Уроки утопления

23 декабря.

Как можно было всё просрать? Воспоминания о дне рождения отвесили очередную крепкую оплеуху по лицу. К чему это всё было? Почему нельзя просто по-нормальному? По-человечески. Сейчас, смотря на эти события с расстояния тридцати трёх дней, всё казалось до банальности смешным. Аллен хотел его поздравить, хотел, чтобы они собрались, иначе бы не прикладывал столько усилий, ведь точно знал, что без Анны Себастьян бы не стал праздновать их день рождения, он приготовил подарок и даже вышел следом на улицу. Что ещё было нужно? Потянулся за поцелуем — это точно было оно, а не что-то иное, глупо отрицать. Так нужно было его поцеловать, притянуть к себе, когда он отвернулся и припечататься губами к нему уже наконец. Он же этого хотел, да? Аллен просто запутался. Но, если хотел, почему всё время убегал, отворачивался, уходил и практически никогда не смотрел в глаза? Последние месяца два превратились в ад — Коуэл совсем сбрендил, постоянно пропадал на вылазках, о которых Себастьян слышал из третьих уст. Почему друг не рассказывал всего о своих приключениях, сложно было понять, и от этого становилось совсем паршиво. Слухи приписывали ему полчища побеждённых пауков и топероек, стычки с Пепламбами, знакомство с кентаврами, поиски гоблинского шлема, спасение серебряного единорога и даже вызволение дракона с подпольного ринга браконьеров. В душе Себастьян бы не удивился, если во время очередного посещения Трёх мётел в репертуаре барда проскользнула бы баллада о подвигах юного слизеринца. Нельзя было сказать наверняка, чему из этой болтовни можно верить. Но стоило Коуэлу не появиться в общежитии на ночь, как о сне можно было забыть, а утром, или к обеду, стоило ему объявиться — потрёпанному, грязному и с парой новых травм в придачу, приходилось вытягивать из него правду, которой тот делился неохотно. Сердце выворачивало каждый вечер от мыслей, вернётся ли его мальчик на ночь, и, когда он не возвращался, мысли сменялись на более мрачные — не станет ли этот поход последним. Из головы не выходил треклятый сон — что, если Аллену суждено умереть? Что, если очередные руины, пещеры или лагеря браконьеров станут последними? И в один день он просто не вернётся. Пропадёт, исчезнет, а он и знать не будет, в каком подземелье тлеют его милые тонкие кости. Возможно, когда-то археологи обнаружат останки неизвестного студента Хогвартса, но Себастьян уже не узнает об этом, потому что его мощи уже будут покоиться на каком-нибудь болоте неподалёку, обглоданные дикими собаками. От таких мыслей пробирало всё нутро, глаза начинало щипать — ну нельзя умирать молодым, это неправильно, этого просто не бывает. За эти мучительные дни в голову не раз приходила идея заключить непреложный обет или дать клятву на крови. Что именно должен пообещать Аллен — Себастьян не знал. Никогда не умирать? Не ввязываться в неприятности? Не совать носа за пределы Хогвартса? Полная чушь. И как бы Сэллоу не пытался хотя бы без обетов и клятв увязаться в очередной поход — чаще всего его герой отказывался. А стоило Себастьяну узнать, что ненаглядного сопровождала малышка Поппи или Натсай Онай, его пробирали противоречивые чувства — с одной стороны облегчение, что Аллен хоть под каким-то присмотром и благодарность к девушкам, с другой — полное негодование, неужели Коуэл считал, что Добринг справится лучше, чем он? Конечно, Аллен — сильный волшебник, наверное, самый могущественный из всех, кого Себастьян видел. Но, сука, не бессмертный, не каменный, а из кожи, на которой остаются синяки и шрамы, из мышц и связок, которые могут порваться, из костей, которые так легко ломаются, и крови, которую Сэллоу уже видел на нём и не раз. Разумеется, он никогда бы не признался ему в своих переживаниях и переваривал их глубоко внутри, демонстрируя тревогу поступками, а не словами, эти мысли никогда не услышат чьи-то уши, и они не коснутся бумаги, но они и без того не покидали голову, не давали спать. Единственное, что Себастьян мог делать — помогать ему закрывать долги по учёбе, прикрывать перед преподавателями в дни отсутствия, а в редкие вечера, когда он оставался в замке — заваливать исследованиями запретной магической литературы и не давать пересечься с вечно чего-то просящими студентами, лишь бы он опять не сбежал невесть куда. Роль курочки-наседки не была в новинку. Себастьян всю жизнь присматривал за не менее отбитой на голову, но от этого только более любимой сестрой. Один раз недосмотрел — и вот чем закончилось, повторить свой трагичный опыт не хотелось совсем. От этого было горько и смешно одновременно, ведь Аллен был глубоко уверен, что это он носится с ним как с ребёнком. Как бы не так. Но, если его мальчику нравится так думать — пусть. Ирония всей этой ситуации заключалась в том, что чем Себастьян больше делал, чем больше заботился — тем Аллен больше отдалялся, а Себастьян, Себастьян только больше тонул в этом. Завоевать его внимание хоть каким-то способом стало просто делом принципа. И даже если этот способ вывести на эмоции и получить в лицо — пусть так. Очередная затяжка обожгла горло уже осточертевшим горьким дымом. Наверное, если Оминис сюда спустится — будет вне себя от ярости из-за запаха. Это не важно. Важно, как им снять проклятие с Анны. Может, им поможет Рождественская магия? Уповать остаётся на чудо или на случайность, ибо никаких подвластных волшебникам способов они так и не нашли. Важно, где сейчас Аллен и что же с ним происходило эти недели. Это было даже удивительно, как можно было так скучать по человеку, которого видишь практически каждый день? Себастьян не знал как, но скучал. Взгляд невольно скользнул по омуту памяти. Если бы Сэллоу только мог вытянуть из его светлой упёртой головы воспоминания за это время, что бы он там мог увидеть?

***

3 ноября.

