Уроки утопления

26 декабря.

Лучший рождественский подарок для семьи. Так Себастьян Сэллоу назвал свою решимость по пробуждению после бурной ночи со студенткой Рейвенкло. Наконец он смог отпустить свои уродливые неправильные чувства, хоть на какое-то время задушить свою вечно ноющую боль. Ему не нужен Аллен Коуэл, чтобы спасти Анну. Он сделает это сам, он всегда со всем справлялся сам. Он так боялся ошибиться всё это время, искал более безопасные способы, выводил новые дурацкие формулы, надеялся отмотать время вспять при помощи треклятого маховика времени, часами штудировал древние фолианты по проклятьям. Но этим утром он смог признаться себе, что просто тянул время, надеялся на ясноликого всесильного спасителя, который снизойдёт до него, одарит всеобъемлющей благодатью и исцелением. Спасай себя, Себастьян, сам.

3 часа 53 минуты после полудня.

— Что ты творишь, Себастьян?! — разъяренный Соломон рычит от ярости, окруженный полчищем инферналов. Своды катакомб под Фелдкрофтом сотрясают взрывы мощнейших поджигающих заклинаний. Старик, хоть и давно отошёл от дел мракоборцев, всё еще оставался могущественным волшебником, способным сдержать натиск врагов. — В кои-то веки я всё делаю правильно! Скоро весь этот ад закончится, просто подождите… Голос Себастьяна срывается на непривычно высокие ноты от подступающего предчувствия победы. По венам кипяток, кости облизывает стрекочущее чувство ужаса. Всё или ничего. Глаза в глаза. Себастьян смотрит в лицо, отражающее его в точности, как две капли воды. Такое похожее, но изнеможенное и высушенное чудовищным проклятьем. Анна дрожит от страха, делает неуверенный шаг навстречу, в её карих радужках бликует распространяющееся повсюду пламя. Пальцы Себастьяна подрагивают, аккуратно удерживая на самых кончиках хрупкую реликвию. Он мысленно шепчет: «Давай же!» Сестра будто слышит его и без слов, в её взгляде мелькает решительность, она поднимает руку, протягивает её к артефакту. Стук. Сердце бьётся в черепной коробке. Одна доля секунды и подушечки её пальцев касаются острой вершины пирамиды. Филигранно заточенная кость пронзает тонкую кожу. Капля крови неторопливыми дорожками разбегается по граням тёмной реликвии. Вспышка. Волны синего света разрастаются, заполняют всё пространство, сначала ослепляют, а затем отбрасывают их по углам гробницы. Сильный удар. Треск костей. В ушах гул, словно голову погрузили в мутную бурлящую воду. Себастьян с усилием открывает глаза, пытается сфокусироваться, найти сестру. — Анна… — его собственный голос доносится откуда-то издалека. Оглушённый, он пытается подняться, проморгаться и наконец видит её — её прежнюю. Она совершенно точно цела, поднимается, отряхивается и летит к нему навстречу, сжимает в объятиях, до хруста в рёбрах. — Себастьян! — её голос вновь звонок, как весенний журчащий ручей, по горящим щекам бегут тёплые слёзы. Слёзы счастья на этот раз, — Себастьян, ты не представляешь, что я чувствую… Словно до этого меня сжимали металлические тиски, придавливала каменная плита и каждый вздох во мне отдавал сдавленной, выкручивающей болью. А сейчас… Сейчас я словно могу дышать полной грудью! Словно моя кровь вновь окрасилась в алый цвет. Я буквально чувствую, как оживаю! Я не знаю, как и благодарить тебя, Себастьян… Бурлящая жизнь, вернувшаяся к родной сестре, словно коснулась и самого Себастьяна. Никаких больше благодарностей ему и не требуется. Долгожданное, совсем безнадёжное счастье захлёстывает его полностью, слов не находится, он лишь прижимает сестру к себе еще ближе, нежно целует её пыльные волосы. Соломон оседает на землю: — Я просто не могу поверить! Анна, Себастьян… — он смотрит на них, не находя в себе сил договорить, содрогается от подступающих слёз. — Ну что ты, дядюшка! — Аня отлепляется от любимого брата и изящной ланью скользит к сокрушающемуся мужчине, садится рядом с ним на колени и нежно обнимает за шею, — Пожалуйста, не плачь, теперь у нас всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Слова сестры отрезвляющим звоном разносятся в ушах. Только сейчас Себастьян чувствует внутри полный штиль. Только сейчас Себастьян видит, что огонь потух, все восставшие мертвецы обратились в прах, чувствует, что в воздухе пахнет, как после грозы. Он медленным шагом приближается к ним и аккуратно присаживается рядом, лишь секунда промедления, и его руки обхватывают родных в объятия. Всё будет хорошо. Их семья теперь вместе. Пара минут, и пришлось прочистить горло, чтобы заговорить первым: — Отправляетесь домой, Анна, приводи себя в порядок и собирай вещи, я прямо сейчас отправляюсь в Хогвартс оповестить декана, что ты приступишь к учёбе сразу после зимних каникул, мы отпразднуем твоё исцеление с друзьями, как только ты вернёшься, ты не представляешь, как обрадуется Оминис, он не поверит мне на слово…

