически надменность, оседающая неприятным сгустком под рёбрами, пощипывая, остужая запал. — Так попроси Хранителей тебя научить! Ты уже показал им, чего ты стоишь, доказал свою лояльность. Ал, пожалуйста, я не для себя прошу, для Анны, она умирает, ты это знаешь, — Сэллоу готов был начать скулить, хоть упасть на колени и умолять, лишь бы пробить эту корку льда, выросшую между ними за последние несколько недель. — Я не могу просить Хранителей об этом, мы найдём другой способ, — голос. Холодный отстранённый голос, словно ему совершенно всё равно, сколько осталось времени у Анны, словно слова Себастьяна его нисколько не трогают. В этом не было совершенно ничего правильного. Воздух между ними нагнетался. Коуэл подошёл к стене и начал безразлично изучать их записи, все наработки, что они сделали вместе за последние два месяца: формулы усиленных заклинаний, алгоритмы работы маховика времени, исследования редких проклятий и способов их снятия. Воспоминания о том, как они горели своими трудами саднили в горле. В какой-то момент показалось, что Аллен просто сорвёт собственные заметки со стены и уйдёт. Решётка Крипты захлопнется, и он больше не вернётся — ни сюда, ни в жизнь Себастьяна. Но хотелось верить, что его цепкий взгляд вот-вот уловит связь, найдёт выход, наконец сложит всю информацию в правильном порядке. Этого не случилось. Он продолжал стоять и отрешенно смотреть в стену, словно в пустоту, словно жалел о напрасно потраченном времени. Голова закипела. Себастьян не мог, просто не хотел видеть его таким. Сгоревшим, выгоревшим, потухшим, остывшим. Его Аллен не такой. Он вечно чувственная бушующая стихия, в нём всегда плещутся миллионы противоречивых эмоций. Эта отстранённость, когда он словно рак отшельник прячется в ракушке, раздражала. Появилось нестерпимое желание выковырять его оттуда, как угодно, хоть вилку внутрь засунуть и ковырять-ковырять-ковырять, пока не выползет на свет опять. Себастьян решил пойти ва-банк. Если он сейчас не предпримет хоть что-нибудь, то всё рухнет. Так лучше ошибиться в очередной раз и проиграть, чем потерять всё даже не попытавшись. Он расправил плечи, вздёрнул подбородок и натянул на губы ехидную самоуверенную улыбку, достал из арсенала самый лучший бархатистый шёпот. У него ведь есть ещё какие-то инструменты против Аллена, да? — Не можешь, или не хочешь? Аллен, ты обещал помочь, поклялся, неужели, ты не держишь слово? Наконец, собеседник обернулся. Что на его лице? Наконец проступают хоть какие-то эмоции. Агрессия? Ненависть? Бинго. Всё лучше безразличия. А как известно, от ненависти до… — Ты у меня уже в печёнке сидишь! Я и так делаю для тебя слишком много, ношусь с тобой как с непоседливым капризным ребёнком! С меня хватит! — не сдержался, повысил тон, голос выдал дрожащие нотки, ласкающие слух. — Но ты обещал… — Себастьян подступал всё ближе, сменяя шёпот практически на мурчание. Аллен сколько угодно мог строить из себя неприступную крепость. У Себастьяна найдётся если не таран, то точно отмычки. Его мальчик всё так же краснел и смущался от неоднозначностей, от его присутствия, значит, не всё ещё потеряно. Постукивающая венка в сгибе шеи вторила мыслям. Пришлось отвлечься от неё, чтобы не начать отсчитывать его участившийся пульс, не прижаться к ней языком, чтобы не пропустить ни одного удара. — Может ты просто закроешь свой рот?! — хмурит брови и изображает злость, такой грозный. Себастьян знал, с кем играл. Знал, что Аллен час назад выкосил лагерь гоблинов, подобно Чуме, и он был страсть, как хорош в грозовых облаках, в обрамлении вспышек молний, рассылающий проклятия властными отточенными движениями руки. Так хорош, что пришлось подбирать слюну с подбородка и собраться с мыслями, чтобы прикрыть его спину. Так хорош, что не сдержался от своего: «Ты был чертовски великолепен!», что едва не накинулся на него прям там, не вжал в скалы и не проглотил полностью. Аллен тогда бушевал, обсыпал обвинениями в безрассудстве, что они могли погибнуть по его вине. Не погибли же, зато какую кровавую баню устроили. Вот такой Аллен ему был по вкусу. Его мальчик — машина для убийств, пятый всадник апокалипсиса. Но Себастьяну он ни-че-го-шень-ки не сделает. Карт-бланш. — Может, ты отсосешь? — пришлось проглотить «мне» и «пожалуйста», пришлось сменить тон, выжать жёсткость — это оскорбление, а не флирт, подсечка под колени, заставляющая его щёки гореть, не то от смущения, не то от злости, наверное, сам не понял, что испытал. Но в сердце, в сердце точно кольнуло. Ставка сделана. — Что. Ты. Сейчас. Сказал?! — в бесконечно чёрных глазах плещутся демонические огоньки. Он выхватил из портупеи свою изящную