Настроения принимать активное участие в очередных играх от профессора Ронена не было совсем. Поэтому Аллен забурился в самый тёмный угол кабинета, подальше от глаз, наблюдал за происходящим и слушал вполуха. Вместо записей лекции его карандаш чёркал в блокноте очередной портрет Себастьяна. Аллен редко видел его со спины вполоборота, так как чаще он сам сидел впереди или сбоку. Поэтому он решил воспользоваться возможностью и запечатлеть такой ракурс: взъерошенный затылок с отросшими волосами, крепкую шею, линию челюсти, едва читаемый профиль, узнаваемый скорее по высоким скулам и веснушкам. Рисовать Себастьяна стало вредной привычкой, нивелирующей ещё более вредную зависимость. Такая сублимация стала своего рода пилюлей от желания приблизиться и прикоснуться, пилюлей, разумеется, горькой, зато действенной. Касаться подушечками пальцев бороздок на бумаге, оставленных нажимом карандаша, касаться линий, собирающихся в знакомые черты — почти так же приятно, как и тактильный контакт с его тёплой, немного обветренной кожей. А главное — это безопаснее, чем настоящие прикосновения, потому что Аллен искренне сомневался, что его ограничители не сорвёт опять от малейшего касания. Кому-то такой способ самоудовлетворения показался бы сомнительным, но Аллену он был по вкусу, ведь у них не может быть как у всех. Недовольный взгляд профессора Ронена в сторону излишне творческого слизеринца не то, чтобы намекнул, скорее прокричал, что Аллен слишком уж громко чёркает карандашом и подозрительно ёрзает. Этот взгляд подхватили и ученики, на него обернулись, когда он с сильным грохотом накрыл блокнот учебником и начал судорожно листать страницы, в поисках нужного параграфа. Пришлось оторваться от книги и обратиться к доске, чтобы прочитать тему занятия, и, стоило поднять взгляд, как его глаза встретились с другими, цвета крепкого чая сорта Эрл Грей, с другими — с веснушками на веках, с тёмными густыми ресницами. Стук. Сердце колотилось где-то в кадыке, пришлось проглотить ком в горле, чтобы избавить от этого чувства. Но беснующийся орган сделал свою работу — разогнал кровь как следует, окрасил щёки в алый. Себастьян смотрел на него с долей тревоги, но стоило их глазам пересечься, как его лицо смягчилось, он улыбнулся, но не как нормальные люди, а уголками глаз. Он приподнялся и развернулся, его рука скользнула по страницам учебника непутёвого приятеля, отыскивая необходимый абзац. Себастьян прищурился и пробежался пальцем по строкам, должно быть, читать вверх тормашками было не очень удобно, но в итоге ему удалось указать на нужный отрывок. — Не благодари, — низкий бархатистый шёпот, смягчённый лёгкой улыбкой, способный долететь только до одних ушей в этой аудитории, осел на коже тёплой испариной, мелкими искрами, разлился тёплым молоком по венам. Себастьян ещё раз мазнул взглядом по смущенному лицу, ухмыльнулся уголком губ и вернулся к своему конспекту. Аллен ясно понял — одними зарисовками он сегодня не обойдётся. Он постарался отвлечься на записи, конспектирование параграфа, сосредоточиться на речи профессора. Но, стоило перевернуть страницу, как попытки вернуться в учёбу исчерпали себя. Записка.

«Ты даже не можешь представить, о чем я думаю, глядя на тебя»

Пальцы задрожали, свернули обрывок бумаги и спрятали его в карман мантии. Взгляд машинально обратился к Себастьяну, упёрся в затылок, но тот и не шелохнулся. Аллен потянулся за посланием опять, изучив его внимательнее на этот раз — никаких отличий: та же бумага и чернила, тот же почерк. Это уже меньше походило на шутку. Это начинало пугать, заставляло волноваться, заставляло смущаться и умолять, чтобы звёзды сошлись и записки были от нужного адресанта. Аллен внимательно изучил аудиторию — ничего подозрительного, все вели себя как обычно. Тогда он поискал прытко-пишущее перо у кого-то из учеников. Взгляд дотошно всматривался кто, как и чем пишет, зачарованное перо было обнаружено у двух человек: у Астории Стрёкотт с Рейвенкло, которая, конечно, могла захотеть отомстить за проигрыш в дуэли в турнире «Скрещённых палочек», но такая перспектива казалась маловероятной и не очень интересной, и у… Оминиса Мракса. Аллен знал, что у друга есть такое перо, но понимание того, что этот канцелярский атрибут не так распространён среди учеников, как он думал, пробежало мурашками по всей коже. Зачарованное перо сойки, приметное по голубым полоскам, само записывало конспект вслед за речью преподавателя, таким же идеальным каллиграфическим почерком, как в записке. Это не может быть Оминис, это точно не он.

8 ноября.

Понурое, отёкшее и безжизненное лицо Патриции не оставляло выбора — Аллен обязан остаться с девушкой в вечер воскресенья и как-то скрасить её досуг. Пришлось отложить свои планы по выслеживанию шайки Пепламб в Запретном лесу и перенести поход с Себастьяном в Запретную секцию. Состояние подруги после той сцены в Главном зале ухудшалось с каждым днём, вспышка эмоций переросла в отстранённость и вылилась в отчаянье. Её тонкие пальцы отвинтили крышку серебряной фляжки, плеснули огневиски в чай и сделала глоток. Аллен изучил шахматную доску перед ними — он играл чёрными, Паркинсон — белыми. Несмотря на плачевное состояние, девушка умудрялась виртуозно просчитывать каждый его ход. — Пешка на G5, — зачарованная фигура переместилась на нужную клетку. — Пешка на E4, — Патриция спокойно открыла диагональ слону и ферзю. — И ты представляешь, что он мне говорит? «Я не могу пойти с тобою сегодня вечером, Патриция». Ему было совершенно плевать, что я осталась одна, Имельда погружена в свои отношения, а с Оминисом находиться рядом мне физически невыносимо. Я пыталась ему объяснить, что он нужен мне как друг, что мне страшно, знаешь, что он сказал? Что жизнь — это не фабрика по исполнению желаний, — она отпила ещё своего волшебного чая, приправленного алкоголем, проглотила подступающие слёзы. —Если честно, я не ожидал такого от Грегори. Он показался мне славным парнем. Сложным, конечно, но славным, — Аллен жестом попросил у Патриции кружку и тоже немного выпил, ощутил, как нагревается горло и расслабляются мышцы и сделал ход, — Конь на F6, — сказал Аллен, развивая фигуру. — Ферзь на H5, — Патриция даже не подняла глаз: быстрый, хлёсткий ход — намёк на мат на H7 и давление на F7. Аллен выпрямил спину, делая вид, что всё под контролем. — Пешка на B6, — осторожно прикрыл фланг. — Он сложный, — продолжила Патриция, будто между делом. — Но в этом и был интерес. Совсем не хаффлпаффец: как белый стих — несвязный, но поэтичный. Слон на C4, — она вдохнула тяжело и прикрыла глаза, — Единственное, что я никак не пойму — к чему были все эти слова, про любовь, про то, что ему хорошо с нами, про идеальный пазл? Самое смешное то, что потом мне пришлось жаловаться Оминису на то, какой Грегори мудила. Мы расстались, но мы же всё равно друзья, верно? Аллен поджал губы. — Пешка на D5, — рванул в центр. Патриция лишь кивнула, не меняя тона: — Не зря говорят, что в центре — правда. Пальцы Аллена уже было потянулись к пешке, но он одёрнул руку, вспомнил, что фигуры зачарованные. — Пешка на H6. И, знаешь, я искренне рад, что вы с Оминисом всё ещё поддерживаете друг друга. Может быть, всё наладится? Патриция печально опустила взгляд и надула губы. От игры и разговора их отвлекли звонкие шаги из женского общежития. Имельда, завидев знакомых за доской, не преминула подойти и оценить ситуацию. Её рука собственнически легла на плечи Патриции, и она довольно процедила: — Неплохо! Поставишь ему мат следующим ходом, но будь аккуратнее, не зли его, я слышала, твой «куколкин» балуется непростительными. Патриция вздрогнула и обернулась, вопросительно уставившись на подругу. — Не кричи так, — прошептала одними губами, — это просто слухи, Аллен бы никогда… — Имельда, а я слышал, что у Люкориса стоит только тогда, когда за процессом наблюдает его брат. Так вот куда ты пропала на всю неделю, поэтому не поддержала подругу? Совпали расписания наконец, — Коуэл отчеканил холодно, цокнул языком и метнул в соперницу испытующий взгляд, — больше верь слухам — и не такое узнаешь. Слизеринка поморщилась и что-то активно зашептала подруге на ухо. Патриция зажмурилась и замотала головой. Имельда лишь пожала плечами и удалилась. — Это правда, Аллен? — зелёные пытливые глаза Патриции уставились так пристально, будто могли забраться под кожу. — Патриция, всё не так просто, как может показаться на первый взгляд, — он протянул ей руку, ладонью вверх, в доверительном жесте. Она поджала губы и потянулась к нему, сжала кончики пальцев. Касание без слов — знак доверия. Патриция перевела взгляд на доску и негромко сказала: — Ферзь на F7. Мат. Белый ферзь мягко скользнул на F7, добивая позицию: король на Е8 был зажат, прикрытий не оставалось, отступать — некуда. Аллен замер, чувствуя, как что-то неприятно кольнуло в груди — поражение, хлёсткое, как её усмешка. Она сделала последний глоток из кружки и, криво улыбнувшись, заметила: — В шахматах всё проще, чем в жизни. Здесь хотя бы ясно, кто победил. Сердце кольнуло, но не от проигрыша. Аллен уже научился справляться с поражениями, тем более в данной ситуации его основной целью было составить компанию подруге и помочь отвлечься, с чем он справился неплохо. Она была права, в его жизни разыгрывалась другая партия. Куда больше его сейчас заботил небольшой фрагмент бумаги в кармане брюк, обжигающий бедро неизвестностью, напоминая о своём существовании. Новое послание, которое он нашёл в кармане мантии после обеда.