4 часа 47 минут после полудня.

Губы Себастьяна готовы треснуть от неудержимой улыбки, а сердце — выпрыгнуть из груди. Неужели он правда смог? Это оказалось так просто, даже слишком… Гнусная червоточина сомнения засвербела в районе поясницы. Нет, это бред, нужно просто принять то, что он и правда справился со всем самостоятельно. Не всё в его жизни обязательно должно быть сложно. Юноша так быстро несётся по лестницам, что чуть не врезается в бегущего на встречу Мракса. Голос сковала одышка, но Себастьян выпалил, резко остановившись, хватая друга за плечи: — Оминис, ты не поверишь, что только что произошло! Я… Мраморное лицо напротив ни толики энтузиазма не разделило. Кажется, Мракс его вовсе не слышал. Себастьян осёкся, уловив эфемерную немую скорбь на безэмоциональном, пустом лице. Всё та же червоточина продолжала проклёвывать внутренности, на этот раз — сердце. Стук. Застучало в висках. — Оминис, что с тобой? Что-то случилось? — Аллен…

***

8 часов 25 минут до полудня.

Лёгкие готовы схлопнуться от одышки, руки дрожат, кости ломит. Аллен мысленно благодарит себя за гениальную мысль — подобрать палочку браконьера, чтобы не пренебрегать непростительными, в сложившихся обстоятельствах скорее было бы непростительно ими не воспользоваться. Идея отправиться в одиночестве зачищать аванпосты гоблинов у перевала на побережье Пойдсира поначалу показалась легкой разрядкой, глотком свежего воздуха, который поможет проветрить голову, разложить мысли по полочкам и прийти в себя, в итоге же она вылилась в тяжелое испытание реакции, воли и физической выносливости. Весьма самонадеянно было толком не подготовиться и не оценить силы противника. Сейчас, ставя крест на жизни последнего приспешника Ранрока в этом регионе, когда появилась минута отдышаться и залпом выпить рябиновый отвар, мысли и правда очистились Светает. Колючий декабрьский ветер морозит кожу. Юноша бросает последний взгляд на залитую кровью пещеру на перевале, убирает палочку в кобуру и ловко запрыгивает на метлу. Его дрожащее от усталости и перенапряжения тело молниеносно взмывает вверх, подальше от этого проклятого места. Мысли черными нитями цепней прогрызают мозг, просачиваются глубже. Первое, что мелькнуло в сознании — что он здесь искал? Глупый необдуманный шаг, совсем ему не свойственный, но их становится всё больше и больше с каждым с днём, с момента знакомства с Себастьяном. Что он хотел доказать? Пойти на смерть, либо самому себе сказать, что не трус? Какая глупость. Смерти он не боялся никогда, не страшился драк, ранений и увечий. Физическая боль была чем-то давно знакомым настолько, что практически родным. Другое дело — страх эмоций, чувств, мыслей. Насколько же нужно бояться опять пострадать от любви, чтобы не открыться, сбежать, отправиться вновь проливать кровь и рисковать собственной жизнью? Пустая попытка бегства. От кого он бежал, Аллен не знал — не то от Себастьяна, не то от самого себя. Просто струсил. Сейчас, пролетая на огромной скорости над кронами деревьев, вдыхая обжигающе холодный воздух и улавливая боковым зрением величественные горные пейзажи всё стало ясно, как день — Себастьян любит его, но боится признаться даже самому себе. Поэтому ведет себя, как раненный загнанный зверь, то атакует, то защищается, скулит в углу, зализывая раны. То преследует, как пастушья собака, то подначивает, унижает, то… Становится самим собой что ли? Чутким, нежным, эмоциональным. Разве сам Аллен не выглядел так же со стороны? От мыслей о том, насколько они стали похожи, передернуло. Мы становимся похожими на тех, кого любим. В этот момент Коуэлу стало стыдно за себя. Как можно было быть таким слепым? Если бы Себастьян не хотел, он бы не целовал, не поздравлял бы с днем рождения и уж точно не надевал его нарочно забытую рубашку. Они просто играют в одну и ту же игру — салочки с завязанными глазами. Разве нельзя было быть чуточку умнее, мягче, вместо того, чтобы рушить все мосты? Просто поддаться его запутанной стратегии, плыть по течению и ждать, когда пазл в его голове наконец сложится. Костяшки краснеют на морозе, обветренную кожу жжет ветер, пальцы крепче сжимают древко метлы, врезаются в неё до боли. Стыдно-стыдно-стыдно за свою глупость и трусость. Ну почему нельзя просто жить? Быть юным, радоваться времени, проведённому с друзьями, наслаждаться присутствием любимого человека рядом. Как все. Аллен рассмеялся в голос своим мыслям. Любимый человек. Это до одури смешно и глупо. Он любил Себастьяна, любил за то, что он — это просто Он. Просто за всё, что в нем есть. Себастьян Сэллоу влюблял его в себя каждым взглядом, каждым поступком, каждой сраной улыбкой всё сильнее и сильнее. Он был первым другом, первой симпатией, первым поцелуем, первой ссорой. Эти странные чувства прорастают в нём, подобно дикому инжиру, пускающему свои корни все глубже и глубже в сердце, проникая в каждую клетку, просачиваются в душу и разум, и как же кощунственно было не сорвать их сочный плод и не насладиться его сладостью, упиться его соком. Ему буквально необходимо утолить эту всепоглощающую жажду. Погруженный в свои мысли, Аллен и не заметил, сколько миль уже пролетел. Окрестности Хогвартса встречают студента Слизерина уже породнившимся пейзажем. Приземляясь у поля для Квиддича, Аллен почувствовал, как приятная теплота разливается от сердца по всему телу. Пульсирует. Наполняет. Одни лишь только мысли о любви могут согреть его изнутри. На что же тогда способна настоящая любовь? Бояться больше нечего, нужно лишь поговорить с Себастьяном, наконец поставить точку в этой запутанной истории и начать новую. С чистого листа.