чёрную палочку и направил её в грудь сопернику, заставляя Себастьяна улыбаться шире. Он как дементор упивался этими эмоциями, как раз то, чего ему так не хватало. — Ты слышал, что я сказал. Я сказал — от-со-си, ты меня заебал, Аллен. Сколько можно выделываться? — опять неаккуратно брошенная фраза, которую разгневанное божество могло трактовать двояко — укор в сторону его раздувшегося эго, вскормленного бесконечным магическим потенциалом и толпами почитателей, или в сторону его холодности, — Что ты сделаешь, Аллен? Проклянешь? Испепелишь древней магией? Может, расплачешься из-за меня опять? Давай, делай что хочешь. Даже если убьёт прям здесь — всяко лучше этого бесконечно пустого вечно повторяющегося серого дня. Лучше, чем безразличное лицо, отстранённый тон и вечно убегающий взгляд. Глаза в глаза. У Аллена заходили желваки. Он готов был испепелить взглядом. Удалось задеть, удалось-удалось. Попался. Коуэл перекинул палочку в левую руку, сократил расстояние между ними одним рывком и вмазал кулаком в лицо. Что-то хрустнуло, не то переносица, не то костяшки. Полилась кровь из носа, совсем как у его мальчика обычно, когда он сильно психовал. Тридцать два. Наконец-то. Реакция даже краше, чем Себастьян мог представить. Решил голыми руками его прикончить, так интимно. Сэллоу пошатнулся от удара и не растерялся, нарочно вывел себя из равновесия, ухватился за плечи разгневанного и оскорбленного, утягивая его за собой на пол. Аллен горел только больше, не такой реакции он ожидал — лишь мимолетная вспышка удивления. Град из новых ударов, пощёчин и толчков обсыпал Себастьяна. Гори-гори-гори. Отбивался Сэллоу не особо охотно — упирался ладонями в грудь и плечи, якобы отталкивал, но скорее просто хотел прикоснуться, дать своим изголодавшимися рукам ощутить вожделенное тело. Даже переворачивать его на лопатки не стал, хотя мог, знал, что всё ещё физически сильнее, но пусть малыш выпустит эмоции, они его так красят. Когда ангелочек отвесил ему совсем болезненный удар под дых, выбивая воздух из лёгких, Себастьян крепко стиснул его руками, не давая больше брыкаться, прижал к себе всем телом, мог бы — вдавил бы его внутрь, под рёбра, слился бы с ним. Но, пока возможности не представлялось, просто укусил его за плечо через мантию — давно мечтал. Сорвал с его губ недовольное ворчание: — Ты совсем придурок? Отпусти меня! Пришлось закусить губу, чтобы не выдать: «Мне так нравится, когда ты сверху», — тогда бы тот точно взорвался, испепелил их обоих. Впрочем, достойная смерть. Так приятно было тешить себя мыслями о том, что, если бы Аллен хотел — он бы убил, а он просто не хотел. Может, он тоже скучал по прикосновениям, поэтому решил отделать его голыми руками? Кажется, он ни на ком не применял физическую силу, только магию. Всё же, в этом есть что-то личное. От такой долгожданной близости любимого комочка злобы в паху заныло. Интересно, Аллен чувствует, как у него стоит? Если да, то почему не пытается сбежать? Руки плотнее сжали тело сверху, просто вцепились в него, лишь бы не скользнули проверять его на предмет взаимного возбуждения от таких грубых ласк. Глаза наслаждались намокшей отросшей чёлкой, прилипшей ко лбу, раскрасневшейся кожей — такой приятно знакомый вид. Наверное, Аллен считал по глазам, что соперник какой-то слишком расслабленный и довольный, чуть ли не мурлыкающий под ним. Должно быть, это выбесило его только больше. — Ты мне противен. Не хочу больше тебя видеть, — и он грубо толкнул в грудь и отстранился, — Знаешь, я жалею, что мы просто не сдохли в этой пещере, — опять совершенная сталь в голосе, пренебрежение, нотки брезгливости. В отталкиваниях и ударах уже не было необходимости. Себастьян сам ослабил хватку. Слова саданули по лицу сильнее кулака. Все внутренности скрутило тугим жгутом. Неужели… неужели это правда? Сердце заныло, запротестовало. Противен? Аллен встал и отряхнулся от пыли, нашёл палочку и был уже практически у выхода из крипты, даже не обернулся, когда Себастьян, уже подпирающий стену своей спиной, все так же сидя на полу и не удосужившись стереть кровь с разбитого носа, его окликнул: — Я знаю, ты меня любишь. Слова улетели в темноту, в тишину. Не последовало никакого ответа. Горькие-горькие слова, очередная попытка, очередная надежда выбить из него эмоции, провалилась. Досадно. Соврал, наверное, не знал наверняка. Просто блеф. Но очень уж хотелось хотя бы навязать ему эту мысль, но хотелось. Взгляд проводил чёрную мантию без опознавательных знаков и дорогие вощёные ботинки, измаранные грязью пещер, проводил белый затылок с заметно отросшими немного вьющимися волосами, настолько отросшими, что Патриция