«Я смотрю на тебя, когда ты не видишь, так, как смотрят на произведения искусства»

14 ноября.

Наконец, удалось напасть на след группы Пепламб, третирующих жителей Верхнего Хогсмида. Аллен аккуратно лавировал на метле меж верхушек елей, высматривая ориентир в виде покосившегося старого дуба на вершине холма, когда его привлёк шум. Он доверился слуху и опустился ниже, между ветвей деревьев, разведывая ситуацию. Дезиллюминационное заклинание помогло максимально приблизиться к источнику шума — изрядно потрёпанному браконьеру, носящемуся по обрыву, в попытках схватить фестрала. Животное оттолкнулось копытами от земли и взлетело, в попытке спастись, когда волшебник выкрикнул: — Инканцерус! Волшебные путы стянули перепончатые крылья зверя, прижали их по бокам к скелетообразному телу и животное рухнуло на землю. Красная вспышка пронзила браконьера, заставив его заозираться по сторонам от неожиданной атаки в спину. Коуэл спрыгнул с метлы и сбросил заклинание невидимости. — Не хочешь продемонстрировать силу кому-то с волшебной палочкой, или ты только по животным? — Аллен откинул волосы с лица и встал на изготовку, специально провоцируя противника своим бездействием. Мужчина оскалился, обернулся, окинул юношу оценивающим взглядом и направил оружие в сторону слизеринца. — Поверь, малыш, для такого голубка у меня тоже кое-что найдётся. Депульсо! Аллен едва успел отразить заклинание при помощи Протего, волна энергии задела его, заставляя проехаться на пятках по сырой земле, впечатала в дерево. — Диффиндо! — слизеринец метнул режущее заклятие, но противник успел уклониться, чары полоснули его только по уху, — Левиоса! Десцендо. Браконьера подкинуло в воздух лёгким движением палочки и впечатало в землю с глухим стуком. Церемониться с ним долго цели не было, Аллен почувствовал, как закипают его вены, как щиплет в носу, он сосредоточился на Древней Магии, чтобы добить ублюдка одним ударом. Но не успел направить заклятие, как соперник поднялся с земли. — Экспеллиармус! — палочка вылетела из руки, магический поток прервался и Аллен почувствовал сильный толчок, не устоял на ногах и упал в куст, — А мальчонка-то с зубами оказался, хотя и сладкий, но ничего, я их тебе выбью — будет самый раз, — Коуэл попытался подняться и нащупать палочку, чтобы суметь обороняться. Тело пробирала крупная дрожь, ветки исцарапали кожу. Такого поворота он не ожидал, справлялся с врагами и посерьёзнее, не то, что с жалким браконьером, — Империо! Голову словно опустили в мутную мыльную воду. Она проникала внутрь. Затекла в уши, в нос, в рот, стекала в глотку, заполнила желудок и растеклась по венам. Тело не слушалось, не поддавалось, в глазах плыло, сфокусироваться стало практически невозможно. В кончиках пальцев приятно защипало, мышцы расслабились, кожу перестало саднить от ушибов и царапин. Голова закружилась, мысли ускользали одна за другой, в затылке раздавался глухой крик: сопротивляйсясопротивляйсясопротивляйся. Черепную коробку разрывали накатившая непрошеная эйфория и дикий гул, заставляющий бороться. — Вот видишь, какой ты теперь податливый, голубчик, — голос доносился лишь эхом, словно из-под толщи воды. Грубые руки развернули худощавое тело и с силой впечатали в дерево. Это конец. Сердце сжималось, вкручивалось, стучалось о рёбра, пытаясь заставить рассудок откликнуться. Тело не слушалось. Мозг не реагировал. Мантия сдёрнута с плеч рывком. Отправлена куда-то в кусты. Грязные руки нахально изучают юное тело, пальцы проминают мышцы, щупают, пробуют. Губы примкнули к уху, обдавая его тёплым, смердящим гнилью, дыханием, нежную кожу на сгибе шеи царапала отросшая щетина. — А ты такой симпатишный, смазливее моей помершей жёнки будешь, — ладони бесцеремонно сжали ягодницы сквозь брюки, одна рука скользнула между ног и надавила на промежность, — Дороти Уотерс, знаешь такую, а, Убийца Троллей? — брюки спущены одним рывком до коленей, не расстёгивая, царапая кожу на бёдрах. Безымянный с силой схватил правой рукой Аллена за волосы, оттянул, заставляя запрокинуть голову, пальцы второй засунул в рот, пропихивая до глотки. Действие Империуса подавило рвотный рефлекс, не то от механического давления, не то от вкуса почвы и запёкшейся крови на пальцах, — Думал я не знаю, кто ты, голубчик? Все местные бродяги уже в курсе. Это ты не знал, как звали мою жену, когда сворачивал ей шею, — он хрипло усмехнулся, — Слушай, не нервничай так, мы тут все люди простые, живём по человеческим принципам: око за око — убил мою жёнку, так расплачивайся задницей, кого ж мне теперь ебсти? — лязгнула пряжка ремня, и Аллен кожей почувствовал разгоряченный твёрдый орган, упирающийся в бедро. Он весь сжался, вцепился ногтями в кору дерева и завыл, за что получил грубый шлепок. К горлу приставили лезвие ржавого ножа, — Только дёрнись ещё раз, сука, и я тебя прирежу и не задумаюсь ни на секунду. А потом расскажу мужикам, как отодрал твой ещё тёплый труп. Так что будь послушным, милый, прогнись в спинке, будь хорошей шлюхой, иначе придётся быть мёртвой. Чёрный дым заполнил внутренности, он щипал, зудел, вопил. Кровь из носа стекла по губам, отдавая медным привкусом. Сознание прояснилось буквально на мгновение, прежде чем его залила чистейшая животная ярость. Дым забурлил в венах, вскипятил кровь, заставляя ее гореть. Тонкие бледные пальцы схватились за лезвие ножа, раскаляя его до предела, коптя кожу насильника. Он резко отпрянул, Аллен перехватил рукоятку, обернулся и всадил лезвие в глаз противнику точным ударом, до хруста костей. Крик. Крик разнёсся эхом, наверное, по всему лесу, спугнул птиц с верхушек деревьев и словно усилил ветер, разогнал туман. Тело под ногами билось в конвульсиях, истекало кровью, пальцы судорожно пытались вытащить кинжал из