1 час 40 минут после полудня.

Надежда теплится где-то под ребрами, пульсирует, расцветает бутонами белого шиповника под кожей, кончики пальцев покалывает волнительное чувство предвкушения. Аллен лучезарно улыбается самому себе в зеркало, подстригая отросшие концы волос, улыбается, впервые искренне за последние несколько месяцев. Сначала привести себя в порядок, потом — наладить всё остальное. Он готов петь. Еще никогда он не был так уверен в своих чувствах, уверен в происходящем. Ещё вчера Себастьян хотел пригласить его на Святочный бал. Рождество уже прошло, но у них впереди ещё будет свой праздник. Нужно лишь спуститься в родные пенаты и поговорить через рот. Использовать свой данный природой орган для вербальных коммуникаций. Вот так просто, ведь так делают все нормальные люди? На его подбородке не заметишь ни единой щетинки, волосы идеально уложены воском. Тонкие пальцы ловко и юрко застегивают отглаженную рубашку под самый кадык. Зелёный пуловер, серые твидовые брюки, замшевые коричневые ботинки. Не слишком, но аккуратно и элегантно. В самый раз для такого важного дня. Аллен второпях прощается с Дееком, вскользь упоминая, что наверняка вернется вечером, чтобы забрать часть гардероба и учебники, ведь планирует вернуться в общежитие Слизерина, дабы избежать штрафных баллов от декана за не нахождение в комнате после отбоя. Очень наивная, глупая ложь, но не предупредить о своем очередном внеплановом переезде он просто не мог. Кажется, домовик и без того понял, что дела сердечные являются главной причиной переменчивого настроения его «мастера» — тут в шар хрустальный не гляди. Но ведь не говорить же всю правду? Коленные чашечки пробивает приятная волнительная дрожь, пока он стремительно спускается в подземелья. Неужели. Ну просто неужели вся эта запутанная, сложная, выстраданная эпопея закончится сегодня? Аллен молниеносно влетает в заветную комнату, толика разочарования трогает его душу, когда он обнаруживает её абсолютно пустой. Ведь он успел придумать себе, что всё пойдёт ровно по его плану, так, как он себе представлял. Не может такого быть, чтобы его ощущение в запястьях, словно по венам бежит вовсе не кровь, а Феликс Фелицис, не меньше, оказалось напрасным. Он успевает наскоро черкануть записку:

«Себастьян, нам нужно поговорить, я так хочу извиниться.