могла заплетать ему косички, проводил прямые плечи. Не мудрено, он много сражался, увлёкся спортом и стал лучше питаться. Себастьян даже как-то видел, как он до будильника качает пресс в их общей спальне. Эта картина часто потом всплывала в воображении. Заставляла возбудиться, заставляла задуматься — а для кого это он старается? Заставляла остервенело работать над собой, чтобы не уступать. Не сказать, что Аллен стал шире или больше, скорее заметно сильнее, рельефнее что ли. Его лицо стало жёстче, а глаза ещё чернее. Он даже сладился с метлой, во всём стал лучше, как назло. Хотя, куда ещё лучше? На его фоне, схаркивая сгусток крови на пол, наслаждаясь небольшой дракой, хоть каким-то вниманием от ненаглядного в свою сторону, Себастьян почувствовал себя совсем жалким. Чугунные ворота Крипты ударились о каменный пол, оповещая, что он теперь совершенно один. Аллен так и не обернулся. Печально. Но ладно. Всё равно — это было приятно. Расшатал немного его трясину, вывел на эмоции. Вывел на агрессию, доведёт и до волнения, может, опять разозлит, потом порадует, и будет повторять до тех пор, пока не доведёт его до точки кипения, а затем снимет сливки. Такой разъярённый Аллен напоминал многоликую Богиню Кали. Он, подобно Ей — действует быстро и не оставляет после себя никаких следов, вызывает бурю, смерч, катаклизмы. Он воплощает в себе созидание и уничтожение, вызывает одновременно любовь и ужас. Кажется, гнев его настолько всепоглощающ, что грозит существованию мира. Когда он упоительно уничтожал врагов, чувствовалось, ещё немного и не станет ничего вовсе — конец мирозданию. Подношения к алтарю его храма в виде цветов уже слишком скудны. Ему нужна кровь, ему нужна плоть. Что же, можно принести в жертву своё лицо, лишь бы он опять не ушёл в свою раковину. Можно хоть всего себя изрезать полностью, лишь бы утолить его жажду. Интересно, Шива истязал себя по кусочкам, чтобы завоевать Тёмную Мать? Скорее лежал в её ногах, пока она танцевала на его костях. Должно быть, такова цена любви. Себастьян поймал себя на мысли, что до Бога созидательного начала и разрушения он явно не дотягивал. Возможно, проблема именно в этом. Не в цвете кожи, отсутствие пучка или змеи, обвивающей шею, а в отсутствии стоического мужского начала. Может, это именно то, чего Аллен хотел от него — терпения, спокойствия? Нет, полный бред. Его мальчик не слабо прописал кулаком. В голове плыло и запахло этими самыми опьяняющими индийскими благовониями. От всех этих шактистских аллегорий подташнивало. Он точно тронулся. Какие жертвоприношения? Им просто нужно хорошенько оттрахать друг друга, выбить всю дурь из головы, слиться воедино, обменяться жидкостями. Вот такое жертвоприношение им необходимо. И все проблемы как рукой снимет. Если уж очень захочется экзотики — тантрический секс, хоть с благовониями, хоть кровью все нужные для ритуала символы нарисует, лишь бы вбиваться в него поглубже, до костей пробрать, до самого сердца. В какой момент Себастьян начал рассуждать об Аллене Коуэле в таком ключе и не биться головой об стену в истерике самобичевания, трудно было сказать. Месяцы после Хеллоуина прошли как в тумане — в сплошном аффекте. Но участившиеся короткие свидания сухой тёплой ладони с мокрым дрожащим возбуждением под аккомпанементы волнующих воспоминаний и грязных фантазий мягко намекали — расслабься и получай удовольствие. Живи. И не то что бы он пытался разобраться в собственных чувствах и поговорить, наладить всё. Скорее он закинул их в тот самый чёрный ящик, помеченный буквой «Х», куда собирался припрятать любовь Аллена, но не запирал, не глотал ключа и точно не выкидывал его в Чёрное озеро, скорее зарыл в чернозём на заднем дворе и высадил на могиле куст белого шиповника, в трепетном ожидании, когда же он наконец зацветёт. Смотрел со стороны и ждал, когда оно само как-нибудь не то рассосётся, не то разрастётся, пытался отвлечься, усерднее учиться и тренироваться, отдаться поискам лекарства для Анны и стычкам с врагами, словно специально искал себе неприятности. Всё без толку — бельмо на глазу и дыра в сердце не давали сосредоточиться ни на чём. А Аллен? Для него словно не существовало ни Самайна, ни их поцелуев, ни ночи в Астрономической башне и сна в компании жадных до тепла его тела рук. Настолько безразличен, что Себастьян бы решил, что ему и это приснилось, да только колдография была прямым доказательством обратного. Иногда даже хотелось отобрать у Патриции фотокарточку и ткнуть ему прямо в лицо, мол: «Ты что, забыл?! Смотри-смотри-смотри, как тебе было хорошо со мной, неужели для тебя это просто игра?» Себастьян сам себе стал казаться