глазницы, но руки бессильно опали на землю. — Вы не заслуживаете другой смерти, — выплюнул Аллен, натягивая нижнее бельё и брюки. Он безразлично смотрел на труп, но тело пробивала крупная дрожь. Он одолел Империус. А если бы не одолел, то… О последствиях думать не хотелось. Хотелось скорее убраться отсюда и отмыться. Он схаркнул на землю оставшийся привкус почвы на языке и вытер лицо от крови платком. Быстро обшарив местность и вернув себе палочку и мантию, Аллен подошёл к раненому фестралу, лежащему неподалёку. Пальцы скользнули по окоченевшей тёмной коже. Животное скончалось, так и не дождавшись помощи. Это всё было напрасно. Сердце выкрутило, сжалось, стянуло от безысходности, от тотальной несправедливости. Он вернулся к трупу живодёра и хорошенько пнул его ногой, словно тому было какое-то дело до этого. Из кармана пиджака выкатилась волшебная палочка. И тут Аллена осенило. Вторая волшебная палочка. Ему нужно две. Одна — для учебы и повседневных дел, та — которую он получил у Оливандера. Вторая — для его личных нужд, которую можно будет замарать кровью и непростительными. Вот так просто. Коуэл подобрал свою находку, вытер платком и отправил в карман. Едва силился не опробовать её сейчас и не испепелить труп. Он был ему ещё нужен для небольшого послания. В несколько взмахов волшебной палочки Аллен создал красивый алтарь из камней под дубом, у которого его хотели взять силой, под которым он захоронил останки фестрала, наколдовал изящные икебаны из лаванды, пионов и лютиков и зачарованные непотухающие свечи. Ещё несколько движений — и окровавленный труп подвешен в петле, закреплённой на крепкой ветке. Манящими чарами притянул к себе нож из глазницы, кончиками пальцев собрал не засохшую кровь и вывел на булыжнике:

«Животные умирают — их кости покоятся с миром. Собакам же — собачья смерть».

20 ноября.

Сердце гулко ухает в груди, когда пальцы скользят по дверной ручке. Если знакомая дверь откроется — дороги назад не будет. Он делает вдох и выглядывает на улицу. Как и думал — Себастьян сидит на ступеньке, вздрагивает от скрипучего звука и неуверенно оборачивается. Их взгляды пересекаются и губы сами собой растягиваются в тёплой улыбке. На ум ничего не идёт кроме глупой шутки вместо приветствия, но, кажется, Сэллоу это забавляет, и он подхватывает этот игривый тон. Аллен присаживается рядом и не знает, как поздравить друга с днём рождения, словно язык проглотил. Но Себастьян немного развеивает неловкость — предлагает закурить. Никотин поступает в кровь, расслабляет, и это помогает заговорить о подарке. Дрожь в пальцах приходится перебарывать, чтобы попытаться скрыть волнение, доставая небольшую синюю коробочку. Решиться на такой шаг — вручить лучшему другу, его возлюбленному, его головной боли и главной неприятности, часы покойного отца, — полное сумасшествие. Но Аллену не пришло в голову ничего значимее, ничего более ёмкого, чтобы описать все свои чувства. — Аллен… — его голос подрагивает, звучит очень взволнованно, кажется, подарок попал ровно в цель, — это просто потрясающе, но не стоило… — Это часы моего отца, — не выдержал, перебил, обязан был сказать, чтобы он понял, — я подумал, что… — подумал, блять, что ты поймешь, что ты мне заменил отца и мать, и святого духа заменил, что ты моё грёбанное всё, — что они как нельзя лучше подойдут человеку, который так увлечён временем. Себастьян спрятал часы в нагрудный карман и придвинулся ближе. Аллена словно молнией прошибло. Крепкие руки обвили его плечи, очень осторожно притянули к себе, а чёртово сердце начало предательски колотиться, выдавая его с потрохами. Он не смог и шелохнуться, не обнял в ответ. Просто испугался, Сэллоу словно почувствовал это — отпустил. Закурил, наверное, смутился, сказал, что у него тоже кое-что есть и достал из сумки большую шляпную коробку чёрного цвета. Подарок? Как странно. — Себастьян, что это? — конечно, уже догадался, что это, но нельзя было не поинтересоваться. Пальцы скользнули по банту, пытаясь его развязать. — Мне было очень неловко, что я не поздравил тебя с днём рождения, поэтому… — Аллен поднял взгляд на собеседника — тот покраснел. Не показалось же, да? Покраснел, смутился, отвёл взгляд. Пальцы аккуратно сняли крышку, принялись разбирать подарки: чай, мармелад, чёртов идеальный свитер из потрясающе мягкого кашемира и… музыкальная пластинка. Квадрантная упаковка в круглой коробке. Губы растянулись в улыбке, и Себастьян её подхватил. — Я сам записал для тебя музыку, выбрал любимые композиции и записал, надеюсь, ты найдёшь где-нибудь граммофон и сможешь послушать, я… Сердце пропустило удар. Пластинка опустилась в коробку сама собой, подарок отодвинулся в сторону. Тело подалось вперёд, потянулось, словно манящими чарами. Взгляд скользнул по его плотной коже, покрасневшим щекам, усыпанным веснушками, по губам, с родинкой, совсем как у него. Захотелось попробовать его на вкус. Прикоснуться нежно-нежно, припечататься губами, запустить пальцы в волосы и прижаться поближе. Себастьян поднял глаза, такие чертовски чёрные сейчас, просящие, и Аллен испугался. Замер. Отстранился. Его словно холодной водой окатили. В голове стрельнули воспоминания о прошлой субботе, как его прижимали щекой к дубовой коре, как чужие грязные руки шарили по его телу, обворовывая, как с него сняли одежду, заставили сосать пальцы и чуть ли не отымели. Какая мерзость. Но… он бы никогда так не поступил, верно? Да, но, когда они поцеловались в последний раз — было чертовски больно. Себастьян опять пожалеет об этом, решит, что ошибся. А Аллен не вынесет ещё одного такого удара. Сближаться слишком опасно, неправильно. Озноб сковал мышцы. Пришлось натянуть улыбку, вздохнуть, постараться расслабиться, чтобы обернуться. — Извини, я…