Аллен», —

Своим пресловуто-неровным почерком, зато живым, прежде чем на собственной прикроватной тумбе заметить конверт. Дрожащие пальцы наскоро распечатывают его, неаккуратно разрывая сургучную печать. Аллен аккуратно извлекает содержимое. Его встречают две печально известные родственные колдограммы, которые можно прозвать: «Уроки полового воспитания на персиках» и «О вреде чрезмерного употребления алкоголя». На обороте подпись: «С Рождеством, куколкин!» Подпись, выполненная идеальным каллиграфическим почерком. Почерком, до боли знакомым. Почерком, записки которым прожигали карман слизеринца уже больше месяца. Патриция! Это какая-то шутка…

2 часа 21 минута после полудня.

Аллен в бешенстве. Аллена кроет не пойми чем. Внутри вскипает стойкое ощущение того, что он главный герой какой-то шекспировской траго-комедии, и это всё какой-то неудачный розыгрыш. Проще было поверить в то, что это очередная глупая шутка Пивза, чем в то, что единственный человек, который его всегда слышал и слушал, который его всегда принимал таким, какой он есть, которого он поддерживал во время разрыва отношений, поступил с ним так. Он озлобленной фурией несётся по лестничным пролётам, осматривая все локации, популярные среди учеников. Никто не видел Патрицию ни в гостиной, ни в Астрономической башне, ни в Главном зале, ни во Дворе трансфигурации. Возможно, она уже умчалась домой на рождественские каникулы. Осталось единственное место, где был небольшой шанс найти слизеринку — библиотека. Без особой надежды, ведомый одним лишь адреналином, Аллен врывается в святилище образовательного учреждения. Его взгляд быстро мечется из угла в угол, не обнаруживает никого из заскучавших на продолжительных выходных учеников. И лишь чуткий слух улавливает тихое шуршание пера где-то на втором этаже. Быстро минуя винтовую лестницу, буквально в пару-тройку широких спешных шагов, он замечает её — виновницу сего торжества, жутко горчащего на корне языка желчью. Замерев у высоких книжных полок он наблюдает, как девушка что-то конспектирует прытко-пишущим пером, слишком узнаваемым по голубым полоскам. Это однозначно было оно — перо Оминиса Мракса. Аллен приближается к столу в пару слишком неуместно-решительных шагов, вызывая тем самым у девушки лишь недоумение на лице. Его рука резко, совершенно непринуждённо сжимает её челюсть, заставляя подняться, заставляя смотреть глаза в глаза. — Патриция! Что, Салазар подери, ты творишь?! — Аллен скорее рычит на неё, нежели говорит. Из ноздрей вот-вот повалит пар, так сильно он закипал внутри. — Аллен, я… — её зеленые проницательные глаза буквально впиваются в его зрачки, смотрят, без капли страха. Этот, казалось бы, непринуждённый вид, вызывает лишь большее смятение, — Я не хотела тебя как-то расстроить, — она протестующе завертела головой, — будь так любезен, убери руку от моего лица. И он убрал. Пришлось закрыть глаза и глубоко вдохнуть, чтобы сбавить накал. Сам не знал, чего так завёлся. Наверное, почувствовал себя уязвленным, раненным, загнанным в угол. Так чувствовал себя Себастьян? Аллен достаёт из кармана брюк последнюю, пятую по счёту записку, появившуюся в его кармане вчера после обеда, зачитывает вслух: — «Мне хотелось бы поцеловать каждый твой шрам, в надежде, что он больше не причинит тебе боли». Ты не расскажешь мне, что это, блять, такое? Девушка фыркнула в ответ и качнула головой, откидывая чёлку с лица. — Благими намерениями выслана дорога в ад. Я знала, что от вас, твердолобых баранов, я не получу