чужим. От весёлого, активного и улыбчивого парня, ловящего игривые взгляды барышень, остался лишь призрак. От него теперь пахло безысходностью, одиночеством, плавно перетекающим в отчаянную одержимость. Зажмурился. Когда в последний раз он чувствовал вкус еды? А вкус счастья? Но зато Себастьян точно помнил, каков на вкус Аллен — подобный откровению, подобный золотому билету до Луны и обратно. Просто вкуси и умирай — улетай в рай. А как пах? Словно искупался полностью в ебучей амортенции, под кожу её себе втёр, в глаза закапал и прополоскал горло — вот как он пах. Себастьян достал из кармана мантии пачку сигарет, поджог одну палочкой — как же он не любил вот так, куда приятнее спичками, руками — куда правильнее. Но раз спичек нет — придётся магией. Никогда раньше не курил в крипте — Оминис не переносил запах табачного дыма, всегда запрещал. Какая теперь разница, против чего там Мракс? Всё стало каким-то бессмысленным. Всё равно — это того стоило. Когда в последний раз они были так близки? Больше месяца назад, наверное. На день рождения.

***

20 ноября.

День рождения не сулил бы ничего хорошего, болезненно душил, напоминая о жалких бессмысленных попытках снять проклятье с Анны, напоминая о его близнеце, его крови, которая приближалась к смерти с каждой грёбаной минутой бесполезно потраченного времени. Если бы не Аллен. В это совершенно невозможно было поверить, но за пару дней до горькой даты, друг преподнёс лучший подарок, который можно было представить на этот момент — мощнейшее зелье, снимающее боль, гарантирующее эффект вплоть до шести часов. Коуэл не раскололся, откуда его достал, Себастьян знал, что такого не было даже в Мунго и даже не хотел думать, сколько за него пришлось отвалить золотых, а главное, кому. Но он был безумно благодарен. В воздухе запахло надеждой, что вот-вот всё наладится. Он черканул весточку Соломону, отпрашивая сестру погулять хоть на один день, успел слетать до Хогсмида и выбрать близняшке под чутким руководством Патриции самые-красивые-на-свете бусы из аметиста, подобрал к ним бархатный мешочек, взял ей любимых шипучек и даже прихватил для Аллена кое-что в честь благополучно пропущенного дня рождения. Заработанных за лето денег, которые он старательно откладывал на новую метлу, едва ли хватило на все покупки. Но сердце так бешено стучало, так радовалось тому, что он может как-то осчастливить сестру и друга, что он просто не мог отказать себе в этом расточительстве. Жаба совсем не душила и не припоминала ни о коротких брюках, ни о катышках на свитере, ни о практически продравшейся подошве ботинок. Это всё было неважно, уходило на второй план, да и денег на себя всегда было как-то жалко, ведь он мог порадовать близких людей. Слава Салазару, всё не напрасно. Соломон дал добро на то, чтобы Анна покинула дом на свой день рождения, конечно, Себастьян знал, что отвечает за сестру головой, он бы и не позволил чему-то омрачить их семнадцатилетние. Сердце бешено колотилось в горле от мыслей о том, что он наконец увидит улыбку на лице своего родного человека. Патриция с радостью помогла всё организовать и забронировала им лучшее место в Трёх мётлах. Оминис тоже не остался в стороне, никакие уговоры и просьбы не вмешиваться на него не сработали — по прибытии в паб Себастьян узнал от Сироны, что залог за их праздник уже уплачен. Конечно, Сэллоу пытался состроить недовольство, он же взрослый и самодостаточный, но благодарная улыбка всё равно пробивалась сквозь фальшиво строгое выражение лица. Их счастливая гудящая компания обсуждала с Анной все самые яркие новости года, на их столе стояли словно самонаполняющиеся кружки сливочного пива, они закусывали острыми крылышками и соленой жареной картошкой, которую Себастьян макал в сливочное мороженое, подтаявшее от жары. Патриция смешно кривила лицо от такого «деликатеса». — О, ты ничего не понимаешь, это просто амброзия, — Сэллоу усмехнулся, слизывая пломбир с очередного ломтика картошки. Он потянулся за следующим, но пришлось неловко одернуть руку, так как он чуть не столкнулся с пальцами Аллена, решившего отведать блюдо его способом. Губы не смогли сдержать довольную улыбку, взгляд скользнул по его лицу, улавливая реакцию — оценит ли он эту еду богов. Коуэл прикрыл глаза, мягко улыбнулся и облизал кончики пальцев от соли и потёкшего десерта. Стук. Сердце стукнуло под коленными чашечками. — Ты прав, Себастьян, в этом точно что-то есть, — он сказал очень тихо, практически шёпотом, словно они были не в пабе, а в каком-то укромном месте, где никого никогда не было кроме них двоих, — в следующий раз попробуй макать креветки в клубничный йогурт, я думаю, тебе