22 ноября.

Огонь в жаровнях в Крипте приятно потрескивал, разливал по стенам приятный тёплый свет. Они стали проводить здесь больше времени. Себастьян горел идеей усовершенствования заклинаний и изучением проклятий, а Аллен просто не мог оторваться, наблюдая за тем, как сосредоточен друг, как он хмурит брови, облизывает кончик пальца, переворачивая страницы, как он болтает ногой, пока думает. Им пришлось чуть облагородить это место, благо, у Коуэла уже был опыт с Выручай-комнатой, о котором он предпочёл временно умолчать. Сейчас Себастьян делал за них обоих нумерологию, он действительно был удивительно хорош в цифрах, его матрицы и функции всегда выходили совершенно точными — комар носа не подточит. Аллен смог уговорить друга сделать домашнее задание в обмен на то, что он сумеет усилить запирающее заклятие, разработает их собственную формулу, известную только им двоим. Работа над заклинанием не шла, мысли постоянно терялись, когда взгляд падал на такой складный мягкий профиль, подсвеченный тёплым контурным светом от факела. Его кожа отливала бронзовым в таком освещении, казалась совсем горячей. И Аллен нервно заёрзал, уже совершенно жалея, что так и не решился поцеловать друга на день рождения. Себастьян резко обернулся и наверняка заметил, как он закусывал губу. Аллен сразу расслабил лицо и вопросительно посмотрел в ответ. — У меня закончилась тушь, у тебя нет с собой? Я забыл. — Да, минутку, — Аллен спрыгнул со стола и залез в сумку, чтобы поискать необходимую баночку. Он перерыл всё, наконец, нашёл её, вслед за искомой тушью из кармана выскользнула очередная записка. Четвёртая. Аллен замер, пробежался взглядом по уже знакомому почерку.

«Я даже не знаю, мне радоваться или огорчаться от того, что мы не можем видеть одни и те же сны»

Щёки начали гореть, и Сэллоу не оставил это без внимания. — Что это у тебя там? Любовные послания? — Он хитро улыбнулся, поднялся с пола, приблизился и заглянул в текст записки. Стоило ему прочитать, как он изменился в лице, помрачнел и вернулся к своему рабочему месту, — Слушай, уже поздно, у нас ещё есть пара дней, давай закончим завтра? Аллен едва кивнул, как Себастьян скидал учебники и пергаменты в сумку, ненароком прихватив чужие, и вылетел из Крипты. Что это, чёрт подери, было?

9 декабря.

Этот день точно отпечатается в памяти. Аллен это понял в тот момент, когда наложил Империус на близкого друга. Оминис сам разрешил, другого выхода просто не было, верно? Мракс просто не дал бы им покинуть катакомбы и забрать реликвию. Это проклятье стало спасением для Сэллоу — он получил то, зачем пришёл, стало оправданием для Оминиса — он не сам позволил друзьям уйти с предметом, пышущим тёмной магией, его просто принудили, и стало липкой грязью под рёбрами Коуэла — стыдный, мерзкий поступок — наложить Империус на близкого человека — от этого не отмыться. Стоило им приблизиться в Фелдкрофту и увидеть столбы чёрного дыма, как его полоснуло осознание — это карма, это ответ на все его проступки. Они неслись с Себастьяном в деревню сломя головы, чтобы увидеть, что на жителей напала банда гоблинов Ранрока. Под ногами хрустел первый снег, на него опадал чёрный пепел, пальцы, вымазанные в саже, скользнули по лицу, откидывая волосы с глаз. Сердце бешено колотилось в груди. В черепной коробке лишь одна мысль — это расплата, невинные люди умирают здесь по твоей вине, ты пролил слишком много крови и придётся пролить ещё. В носу защипало, вены всполохнули, Аллен выхватил браконьерскую палочку из кобуры и встал наизготовку. Себастьян прикрыл щитом мирных жителей и увёл их в сторону от резни, пока их спины закрывали умеющие сражаться волшебники. Внутри смерч, ураган, сносящий всё на своём пути, Аллен вступил в бой, забирая на себя с полдюжины гоблинов. Усиленые заклинания помогали ему подбрасывать в воздух по несколько врагов за раз и испепелять их Конфринго. Через пару минут вернулся запыхавшийся Себастьян, он встал по левую руку, прикрывая спину. Его присутствие придавало уверенности, заряжало, и Коуэл начал крушить нападавших с удвоенным рвением. Приятель обдал Аква Эрукто холм, на котором скрывались гоблины-арбалетчики, заморозил корку льда Глациусомс, сбивая противников с ног и заставляя скатиться вниз, и выкосил их мощным Диффиндо. Запрещённые заклинания использовать на виду у всех было дрянной затеей, но, воспользовавшись моментом, Аллен бросил в одного из наиболее сильных гоблинов Империус, чтобы он сражался против своих же сородичей. Фелдкрофт был практически отбит. Свежий белый снег пропитала гоблинская кровь. Раненые волшебники разбредались по своим домам. Слизеринцы проверяли округу на наличие выживших. — Себастьян! — девичий крик, хруст снега, быстрые шаги в их сторону. — Анна! — Себастьян обернулся к сестре, их разделял десяток ярдов, когда рядом с девушкой аппарировал гоблин. Аллен не успел среагировать, всё прлизошло на его глазах слишком быстро, буквально за мгновение. Гоблин замахивается своим мачете, за Анной бежит Соломон, Себастьян целится волшебной палочкой и кричит: — Империо! Гоблин замирает на месте, у Анны подкашиваются ноги, и она падает на снег. Враг прямо перед её лицом вспарывает себе живот, окропляя её кожу кровью и рушится замертво. Себастьян подбегает к сестре, помогает подняться, но она смотрит на него с испугом, отстраняется. — Не прикасайся к ней! — раздался басистый голос Соломона, — Ты позоришь имя нашей семьи, ещё раз я узнаю, чем ты занимаешься, и поверь, поцелуй с дементором тебе покажется сказочным сном! — И это говоришь мне ты? Оставивший собственных племянников без единого кната? — Себастьян, замолчи! — Анна поднялась при помощи дяди и оперлась о его плечо, — Просто уходи, пожалуйста. Аллен догнал друга. Всё внутри стянулось в тугой узел. Семь букв эхом разносились в голове — Империо. Наверное, самое грязное и жестокое из всех непростительных. Отупляющий контроль над чужим сознанием, безграничная власть, способная сломать чужую жизнь в неправильных руках. Себастьян обернулся к нему и посмотрел в глаза самым встревоженным и печальным взглядом, от которого ныло под рёбрами. — Я просто… хотел как лучше, — произнёс он на выдохе, уставившись в мыски своих ботинок. — Я знаю, Себастьян, я знаю, — Аллен потянулся к нему, чтобы обнять и успокоить, но друг отстранился, сделал шаг назад. — Не надо, я лучше пойду, пока не разочаровал кого-нибудь ещё своим присутствием. Встретимся в общежитии. Он ушёл. Не дождался ответа, не обернулся, просто ушёл куда-то вдоль заснеженной дороги, сгорбив плечи, шаркая ботинками. Аллен болезненно зажмурился. Внутри стало пусто.