никакой благодарности в замен. Лишь надеялась, что наконец вы услышите сами себя и сделаете что-то конструктивное, — она скрестила руки на груди, — ты себе даже не представляешь, как вы меня одолели своей вечной ментальной мастурбацией — «люблю, ненавижу, что же мне делать, это неправильно!» У меня голова взрывается! Из-за ваших постоянных самокопаний я не слышу даже собственные мысли. — Что, прости? — Аллен не на шутку опешил от таких заявлений. Патриция оперлась о стол, прикрыла глаза ладонью и потёрла их, либо обдумывая свои последующие слова, либо решаясь. — Я не должна об этом говорить, но раз уж такая ситуация… Аллен, об этом не знает никто, кроме Оминиса, и ты держи это в секрете, пожалуйста, — она взяла драматическую паузу, заставляя слушать её ещё внимательнее, — я очень сильный легилимент, этот дар у меня с детства, я буквально слышу мысли людей, не прикладывая к этому никаких усилий. С годами я научилась блокировать эту связь, отключать сознание от потоков чужих мыслей и не лезть ни к кому в головы. Но! От ваших завываний я никак не могу отключиться! И ты правда думаешь, что Оминис сам придумал это желание в «Правду или действие»? Конечно нет! Мы не раз пытались вас как-то подтолкнуть открыться друг другу, но всё без толку. — То есть, ты хочешь сказать, что слышишь всё, о чём я думаю? Даже сейчас? — глаза округлились до размера кната, на спине выступил холодный пот. За что стыдиться больше — Аллен не знал. За свои похотливые извращённые фантазии, за душевные метания, или же за… непростительные заклятия и покрытые до локтя руки кровью. Разряд страха пробежал от темечка по позвоночнику вниз. Девушка знала слишком много. Патриция же спрашивала его, правдивы ли слухи о том, что он не пренебрегает тёмной магией. Он конечно соврал. Но сейчас она ведь стоит здесь, говорит с ним искренне. Значит, опять принимает? — Тебе не о чем переживать, куколкин. Не накручивай себя так. Я не выдам ваши с Сэллоу тёмные секреты. Мне ни к чему сдавать друзей. Тем более, я ещё верю, что вами движут благие намерения, и вы достигните своей цели и спасёте Анну. Тем более, в окрестностях Хогвартса стало и правда безопаснее вашими усилиями. А потом, кто знает, может, я ещё спляшу на вашей свадьбе, — её губы тронула мягкая добрая улыбка, и Аллен был поражён, насколько мудрой и понимающей оказалась эта, казалось бы ветреная и безрассудная девушка, — о, и послушай, не в моих правилах такое говорить, но в этих строчках нет ни капли лжи, я просто записала самые трогательные на мой вкус мысли Себастьяна и подкинула тебе, на подумать. Аллен, он правда тебя любит, и ты совершенно прав, когда думаешь, что он запутался. Помоги ему. Стук. Сердце стучит наконец на своём привычном месте. В уголках глаз щиплет от подступающих слёз. Аллен приближается к девушке и аккуратно обнимает её за плечи, утыкаясь носом в плечо, шепчет ей куда-то в волосы: — Патриция, спасибо за эти слова, они были так нужны мне. Я совсем потерялся, мне нужна была какая-то отрезвляющая пощёчина, чтобы кто-то со стороны мне сказал, правильно ли я поступаю, — он тихонько усмехнулся своим мыслям, — как, должно быть, тебе было забавно слушать на Самайне, когда я рассказывал, как я хочу читать мысли других людей. — Да уж, такой дурашка… — она успокаивающе гладит его по спине, — ладно, беги на поиски своего поцелованного солнцем, или как ты там его называешь, — Патриция заливисто смеётся. Аллен улыбается в ответ, мысленно пытаясь перебороть заливающиеся краской щёки.