понравится. Себастьян поймал взгляд его чёрных глаз, скрытых теми самыми столь же нелепыми, сколь очаровательными круглыми очками в роговой оправе. Из-за стёкол в глазах отражалось ещё больше бликов от факелов, что делало эти гляделки какими-то совсем невыносимыми. Засосало под ложечкой от какого-то нестерпимого голода, хотя он был уже сыт. Себастьян, не отрываясь, смотрел в эти оленьи чёрные глаза, проваливался в них и чувствовал, что чёрный — самый тёплый цвет. Это было удивительное и странное чувство, Аллен понимал его даже в таких маленьких глупостях. Себастьяна повело, чуть ли не потянуло на обратную сторону стола, едва ли не припечатало к поблескивающим от мороженного губам, но, к его счастью, его остановил звонкий смех Патриции, рука поймала кружку, якобы, он тянулся за ней, гипнотическая нить была прервана — он опустился на своё место, а Аллен отвёл взгляд. — Какие же вы извращенцы! — продолжала хихикать Патриция, — Это есть невозможно, только разве что под Империусом. Её задор подхватил и Оминис, и даже Анна. Наверное, Себастьян бы обиделся, если бы не был так счастлив, что сестра была весела хотя бы в эти несколько часов. — О, Аня, — так её называл только Оминис, — ты же не знаешь, как наш уважаемый гуру плотских утех решил научить меня тому, как правильно нужно обходиться с девушками, — Мракс едва говорил, все силы уходили на то, чтобы сдерживать смех, щёки Себастьяна полыхнули красным от стыда перед сестрой за свою похабную проделку, — на чёртовом ПЕР-СИ-КЕ! Анна расхохоталась так, что ей пришлось втянуть губы в рот, чтобы не крякнуть на весь паб. Она вопросительно уставилась на ребят, ожидая продолжения. Патриция стукнула себя ладошкой по лбу. — Как я могла забыть? Я даже не буду тебе рассказывать, лучше покажу! — её рука юркнула в сумку и выудила из неё конверт. Чёрт. Нет-нет-нет. Себастьян сразу понял, что в этом конверте, глядел на веселящихся друзей с немой мольбой. Она не долетела до адресата. Паркинсон принялась радостно демонстрировать весь отснятый на колдограф компромат с начала учебного года его сестре. Анна взяла фотокарточку в руки, прыснула в ладонь и покосилась на братца. — О, Себастьян, я могу не переживать, твоя подружка окажется в умелых руках! — сестра принялась рассматривать следующие снимки — с очками-саламандрами и другие, с треклятого Самайна. Она бодро щебетала с Патрицией и Оминисом, выведывая контекст снимков. Себастьян не выдержал. Не мог находиться здесь. Не хотел видеть реакцию сестры на их с Алленом пьяные лобызания. С Алленом, который сидел сейчас рядом с ней и, возможно, даже не догадывался о том, что его ждёт через пару фотокарточек. Сэллоу подорвался с места, закинул сумку через плечо. — Я курить, — бросил он неловко и взбежал по лестнице на второй этаж, буквально спиной чувствуя на себе провожающий взгляд самых тёплых чёрных глаз. Дверь на знакомую лестницу оказалась не заперта. Лицо обдал прохладный влажный воздух. В спешке он даже не накинул пальто перед выходом. Небо оказалось серым, ощущение, что хотя бы на день рождения выглянет солнце было обманчивым. Скоро стемнеет, но звёзд не будет видно. Пустое одинокое небо. Он приземлился на промёрзшую деревянную ступеньку и поёжился. Достал из кармана брюк пачку Голд Флейкс и подкурил, наконец-то, спичками. Чирканье о коробок, выбивание первобытной искры немного расслабило, первая затяжка, заполняющая лёгкие — расслабила ещё лучше. Взгляд обласкал поникший пейзаж, сентябрьские воспоминания навевал лишь зачарованный куст белого шиповника, вечно цветущего, вечно живого. Вокруг не было больше ничего знакомого — ни светлячков, ни полной Луны и бесконечных звёзд, ни остатков летнего тепла, ни Аллена. Лишь поникший, промёрзший пейзаж. Стук. Сердце болезненно сжалось. Наверное, он уже увидел этот злосчастный снимок. Может, разозлился? Может, уже ушёл? Так глупо было оставлять его одного оправдываться за картинку сомнительного содержания. Очень мелочно было бросать. Совершенно неправильно. Но оставаться внутри Себастьян не мог физически, провалился бы под пол, проломил доски и искренне бы надеялся, что свернёт шею. Пришлось сделать ещё глубокую затяжку, и ещё, и ещё. Пока не закружилась голова, пока не ослабли руки, пока тревожные мысли не покинули голову. Очень не хватало Огдена сейчас. И очень не хватало его коленки, упирающейся в бедро. А ещё больше — его губ на фильтре сигареты, одной на двоих. Себастьян поднял глаза к небу, явно не для того, чтобы полюбоваться, любоваться на бесконечно-сером и пустом небосклоне было особо нечем, разве что звенящим одиночеством, скорее — чтобы не дать слезам сбежать по щекам, силой заставить