16 декабря.

Пробираться на подпольную арену браконьеров с Поппи Добринг — было самой идиотской идеей в жизни Аллена Коуэла. Хотя девчонка дралась достаточно самоотверженно и бойко для своих размеров и детского облика, видимо, подогретая ненавистью к живодёрам, Аллен не мог при ней использовать весь арсенал своих заклинаний, приходилось довольствоваться набором для школьников под названием «Мастер заклятий дуэльного клуба для маленьких волшебников». Имея в рукаве козыри посерьёзнее Диффиндо, Конфринго и Экспеллиармуса, вроде Древней Магии и парочки непростительных, было до скрежета зубов обидно отбиваться от врагов снопами цветных искр. Возможно, Коуэл бы и сообразил заранее, в какие неприятности они тут могут влипнуть, если бы голова не была подчистую забита амурными делами и мыслями об адресанте его загадочных записок. В любом случае — дело сделано, назад пути нет, Поппи сюда притащил он, и теперь он отвечает за целостность хаффлпаффки ценой собственной шкуры. Достигнув амфитеатра, завидев количество тёмных волшебников на трибунах, горного тролля в доспехах на сцене и прикованного цепями израненного дракона, слизеринец принял решение — малышка Добринг дальше не идёт. — Поппи, — он зашептал ей вкрадчиво, практически на ухо, — послушай, тут слишком опасно. Я прошу тебя спрятаться в укромном месте, — кончик палочки указал на чуланную дверь, — сиди там и не высовывайся, пожалуйста, пока всё не стихнет. — Но, Аллен, я не могу оставить тебя… — Нет, я справлюсь, вляпывался и похуже, — наглая ложь, что-то похуже придумать сложно, но девочку нужно успокоить. Она неуверенно кивнула и отправилась в указанное место. Аллен проследил, как закрылась дверь, заменил палочку на браконьерскую и накинул на себя дезиллюминационное заклинание. Спустившись ниже, он скрылся за трибунами и прицепился в голову тролля. — Империо! — тёплая волна скользнула из темечка по позвоночнику, разлилась в руку и выплеснулась из кончика волшебной палочки. Юноша буквально физически ощутил, как тяжело заскрежетали шестерёнки в черепной коробке тролля. Такая тугодумная махина тяжело поддавалась контролю. Но мозг сдался и гигант принялся сносить дубинкой браконьеров и зрителей, выполняя добрую половину грязной работы. Слизеринец пробирался под трибунами, незаметно оглушая волшебников Петрификусом Тоталумом, пока ему в плечо не прилетел удар, он защитился Протего и резко обернулся — к нему приближался местный предводитель Пепламб в компании нескольких браконьеров в серебряных масках. — Кажется, в нашем погребе завелась крыса… — бандит смаковал фразу, загоняя юношу в угол. — Да здесь их целое гнездо. Депульсо! — враги разлетелись в стороны от мощной ударной волны, — Бомбарда! — заклинание обрушило деревянную конструкцию на магов. На шум сбежалась новая группировка, и Аллен ловко вскарабкался на трибуны по деревянным балкам, умело отражая атаки противников. Слизеринец чувствовал себя так, словно в его венах циркулирует Феликс Фелицис, точно не кровь. Его переполняла жидкая удача, будоражила, покрывала дымкой здравомыслие и раздавалась фейерверками в каждой клетке тела. Он отдался этому чувству, просто плыл в потоке магической энергии, ведомый скорее инстинктами, нежели логикой и стратегией. Аллен разослал проклятия Империуса по ближайшим браконьерам, чтобы они прикрывали его сзади. Он двигался удивительно ловко, точными уверенными движениями перескакивая между рядами трибун, сталкивая врагов между собой. Каждое его заклинание попадало точно в цель, мгновенно испепеляя противников Древней магией, те, кому везло меньше, умирали от кровопотери или болевого шока. Аллен почувствовал, что сила Империуса ослабла на тролле и прикрывающих его браконьерах. Пара секунд — и гигант замахнулся на него огромной дубинкой, как на надоедливую муху. Коуэл уклонился перекатом в бок, избежал прямого удара, но тролль обрушил конструкцию трибун, с лёгкостью проломил трухлявое дерево, уменьшая количество путей для отступления. Он сильно стукнулся о скамейку и отвлёкся буквально на секунду, когда в плечо прилетел Круциатус. Тело выломало, выкрутило, вывернуло, раздробило каждую кость. Голову словно сдавило чугунным прессом, в позвоночник проник стальной бур, просверливая хрящи насквозь, перемалывая костный мозг. Мышцы словно натянулись и порвались по волокнам. Каждую вену препарировали и вывернули наизнанку. Суставы скрутило, выдернуло, раздробило. Агония пронизала всё тело разом, заставляя биться в конвульсиях о деревянные балки. Серое вещество в черепной коробке закипало, и, кажется, из носа текла уже вовсе не кровь, а расплавленный мозг. Понадобилась толика контроля и капля удачи, чтобы во время очередного спазма правильно перераспределить вес и провалиться между скамьями под трибуны. Тело рухнуло на каменный пыльный пол с глухим стуком. Удар выбил воздух из лёгких и Аллен закашлялся, проклятье отпустило, и он смог оторвать затылок с земли, чтобы схаркнуть кровь. Дрожащие пальцы скользнули в поясную сумку, вызволили из неё небольшой бутылёк с тёмно-зелёной жидкостью. Притёртая пробка слабо поддавалась ослабшим рукам, и слизеринец, чертыхнувшись, откупорил зубами, залил в себя премерзкий усиленный Рябиновый отвар. Боль волнообразно отступила, стекла по всему телу вниз, достигла пяток и словно просочилась в землю. Он поднялся ловким прыжком и усмехнулся про себя тому, что его собственный Круциатус оказался детским лепетом, по сравнению с этим. Что же, это тоже своего рода опыт. Он не стал вытирать лицо от крови, лишь откинул промокшие, окропленные красным пряди, со лба. Наверное, в таком виде: разъярённый, бледный, окровавленный и по классике — весь в чёрном, он скорее напоминал внебрачного сына Владислава Цепеша, упоённого процессом насаживания недругов на кол, нежели доблестного спасителя лунтелят. Аллен звонко рассмеялся в голос от полной абсурдности ситуации. Его шаги эхом разносились по амфитеатру, когда он выходил в самый центр сцены. На него было направлено с полдюжины волшебных палочек, но маги не трогались с места, выжидали подходящего момента, даже десятифутовый верзила с дубиной будто опешил от уверенности противника. Коуэл бросил быстрый взгляд на прикованного дракона и мысленно заставил себя откинуть идею сесть на него верхом и просто выжечь здесь всё до тла — ему ещё нужно вернуться за Поппи и вывести животных. Но как было бы эффектно! Чёрные, практически демонические, глаза окинули взглядом