Уроки утопления

4 часа 31 минута после полудня.

Эхом разносящийся гулкий стук каблуков о мощёный каменный пол заглушают слишком громкие, слишком назойливые болезненные мысли, напоминающие скорее рой мух. Они жужжат-жужжат-жужжат, вызывая нервный тик, вызывая раздражающую пульсацию венки на виске. Патриция сбита с толку, дезориентирована, просто оглушена. Цокот её каблуков становится агрессивнее с каждым шагом, уносящим её вглубь коридора. Спутанные жужжащие мысли приобретают голос — это голос Аллена Коуэла. Сердце ускоряется, стоит догадке лизнуть её подсознание. Он в беде. — Оминис! — звонкий девичий голос разлетается по подземелью, отражаясь от каменных стен. Её руки судорожно дёргают одну дверную ручку за другой, она идёт ведомая собственными чувствами, словно играя в «Холодно-жарко», пока фаланги пальцев не обожгутся. Пока голову не начнёт разрывать нечеловеческий, невыносимый вой. В ванной. «Не смей! Ты даже не представляешь, на что мы способны вместе. Ты должен отомстить ему, ты должен убить его, не себя. Ты просто жалкий трус». Эти мысли смешиваются с другими, пугающе-умиротворенными, затихающими — о том, как приятно ослабевает тело и как сладко никотин отравляет кровь. — Алохомора! — отчаянный крик, разрезающий тишину, слишком резких взмах палочкой — упрямая дверь не поддается, — Алохомора!.. — ничего. Патрицию пробирает крупная дрожь, она слышит, как внутренний голос Аллена становится тише и тише, укол осознания поднимает новую волну паники. Если сейчас ничего не сделать — он умрёт. Она здесь, знает, где он, знает, что происходит, но никак не может помочь. Её хрупкие ладони сжимаются в кулаки и истерично колотят в дверь, она прекрасно осознаёт — он не откроет, но надеется, что шум поможет ему оставаться в сознании ещё хотя бы пару жалких мгновений. Пару мгновений, за которые может прийти кто-нибудь и спасти. — Аллен! Открой, Аллен, я знаю, что ты там… — пустота, тишина, выжигающая все внутренности. Навязчивые, жужжащие мысли затихли, оставляя в голове лишь сквозняк. Эта пустота нагнетала только больше. Должна была понять, должна была догадаться раньше, остановить его, — Алохомора! — её заклинание уже меньше походило на крик, больше на судорожный всхлип, — Оминис! Оминис, где ты? Помоги мне! Кто-нибудь… — колени дрожат, костяшки сбиты. Она уже не стучит в дверь, она скребёт её ногтями и тихо скулит от безысходности, — Аллен, это Патриция, открой мне… В уголках глаз закипают слёзы. Какая идиотка. Как можно позволить собственному близкому другу убить себя, когда умеешь читать грёбанные мысли? На какой чёрт нужны эти способности? Хрупкое тело оседает на пол, руки продолжают бессмысленно царапать дверь, скорее машинально. Всхлипы на губах смешиваются с «Аллен» и «пожалуйста, открой дверь». Должна была догадаться. Должна-должна-должна была его остановить. Должна была не давить, не подталкивать к Себастьяну. — Патриция? Девушка с трудом оборачивается, видит сквозь мутную пелену слёз: в конце коридора знакомый, торопливо приближающийся силуэт, с мерцающим красным огоньком на конце палочки. — Патриция… что случилось? — спокойный, бархатный шёпот Оминиса, практически убаюкивающий. Юноша подходит вплотную, склоняется, протягивает ей руку, чтобы помочь подняться. Она неуверенно принимает его ледяную ладонь и встаёт. Слова застряли где-то в глотке, это слишком сложно принять, чтобы произнести вслух. Оминис смотрит не на неё, немного мимо, как и всегда. На его обычно спокойное лицо ложится тень едва уловимой тревоги. Он не торопит, своим молчанием демонстрируя, что ждёт объяснений. — Оминис, там… — Патриция едва выдавливает из себя слова, — там, в ванной — Аллен, я не смогла открыть дверь, я не смогла ни-че-го, — её слова прерывает поток вновь нахлынувших слёз. Оминис трепетно сжимает её ладони, успокаивая. Она делает глубокий вдох, сглатывает, и даёт себе договорить, — я услышала его мысли, мне кажется, что он себя убил. Но, он там не один, есть что-то ещё. Что-то тёмное. Кажется, Патриция говорила дальше, Оминис её не услышал. Его пальцы всё ещё сжимают её, держатся, как за спасительную тростинку, пытаются уловить связь с внешним миром посредствам тактильного контакта, заземлиться. Внутри он падает. Летит вниз в бездну. Убил себя? Он давно знал, что вся эта история с тёмной магией, браконьерами и гоблинами — до добра не доведёт. Мысленно он уже простился с приятелем пару месяцев назад, ещё в скриптории, после того, как оный отправил себе в голову Круциатус. Оминис знал наверняка — рано или поздно Аллен погибнет. Конкретные сроки подвергались корректировкам в зависимости от его проницательности и благоразумности. Но не так. Он