их оставаться в уголках глаз. Челюсть сжалась, напряглась. Он зажмурился и проговорил в голове: «Иди сюда, иди ко мне, проверь, как я тут, приходи, если ты меня слышишь». Повторил для верности раза три, докурил и в надежде обернулся на дверь — ни-че-го. Пусто. Не услышал. Глупо было разочаровываться отсутствию телепатической связи, но Себастьян умудрился. Он зло швырнул потушенный окурок за перила под куст, словно мстя, что и белым цветам не удалось призвать такого необходимого сейчас Коуэла. То же место, те же сигареты, но тот же момент уже не вернуть. Упущен, утёк сквозь пальцы. Нужно было тогда лучше слушать тело, поддаться этим глупым порывам, они редко обманывают. Может, тогда бы он сейчас не сидел в одиночестве и не дрожал от холода, а грелся в объятиях своего благоверного. Неплохо было бы отмотать время до сентября и поцеловать его прям здесь, пока Аллен ему расслабленно улыбался, пока он не вылил на его белую голову ушат дерьма, не показал свою слабость, трусость и неуверенность. Наверное, его мальчик бы ошалел просто от таких телодвижений, главное, чтобы с лестницы не грохнулся от испуга. Но ничего, даже пьяный вусмерть поймал бы, прижал покрепче и уже никогда не отпускал. Но не прижал. И отпустил. Мышцы ног уже напряглись, чтобы поднять тело с холодной ступеньки, пока он себе не отморозил всё, что ниже пояса, как тяжелая дверь скрипнула. Стук. Сердце ударилось в мозг. Он весь сжался, в момент уменьшился, замер, ожидая, кто выйдет. Глубоко вздохнул. Это заняло секунду, но казалось, что она размазалась на целую вечность. Из-за двери появилась сначала белая макушка, затем круглые очки, скрывающие чёрные глаза и двенадцать родинок в комплекте. Их догнала тёплая улыбка и весь остальной Аллен следом. — До меня дошёл слух, что сегодня день рождения у одного выдающегося чернокнижника. Молодой человек, не подскажете, где я могу его найти? Мне очень надо ему кое-что передать. Этот голос. Нежный что ли, практически робкий. Себастьян давно не слышал его таким. Показалось, что он и правда вернулся во времени на пару месяцев назад. Губы растянулись в мягкой улыбке. Не было ни причин, ни сил её сдерживать. — О, кажется, это я, — Сэллоу ответил ему в той же дурашливой манере. Он отогнал от себя дурацкие мысли и догадки, все выстроенные теории на тему: увидел ли Аллен ту колдогграфию, где они на Самайне? Решил не спрашивать. Главное, он не ушёл. Лучше не портить момент. Аллен присел рядом, прям как тогда, что не могло не отозваться приятным скручиванием под рёбрами. Себастьян скользнул рукой в карман, достал ещё две сигареты — постеснялся курить одну на двоих, как бы не хотелось. Поджёг сначала ему, затем себе. Аллен затянулся и сдержанно улыбнулся, прикрывая глаза, наверное, тоже вспоминал тот вечер. Второй поймал эту улыбку и ответил такой же. Как-же-блять-хорошо. — Вообще, у меня кое-что для тебя есть, — он зажал сигарету зубами и скользнул ладонью в карман плаща. Себастьян вопросительно на него покосился. Подарка он не ждал, Аллен уже сделал слишком много для него. Анна сейчас сидела в пабе, смаковала сливочное пиво и веселилась в компании друзей, о чем он ещё мог просить? Тонкие пальцы вытащили изящную небольшую коробку, обтянутую тёмно-синей кожей, — С днём рождения, Себастьян, — от этого голоса душа сделала сальто, Аллен поднял на него взгляд, дождался, пока глаза пересекутся, и вложил в ладонь подарок. Руки подрагивали. Сердце колотилось. Его разрывало нетерпение открыть поскорее и страх. Он аккуратно снял крышку и замер. Часы. Серебряные, круглые, карманные часы на цепочке, украшенные чернёной изящной гравировкой с руническими символами. Грубоватые подушечки пальцев скользнули по гладкой крышке ювелирного изделия, извлекли подарок с бархатной подушки. Себастьян восторженно изучил часы, открыл циферблат, восхитился тонкой работой. — Аллен… - Стук. Сердце стучало в каждой клеточке тела, — это просто потрясающе, но не стоило… — Это часы моего отца, — он выдал ответ на выдохе, словно нервничал, — я подумал, что… что они как нельзя лучше подойдут человеку, который так увлечён временем. Часы отца. Он подарил ему часы покойного отца. Это - слишком много. Это сложно переварить. Это запульсировало в венах, встало комом в горле, сжало ценный подарок в кулак и отправило его в левый нагрудный карман подрагивающими пальцами. — Спасибо, это… очень много для меня значит, — лучше слов не нашлось. Слишком растрогался, расчувствовался, растёкся, размяк. Почувствовал, что вот-вот расплачется, не сдержался и обвил его руками, обнял, очень аккуратно, словно боясь спугнуть, впервые прикоснулся с той ночи в Скриптории, впервые после