немногочисленную публику, Аллен почувствовал, как кровь густеет, бурлит, дымится. Увидел бы её сейчас, готов поклясться, она была бы чёрного цвета. Желудок скрутило, откуда-то изнутри, из самой утробы он услышал глухой знакомый голос, нашёптывающий: «Убей, уничтожь всех, камня на камее не оставь здесь. Убийцы, насильники, воры и живодёры не заслуживают другой участи. Убей-убей-убей». Щелчок пальцами — Древняя магия испепелила тролля. — Что ты, блять, такое? — не выдержал один из браконьеров в маске и кинул в юношу какое-то невнятное заклятия. Аллен лениво уклонился. — Молчать! — он вскинул руку в сторону нерадивого и сжал в кулак — этого было достаточно, чтобы шея противника неестественно изогнулась и хрустнула, а его тело рухнуло на землю, как мешок картошки. Оставшиеся волшебники попятились. Что ты, блять, такое? Болезненное эхо разносилось в черепной коробке. Просто недолюбленный ребёнок. Аллен проглотил горчащий ком в горле и оскалился. — Вы знаете, — он прыснул вслух, срывая озадаченные взгляды, — я придумал шутку! — и его пробрал истерический, просто ненормальный смех, — Кто посмел бросить в меня Круциатус? Должно быть, браконьеры совсем охуели от такого представления. Четыре руки синхронно указали в сторону крепкого волшебника в красном камзоле, он инстинктивно защитился Протего и сделал несколько дрожащих шагов назад, какая жалость, что это бесполезно против непростительных. — Империо, — юноша произнёс одними губами, всё же, есть заклятия, которые не обязательно выкрикивать. Он приблизился, смакуя свой контроль над человеческой жизнью, отлевитировал к нему валяющийся на полу кинжал, — Отрезай от себя по куску, начни с ушей, не забудь снять скальп, кажется, так вы обращаетесь с животными? Пусть друзья посмотрят, покажи им, как надо. Безвольное тело принялось выполнять приказ, отрезая податливые хрящи ушной раковины, как шкурку с сала. Один из магов упал ниц и завыл, моля о спасении. Аллен тяжело вздохнул. — Знаете, я так ненавижу крыс… Кончики пальцев почернели, фаланги окутал густой, практически жидкий дым. Рука развернулась ладонью вверх, Аллен скользнул по ней взглядом, ловя новые, но словно до боли знакомые ощущения. Ноздри втянули запах газа. Рука взмыла вверх, и оставшихся в живых окутал такой же едкий чёрный дым, обугливая их кожу, коптя плоть. Аллен тряхнул кистью и посмотрел на неё опять — морок спал. По позвоночнику пробежались мурашки. Что-это-было? Он постарался отогнать от себя навязчивые мысли, медленно приблизился к раненному дракону. Глаза в глаза. Гордое уязвлённое животное изучало его, принюхивалось. Аллен убрал палочку в кобуру, поднял раскрытые ладони вверх, продолжая глядеть в узкие зрачки. Он склонил голову, сделал неглубокий реверанс, кланяясь, кротко поднял взгляд — могущественное животное закрыло глаза и опустило шею. Юноша воспринял это как разрешение приблизиться. Мелькнула мысль, что, возможно, у его души ещё есть шанс на спасение. Он подошёл ближе, коснулся самыми кончиками пальцев чешуи, достал палочку и отпер замок на серебряном массивном ошейнике. В два широких шага он отпрянул от высвобожденного зверя, дракон не заставил себя долго ждать, расправил крылья и взмыл в воздух, проломил сводчатый потолок и вырвался на свободу. Аллен почувствовал, как подкашиваются коленки. Все силы разом покинули тело. Он вяло побрёл за скрывающейся в чулане подругой, как чуткого слуха коснулся шорох. Слизеринец выхватил палочку, обернулся и кинул наугад: — Экспеллиармус! — за колоннами послышался грохот, и он пошёл на звук. Между ящиками пытался подняться высокий худощавый волшебник с длинными чёрными волосами в полумаске в виде черепа, его палочка валялась в паре футов. Сердце кольнуло от догадки, эта фигура показалась знакомой, — Инканцерус, — волшебные путы оплели плечи и ступни юноши, не давая двинуться с места. Он забрыкался и обернулся к нападавшему, замер, сжал губы в тонкую полоску, словно силясь промолчать. Аллен приблизился к нему и присел на корточки. Взгляд скользнул по точёной челюсти, впалым щекам, острому кончику носа и зелёным глазам. Пальцы коснулись серебряной маски, и волшебник протестующе заворчал головой, не давая её снять. Коуэл нетерпеливо схватил его за подбородок и сдернул маску с лица. Стук. Сердце билось где-то в желудке. — Регулус… — Аллен тяжело вздохнул. Это не стало большим сюрпризом. Догадка об этом мелькнула в его голове ещё на Самайне, когда младший Блэк не стал сознаваться, откуда у него браконьерская портупея. Сюрпризом стало скорее то, что он выжил. Лежащий был непривычно молчалив, просто смотрел, не отрывая взгляда, — И что ты мне предлагаешь с тобой делать? И он усмехнулся. Рассмеялся, сука. Смеяться в его положении было не лучшей идеей, но он смеялся. Губы растянулись в лукавой улыбке. — Просто убей меня, если можно — безболезненно и быстро, — он закрыл глаза и закусил губу, — и, прошу, не порти лицо, я всегда мечтал умереть молодым и красивым. Теперь уже смеялся Аллен. Боже, он ещё и язвит. — Отец знает? — Регулус отрицательно замотал головой, — Ладно, — Аллен поднялся и взмахнул волшебной палочкой, снимая волшебные путы, — Кажется, за мной был должок — ты свободен. Я не выдам тебя, и, что-то мне подсказывает, что ты тоже не захочешь рассказывать, что видел меня в лагере браконьеров. Блэк ловко поднялся, отряхнулся и забрал свою маску. — Признаюсь честно, я планировал потребовать свой долг обратно более пикантным способом, но, знаешь, моя спасённая жизнь — тоже неплохая расплата, — Регулус приманил метлу с помощью Акцио, быстро вышел в центр арены, намереваясь улететь, но что-то его остановило, он обернулся и, тихо чертыхнувшись, бросил метлу и сократил расстояние между ними несколькими широкими шагами. Аллен навёл на него волшебную палочку, предупреждая. А Регулус, Регулус упёрся в неё грудью, схватил его за лацканы пальто, притянул к себе и впечатался в губы крепким поцелуем. Аллен замер, оторопел, не смог и пошевелиться. Блэк облизал кончиком языка запёкшуюся кровь на губах и широко улыбнулся. — Спасибо! — он шумно выдохнул и отстранился, оставляя второго в полном недоумении, — Ты был просто неподражаем, я не знал, что мне делать: спасаться бегством или сначала передёрнуть! — он убежал в центр арены, схватил метлу и ловко на неё запрыгнул, — Как видишь, мне пришлось задержаться, — он крикнул напоследок и звонко рассмеялся, взмывая в воздух, улетая вслед за драконом. Что-это-черт-подери-было?!