2 часа 43 минуты после полудня.

Физическое недомогание даёт о себе знать только сейчас. Бессонная ночь, изматывающая битва, многочисленные увечья, эмоциональные потрясения. Аллен ловит себя на мысли, что не ел уже более суток, о чём так своевременно и настойчиво напоминает острая боль в желудке. В надежде ухватить хотя бы кусок какого-нибудь заветренного пудинга, оставшегося с обеда, он отправляется в Главный зал. Обычно шумное, многолюдное помещение сейчас не отличалось своим привычным гулом голосов и многочисленностью разноцветных атрибутов факультетов. Редкие ученики, задержавшиеся в Хогвартсе на каникулы разбились группками, кто-то скучающе карябал эссе, кто-то поглощал оставшиеся на столе блюда, некоторые просто засиделись, чтобы потрещать с друзьями перед долгой разлукой. За родным столом из знакомых лиц Аллен замечает лишь Люкориса с Имельдой, и, к своему удивлению, Регулуса. Никакого Себастьяна. Трио что-то оживленно обсуждает, Рейес явно пытается их в чём-то убедить, активно жестикулируя, но братья в ответ лишь хохочут и отмахиваются. Юноша решает не вклиниваться в их оживлённую дискуссию и найти себе более уединённое место, хотя и ловит себя на мысли о том, что он искренне рад, что Регулус вернулся в школу в целости и сохранности, и даже, кажется, немного загорел. Аллен замечает свободное место за столом Хаффлпафа, как раз рядом с Грегори, приближается к нему, чтобы присоединиться к поздней трапезе, как его слуха касаются обрывки девичьего разговора со стола Рейвенкло. Разговора, который его ушам явно не предназначался. Что-то, какое-то скрипучее предчувствие в подкорке заставляет его замереть, прислушаться. Голоса стали отчётливее, сердце пропустило удар. — Ну не томи, Хелена! Расскажи, что было дальше! Мы все как на иголках были, как только ты улизнула с бала вместе с Сэллоу. — Ладно-ладно! Так и быть я расскажу, — девушка, очевидно, которую звали Хелена, понизила голос, из-за чего Аллену пришлось приблизиться еще немного, чтобы не упустить ничего важного, — я бы никогда не поверила, если бы мне кто-то сказал, что подобное случится в моей жизни. Я, в вечернем платье и на каблуках, меня тащит через весь Хогвартс Себастьян Сэллоу, мы практически бежим, и тут, на лестницах у библиотеки он накладывает на нас дезиллюминационное заклинание, шепчет на ухо, что сегодня ночью мы проберёмся в запретную секцию. У меня по всем телу мурашки! Такое приключение… Вот, мы заходим в библиотеку, мадам Пергам копошится где-то в своём драгоценном архиве, а мы, как настоящие преступники, воруем ключ от запретной секции и крадёмся к воротам. Себастьян открывает их, и полный уверенности заявляет мне: «Шесть минут тринадцать секунд, ровно за это время мы добежали от Главного зала до Запретной секции». Аллен не застыл, не замер. В эту секунду ему явственно кажется, что он умер. Что из него высасывает душу дементор, что в нём не осталось совершенно ничего живого. Кажется, что он рассыпается по кусочкам, его маленькие осколки распадаются на песчинки, и они бесконечно сыпятся-сыпятся-сыпятся на пол, и вот-вот от ничего не останется вовсе. Он высушен, высосан, обезвожен полностью. Весь мир затух. Он остался в этой темноте один. И эти женские незнакомые голоса в парах футов от него. Он проглотил ком в горле, осел на скамью и продолжил слушать. Слушать задорный, совершенно беззаботный женских смех, слушать то, что с каждым сказанным словом разрушало его больше. Уничтожало всё, чем он жил последние несколько месяцев, без остатка. Его взгляд судорожно бегает по девушке: явно с курса старше, стройная, высокая, наверное симпатичная. Ничего особенного — так Аллен смог описать её внешность. Недостаточно хороша, чтобы понять Себастьяна. Недостаточно хороша, чтобы говорить ей все те же слова. Недостаточно хороша, чтобы рушить всё, что между ними было. В голове назойливыми мухами жужжали слова записок. Их строчки отпечатались в памяти, выжглись на сетчатке. «Иногда мне кажется, что я сгорю без остатка, если не прикоснусь к твоим белым волосам». «Мне хотелось бы поцеловать каждый твой шрам». «Я смотрю на тебя, как на произведения искусства». Патриция же говорила, что она писала лишь правду, что он действительно… любит. Какой тупой, жалкий, наивный болван. Никто тебя не любит, Аллен Коуэл. Даже ты не любишь себя сам. Подружка Хелены хохотнула в ладонь: — Надеюсь, сам процесс у него занял подольше, чем «шесть минут тринадцать секунд». — Да тише вы, — шикнула девушка в ответ, — если кто-то донесёт моим родителям — они точно меня убьют, или что ещё хуже — отправят сестрой милосердия в больницу Святого Мунго, — она поправила волосы и заговорила в пол голоса, — по секрету, он был страсть, как хорош. Я всегда считала его этаким деревенским простачком, но в том, с какой животной, я бы даже сказала первобытной страстью он развернул меня и уложил на стол, было что-то… Я бы сказала — особенное. — И что ты думаешь делать дальше? Он уже назначил тебе свидание? Ты согласишься? — не выдержала одна из подруг. — Погодите, Хелена, я слышала, что твой ненаглядный Себастьян очень близко «дружит», если ты понимаешь о чём я, со своим сокурсником, этим, беленьким, который поступил в этом году. Как там его звали… Эван? Илан… Аллен! — вклинилась вторая. Та-самая-Хелена фыркнула в ответ и нарочито громко и чётко произнесла: — Это всё вздор! По этому Аллену сразу всё видно, маленький перверт увивается за ним как течная сучка за кобелём. Таким как Себастьян не интересны тощие истеричные выскочки, — она тяжело вздохнула и заправила волосы за уши, — тем более, я слышала от отца, что его не раз видели за территорией школы в компании шайки Пепламб. Его причастность к гибели множества волшебников в долине стоит под большим вопросом. Детективы из мракоборческого отдела уже занимаются данной разработкой. Ходят слухи, что он правая рука Виктора Руквуда и убирает неугодных ему людей. Я не сомневаюсь, что его дни на свободе сочтены. Если подтвердится хотя бы один случай использования непростительных заклинаний — его ждёт поцелуй дементора. — Ну и жуть… — Знатно же ты влипла, Хелена. Того и гляди, чтобы ты не стала неугодной Руквуду. Аллен отключился. Слушать это всё не было больше мочи. Он оглох, ослеп, потерял дар речи. С желанием подойти к милой особе и свернуть ей челюсть бороться не пришлось. У него нет больше сил. Это конец. Он эфемерной тенью покидает Главный зал. Оглушённый топким чёрным болотом в своей груди, он уже не слышит перешептываний за спиной. — Обернись, он ушёл? — Да-да, он больше не появится, точно всё слышал. Не беспокойся.