того злоебучего сна. Тридцать один. Стало легче. Аллен не ответил на объятия, но и не оттолкнул, просто замер. Этого хватило, чтобы Себастьян почувствовал себя неловко и отодвинулся. Понадобилось мгновение, чтобы привести себя в чувства, затянуться и обратиться к нему вновь: — Вообще-то, у меня тоже для тебя кое-что есть, — он залез в сумку и достал большую шляпную коробку чёрного цвета, украшенную темно-серой лентой. Наверное, кто-то сказал бы, что это траурная упаковка, но Себастьян был вообще не уверен, нравятся ли Аллену другие цвета. Он протянул увесистый подарок другу. Аллен откинул чёлку с лица и неуверенно покосился на Себастьяна, аккуратно принял круглую коробку. — Себастьян, что это? — бледные тонкие пальцы заскользили по банту, развязывая его. — Мне было очень неловко, что я не поздравил тебя с днём рождения, поэтому… — щёки начали гореть, предательски выдавая его смущение, — я не знал, что тебе понравилось бы, поэтому взял всякого… да и в целом, это просто благодарность за то, что ты помогаешь мне с Анной, — Себастьян честно не припоминал, когда он в последний раз так стеснялся, разговаривая с кем-то. Это было чем-то диким для него. Но было страшно. Вдруг, Аллен подумает, что это все глупо? Было бы неприятно, ведь Себастьян просто пытался найти способ признаться в своих чувствах, не произнеся ни слова. Глаза Коуэла округлились, когда он наконец снял крышку. Сначала он достал банку чёрного чая с лавандой, затем упаковку ананасового мармелада, с каждой секундой его улыбка становилась шире, а сердце билось быстрее, так громко, что Себастьян поймал его ритм и теперь их сердца могли биться в унисон. Следующий подарок — свитер с высоким горлом из тонкого чёрного кашемира. Аллен закусил щёку и бросил быстрый взгляд в сторону Сэллоу. Не удержался, погладил мягкую ткань, поднёс к лицу и вдохнул аромат дорогой шерсти. Себастьян совсем ничего не смыслил в модных тенденциях и стиле, но точно знал, что Аллен в этом хорош. И стоило увидеть эту вещь, он понял, просто почувствовал — это его. Это-должно-быть-у-Аллена. И, судя по восторженным глазам напротив — оно и правда того стоило. Последней из круглой коробки выскользнула музыкальная пластинка в квадратной обложке. Коуэл тихонько усмехнулся, должно быть, оценил иронию. На упаковке не было ничего, лишь написанные от руки названия произведений. Себастьян прокашлялся и пояснил: — Я сам записал для тебя музыку, выбрал любимые композиции и записал, надеюсь, ты найдёшь где-нибудь граммофон и сможешь послушать, я… — Себастьян замолчал. Он замер. Сердце остановилось. Аллен посмотрел на него так, что он забыл, как дышать. Как-то совсем нежно, из-под полуприкрытых век, из-под ресниц, на которых бликовал свет зажёгшегося фонаря. Этот взгляд был уже знаком. Его губы были слегка приоткрыты, и, показалось, что он немного подался телом вперёд, потянулся к нему, и на лице почувствовалось тёплое дыхание с запахом сигарет и сливочного пива. Буквально на мгновение. Себастьян боялся пошелохнуться, чтобы не спугнуть. Неужели он заслужил поцелуй? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-блять. Он мазнул взглядом по его губам, заглянул в глаза, в надежде передать мысленно как-то своё желание. Аллен поднял взгляд. Встрепенулся, словно испугался, словно заснул на пару секунд и резко проснулся, отпрянул и отвернулся, словно его интересовало изучение устройства старых деревянных перил. Два сердца бились очень громко, не попадая в ритм, никак не могли договориться между собой, когда пора вступать. Рука сама потянулась к нему, сама решила коснуться плеча, развернуть беглеца назад, вернуть на место, притянуть поближе. Себастьян одёрнул её, остановил. Понимал, что сейчас лучше не трогать. — Извини, я… — Аллен опять замолчал, наверное, не знал, что сказать, был растерян. Себастьян точно знал это чувство. Он его прекрасно понимал. Сам был на этом месте. И теперь чувствовал, как себя ощущал Аллен в Астрономической башне. За что тут извиняться? Это так больно. Не произошедший поцелуй — выкидыш их больной любви. Хотя, может, ему показалось. Может, он придумал, что Коуэл потянулся к нему именно за поцелуем. Это длилось всего мгновение, возможно, последняя кружка сливочного была лишней, — Ты сумасшедший! — Аллен повернулся обратно к собеседнику, — Сегодня твой день рождения, а подарки получаю я. Это… очень приятно, спасибо тебе. Вдох-выдох. Себастьян постарался улыбнуться, чтобы не показывать своё состояние. — Я подумал, это будет забавно, если я поздравлю тебя с днём рождения в свой собственный. Аллен беззвучно хохотнул, скорее через нос, чем как нормальные люди. — Это и правда смешно.