***

23 декабря.

Чёрной фурией влетев в спальню, Аллен достал из-под кровати бесконечно-глубокую сумку с заклятием незримого расширения в комплекте. Он закидывал в неё вещи без разбора: обувь, книги, одежду, свитки, перо и чернила — всё скопом. Было не до порядка. Ладонь скользнула под подушку, достала блокнот — наполовину дневник, наполовину альбом для зарисовок. Он быстро пролистал страницы, полные воспоминаний за последние несколько месяцев, полные Себастьяна. Челюсть напряглась, сердце болезненно выкрутило, глаза защипало от подступающих слёз. Он уже было хотел швырнуть его вслед за всем остальным, но в голову пришла идея получше — Себастьян же так любит иронию, так почему бы не оставить своё самое сокровенное, самое уязвимое у него практически на виду. Палочка вырисовала в воздухе сложную руну, запечатывая блокнот усиленным заклинанием, над формулой которого они работали вместе. Только Сэллоу сможет его открыть — пусть смотрит, если захочет, узнает всё, прочитает, лишь руку протяни. Но что-то подсказывало, что он не посмотрит и не узнает, ведь он всегда с удивительной верностью себе умудрялся не замечать. Тонкая книжка отправилась на своё законное место — под подушку. На самом деле, даже если бы Коуэл поставил дневник на тумбу своей головной боли — всё равно умудрился бы не обратить внимания. В этом весь Себастьян — считать время с точностью до секунд, знать наизусть созвездия и помнить количество родинок на лице, но не видеть эмоций. Хотя, глупо было его в этом обвинять, ведь Аллен и сам страдал таким же недугом. Он суетливо оглядывал комнату, проверяя, всё ли забрал. Нога нервно отстукивала по полу в ритме сумасшедшего, совершенно дурного сердца. А если нужно будет вернуться? Значит, нужно оставить повод, а лучше парочку. Из бедлама сумки при небольшой помощи Акцио были вызволены ботинки и одна несчастная рубашка, резко поднявшиеся в иерархии с заурядных предметов гардероба до надёжных якорей в прошлую жизнь. Рубашку — подальше в шкаф, ботинки — под кровать, мол, забыл случайно, не заметил, но они ему станут жизненно необходимы и просто безотлагательно, если того потребует ситуация. Пальцы вторили ноге в нервном тике. Сердце ныло, выкручивало, зудело. Хотел же уйти, спешил, зачем теперь стоит здесь, ищет поводы вернуться если что? Глаза зажмурились, зажмурились до боли. Позвоночник лизнуло предчувствие холодным мокрым языком. В коридоре шаги. Может, Себастьян? Аллен весь превратился в слух, сосредоточился: похожа ли походка на его? Шаги как шаги — чьи угодно. Но лучше бы Себастьяна. Лучше бы он сейчас зашёл, увидел его растерянного и нервозного с чемоданом в руках и просто, блять, обнял. Обнял так крепко, чтобы можно было почувствовать, как поднимается его грудная клетка от дыхания, чтобы почувствовать, как бьётся сердце. Обнял и прошептал в самое ухо своим блядским гипнотическим шёпотом: «Не уходи». Два слова — и всё. И он бы не ушёл, ведь в глубине души и не хотел. Просто хотел… привлечь внимание, что ли? Чтобы всё просто стало хорошо. Просто так. По щелчку пальцев исправилось. Неопознанные шаги остановились. Стук. Сердце стукнуло в пятках. Дверь открылась. Но не эта — напротив по коридору. Никакой магии не произошло и не произойдёт. Пусто. Он достиг выхода из спальни в один широкий шаг и с силой стукнул кулаком в стену. Нет. Это всё неправильно. Не выдержал, развернулся, подошёл к кровати своего проклятья и наклонился к пустой прохладной подушке. Вдохнул, втянул запах его волос, так глубоко, как того могли позволить лёгкие. Чтобы этот до одури знакомый аромат заполнил изнутри. Полностью. Волосы Себастьяна пахли молоком и ладаном. Какое странное сочетание. Как и его обладатель. Этот запах щипал в носу, щипал в глазах, щипал под рёбрами. Аллен резко оторвался от наволочки, пока на неё не упала слеза, которая могла бы выдать его преступление. Он ушёл.