3 часа 18 минут после полудня.

Аллен чувствует, что отрезал своё тело от души. Тело рефлекторно продолжает выполнять принятые обществом действия: передвигаться на двух ногах, кивать в ответ на приветствия, дышать, моргать. А душа… душа и разум онемели, застыли. Удалились отсюда в какое-то иное, лучшее место. Лишь каменное, непроницаемое лицо и стеклянный взгляд в пустоту могут вывернуть наружу весь ад, который происходит внутри его оболочки. Невыносимая боль утраты чёрной, зияющей скважиной сквозит в груди. Эту пустоту не излечить и не заполнить. Нельзя потерять того, кто никогда не был твоим. Но можно потерять надежду. Потерять всякий смысл. Аллен спускается в подземелья в последний раз. Он ведь обещал, что сегодня переедет обратно. Своё слово он привык держать. Горький привкус во рту разрастается до тошноты. Когда-то восхищающий своей элегантностью интерьер, сейчас каждым своим дюймом напоминает о Себастьяне. Аллен резко возненавидел колонны, возненавидел зеленый цвет и эмблемы с изображением змей. Но больше всего сейчас он ненавидит даже не Себастьяна, а себя. Чёрный силуэт, постаревший за несколько минут на пару десятков лет, тихо ступает по знакомым коридорам. На какую-то долю секунды в голове мелькнула едва уловимая мысль — постучать в комнату Регулуса. Отомстить. Обесценить. Предать собственные чувства. Наверное, стало бы не так обидно. Но нет. Он одёргивает себя, жмурится так, что колет глаза, вытряхивает из головы эти паскудные мысли и проходит мимо. Пальцы по привычке дёргают знакомую дверную ручку, отворяют тяжелую дубовую дверь. Взмах — свечи загораются, еще взмах — серебряная щеколда на двери защёлкивается с привычным металлическим стуком — усиленное запирающее заклятие. Слишком громкую тишину, отражаемую от мраморных плиток, разрезают неторопливые капли воды, стекающие по резному крану. Капающий ритмичный звук разносится эхом по маленькому помещению. Зелёный пуловер. Следом — идеально выглаженная белая рубашка. Аллен аккуратно снимает с себя одежду, сворачивает и складывает на тумбу. Из кармана брюк выскальзывает пачка сигарет и спички, их лучше не мочить. Они отправляются прямиком на бортик ванной. Его дрожащие тонкие пальцы откручивают вентиль крана. Вода идеальной температуры — едва тёплая. Пока ванная набирается, он подходит к зеркалу в полный рост и смотрит на себя, прямо как в первый день, изучает синяки под глазами, шрамы, родинки. Смотрит на себя, словно впервые, так, как смотрят на незнакомца. — Кем ты стал? Сердце, которое, казалось, не могло уже болеть сильнее, выкручивает с новой силой. Когда-то он, каких-то жалких четыре месяца назад, смотрел на собственное отражение и мечтал о том, как хотел бы стать героем в духе древнегреческих мифов. Хотел бы быть значимым. Кем-то большим. Стал? Ну нет. Тоже мне — герой. Ты убийца, Аллен. На твоих руках кровь десятков, возможно, сотен людей. И скоро все узнают об этом, еще немного, и маска героя спадёт. А что под ней? Под ней лишь смердящая гниющая плоть, которую точат белые черви. Зато особенный! Что бы он сказал матери, если бы вернулся? Сказать нечего. Сплошное разочарование. Что бы она подумала, если бы узнала всё то, что делал её сын в течение года? Наверное, её сердце не выдержало бы. Один поступок, один грёбаный удар в спину, и совершенно всё потеряло хоть какой-то смысл. Древняя магия, восстание гоблинов, беснующиеся шайки бандитов — это ничто, если это не с кем разделить. Если никто тебя не ждёт. Если никто не ищет твои глаза в толпе посторонних лиц. Он не нужен единственному человеку, который заставлял его сердце биться. Все его слова стоили ровным счётом ничего. Внутри лишь пустота, все