***

Широкими шагами Аллен сокращал расстояние до гостиной Слизерина. Нужно оказаться там как можно скорее, собрать вещи и больше никогда не возвращаться. Сбежать. Под рёбрами болезненно скребло, точно какая-то Банши длинным корявым ногтем царапала сердце. Что это было? Что он с ним творит? «Я знаю, ты меня любишь» — последние слова, раздающиеся бесконечным эхом в голове, повторяющимся и повторяющимся, сводящим с ума, заставляющим черепную коробку разрываться от давления. «Может, лучше отсосешь?» Блять. Какой урод. Знал-знал-знал, что Аллен к нему не остыл. Знал и издевался, играл с чувствами. Нужно вернуться в крипту и пнуть его хорошенько. А лучше кинуть Криуциатусом и не марать больше руки. Ему же так нравится чёрная магия — пусть подавится. Жаль, это не сравнится с болью, которую испытывало израненное сердце. Нет, к нему нельзя приближаться, нельзя на него смотреть и дышать одним воздухом тоже нельзя. Это опасно. Каких усилий стоило отстраниться, выстроить стену, держать дистанцию, лишь бы не поддаться опять, лишь бы опять не упасть в его объятия и не просить всё повторить. Хотя бы в шутку. Хотя бы не по-настоящему. Всё напрасно. Тело ныло, тосковало по уже знакомым, таким правильным прикосновениям. Мозг подсказывал отвлечься, уйти в себя, погрузиться в магию, уйти в учёбу, раздать всё свободное время и силы на других, заглушить эти чувства. Даже получалось с переменным успехом. Сердце, сердце сдалось, испугалось, что, если оно не заткнётся, его просто вырвут, смирилось со своей участью — любить и не нуждаться в ответном чувстве. А эти проклятые анонимные записки только больше путали, автор так и не был установлен, и все эти строки даже не думали покидать мысли, лишний раз заставляли думать о том, что это всё же Себастьян. Себастьян сумасшедший. До сердца и головы достучаться не удалось — использовал тело. Так умело вывел на физический контакт. Сломал преграду, вывел на эмоции. Теперь всё строить заново. Придётся постараться получше на этот раз. Наверное, невозможно победить свою боль, если она живёт с тобой в одной комнате. Аллен почти добрался до подземелий, когда его остановил знакомый голос. — Аллен Коуэл, немедленно подойди ко мне, — пришлось обернуться — Люкорис. Стоит, скрестив руки на груди и нервно топает ногой. Лучше проигнорировать, ничем хорошим этот разговор не закончится. Аллен ускорил шаг, спускаясь в гостиную. Люкорис чертыхнулся и побежал за ним. — Я тебе сказал - подойти! Мне как старосте факультета, я тебе напоминаю, вдруг ты забыл, поступают жалобы от преподавателей о том, что ты регулярно пропускаешь Нумерологию, Прорицания и Астрономию. Также мне известно, что часто нарушаешь школьные правила, ночуешь вне спальной комнаты, был замечен в Запретной секции. Я обязан выписать тебе замечание и назначить наказание. Все пропущенные занятия ты должен отработать. Аллен резко остановился и развернулся к Блэку, тот недовольно окинул его взглядом. — Я тебе напоминаю, что на время учебных занятий ты обязан носить школьную форму и знаки отличия факультета. Коуэл скривил лицо и закатил глаза. — Что-то ещё, уважаемый мистер Блэк, староста, сэр? — он уже было развернулся и планировал дойти до спальни, как на плечо легла ладонь. — Аллен… — Люкорис заговорил тихо, практически шёпотом, обошёл его так, чтобы разговаривать с лицом, а не с затылком, — скажи мне, что с Регулусом? — С чего ты взял, что я знаю, куда делся твой брат? — Ты знаешь, почему я думаю, что ты должен знать. — Не имею и малейшего представления. Люкорис устал от этой игры. Его лицо уже не было мягким, располагающим, оно выдало злость. — Скажи, что ты с ним сделал? Он жив? Скажи, что он жив, и я постараюсь уладить проблемы с твоими наказаниями. Аллен тяжело вздохнул, потёр переносицу и кивнул. — Я честно не знаю, где Регулус. Но я тебе клянусь — он в порядке.