чувства либо атрофировались, либо выгорели дотла. Не осталось ничего. Едва слышная усмешка, и вот ответ на незаданный вопрос — так удачно забытая кем-то складная бритва. Он прихватывает её с собой в увлекательное путешествие. Аллен ступает мягкой поступью — спешить некуда. Сейчас у него есть всё время мира. Выключает воду. Заходит в ванную прямо в брюках, как был, ведь совсем негоже, если его найдут полностью обнажённым. Медленно погружается в воду. Руки быстро находят заветную пачку «Голд Флейк», зубы зажимают фильтр, пальцы привычным движением чиркают спичкой, поджигают табак. Глубокий вдох. Лёгкие заполняются горьким дымом, никотин проникает в кровь. Так хорошо, так даже правильнее. Пусть лучше сигареты обжигают горло, чем эти ебучие подступающие слёзы. Сердце уже не болит, наверное, оно отказалось функционировать. Но почему-то щиплет глаза. Непрошенные неконтролируемые слёзы сбегают тёплыми дорожками по полыхающим от жара щекам, собираются на подбородке и капают в ванную, полную воды. Растворяются в ней навсегда. Крепкая затяжка, голова идёт кругом. В воспоминаниях всплывает тридцать первое октября. Когда они стоят с Себастьяном в комнате, застывшие на расстоянии десяти дюймов друг от друга. И слова: «Некоторые вещи, если ты полюбил их однажды, навсегда становятся твоими. А если пытаешься их отпустить, они, сделав круг, всё равно возвращаются к тебе. Они становятся частью тебя. Или убивают тебя». Это не закончится никогда, если он не поставит точку сам. Сегодня. Сейчас. Ледяные пальцы бережно поднимают бритву. Держат её с таким трепетом, словно это ценнейшее сокровище в жизни. Раскрывают её серебряное, идеально наточенное лезвие. Руки его практически не слушаются, сопротивляются, словно нарочно стараются выронить священное серебряное орудие, способное избавить этот мир от очередного чудовища. Глухой голос, откуда-то из утробы, шипит: «Не-смей-не-смей-не-смей». Аллен отмахивается от наваждения, с усилием сжимает рукоять лезвия. Практически молится, чтобы оно прикоснулось к нему. Остриё мягко, практически безболезненно разрезает кожу, выпуская застоявшуюся боль наружу. Горячая, бордовая кровь густыми булькающими струйками сбегает по запястьям, утекает в воду, смешивается с ней образуя прекрасные разводы, напоминающее дым, практически акварельные. Сейчас уже не страшно. Бояться больше нечего. Не страшно умирать, когда ты уже мёртв. Всё закончится. Нужно только подождать. Ванная окрашивается сначала в бледно-розовый, затем в красный цвет. Аллен смиренно наблюдает за тем, как из него утекает жизнь. Капля за каплей. Но даже вся эта кровь не отмоет его от пролитой чужой. Никогда не отмоет его от этого унижения. Дрожащими, ослабшими пальцами он достаёт ещё одну сигарету, наверное, прощальную. С трудом подкуривает её и с упоением смакует последнюю дозу никотина. Ванная заполняется чёрным, густым, вовсе не сигаретным дымом. Воющий, скрипучий, совершенно чужой голос разрывает черепную коробку, давит на ушные перепонки. Аллен его практически не слышит. Веки тяжелеют, глаза медленно закрываются. Тело плавно стекает по стенке на дно ванной. Его покидает сознание, когда слух едва улавливает отчаянный стук в дверь. И срывающийся, неуловимо знакомый голос. — Аллен! Открой, Аллен, я знаю, что ты там…

4 часа 49 минут после полудня.

— Оминис, что с тобой? Что-то случилось? — голос Себастьяна выдал ноту тревоги. — Аллен… он… — Мракс закрыл глаза обеими ладонями, шумно вдохнул через нос, так глубоко, что лёгкие вот-вот лопнут от перенапряжения, его плечи содрогнулись, он через силу выдохнул, убрал руки от лица и только после этого смог закончить фразу, — Себастьян, он мёртв.