должен был умереть не так. Застигнутым врасплох, смертельно раненым, отравленным, получившим Аваду в спину. Точно не сейчас, не в ванной, не в полном одиночестве. Оминис ушёл так глубоко в себя, что не заметил, как жуёт губы. Дурная, совершенно некрасивая привычка. Вдох-выдох. Нужно собраться. — Алохомора! — Ты что, не слушаешь меня? Я тебе сказала — я пыталась, бесполезно! Не знаю, что он там наколдовал с этой дверью, её никак нельзя открыть. Молодец, куколкин! Личная усыпальница Аллена Коуэла в подземельях Слизерина! Очень драматично! — Патрицию пробирает нервный истерический смех. Она ещё раз тщетно дёргает ручку двери и снова заходится плачем. Эти слёзы для Оминиса — отрезвляющая пощёчина. Им нельзя здесь устраивать сцен. Нужно придумать план, не привлекать лишнего внимания и не сеять паники. Ладони на плечи. И он встряхивает её в руках, заставляя прийти в себя. — Патриция, давай я провожу тебя в спальню. Тебе нужно успокоиться. Нечего здесь стоять, я что-нибудь придумаю. Она проморгалась, тряхнула головой, словно прогоняя лишние мысли, и взяла его под локоть. Они прошли в гробовой тишине до конца коридора и остановились у входа в гостиную. После случившегося, она будто оглохла, совсем не могла услышать ни себя, ни кого-то ещё, пришлось спросить: — Так что ты планируешь делать? — В первую очередь — найду Шарпа. Оповещу его о наших подозрениях. Сейчас больше никто не должен об этом знать. Эзоп сильный волшебник и наверняка не один раз сталкивался с подобной магией, думаю, он должен суметь открыть эту чёртову дверь. Патриция лишь неуверенно кивнула в ответ и беззвучно проскользнула в коридор женского общежития. Оминис замер, прислушиваясь, как удаляются её шаги и хлопает дверь. Стоило остаться наедине со своими мыслями, в тишине, всего на пару секунд, как осознание начало маленькими каплями стекаться в черепную коробку. Кап-кап-кап-кап. И вот, это уже целое озеро, нет, океан, полный чёрной солёной холодной воды. Она щиплет ссадины, хлещет по лицу, затекает в уши, в нос и глотку, что даже нельзя вдохнуть. Оминиса тянет ко дну, мышцы схватывает оцепенение, он всё глубже и глубже, захлёбывается. Аллен мёртв. Патриция не могла ошибиться. Он мёртв, и это их вина. Ведь знал, чем вчера закончился вечер для Себастьяна. Стоило догадаться, что сплетни быстро разойдутся по Хогвартсу, настигнут Аллена. А он… он просто не выдержит. Нужно было сделать хоть что-то, не оставлять его наедине с собственными демонами. Если не сам Оминис, то Патриция уж точно нашла бы способ его отвлечь, увести мысли в другое русло. А там бы и эмоции утихли, и можно было бы действовать конструктивно. А для них это всё были игры. Подстрекательство. Вывод из зоны комфорта. Так было весело играть в «Правду или действие», так забавно тыкать Себастьяну в нос эти колдографии с Самайна. Очень задорно — подбивать их пойти на Святочный бал вместе. Наблюдать за их любовными играми со стороны, за спиной расставляя шахматные фигуры и подтасовывая карты. А теперь он мёртв. И не от рук гоблинов или бандитов. А от собственных рук. Разбит и сломлен. И кем? Обстоятельствами. Дурацкими играми. Слизеринец вспомнил собственные слова Себастьяну. «Боль очищает»? С кого-то она сдирает кожу. Без остатка. Оголённые нервы зудят, разносят импульсы по всему телу. Ноги сами его несут вдоль коридоров и лестниц. Нужно найти Шарпа. И как-то объяснить произошедшее. Что-то придумать, как они узнали, что случилось и с кем. Нужно открыть дверь, извлечь тело, убрать комнату, лучше самим, нельзя поручать это домовикам. Нужно закрыть ванную на ремонт, повесить табличку: «Технические неполадки», ни к чему студентам мыться в ней после такого. Нужно сочинить для обывателей басню, что-то про несчастный случай, что-то про то, каким он был храбрым, как с честью сражался, как пал смертью героя. Людям ни к чему знать правду. Нужно сообщить его близким. У него же были родители, может, братья и сёстры? Оминис не знал. Он понял, что вообще ничего не знает об Аллене. Знает только то, что он очень высокий, на ощупь костлявый. Что он красит свои волосы в белый цвет. Что он сильный волшебник и страдает от гиперболизированного чувства справедливости. Знает, что он забавный, совсем не уверен в себе, вечно стесняется. Что он то тихий-тихий, то как выдаст что, хоть стой, хоть падай. Знает, что он хорошо рисует, конечно не видел, но слышал, что хорошо. И точно знает, что он неровно дышит к Себастьяну. Дышал. Сейчас уже нет. А Оминис даже не успел узнать о нём что-то большее. Его поток мыслей кто-то резко прерывает, останавливает, хватает за плечи. — Оминис, ты не поверишь, что только что произошло! Я… Себастьян. Лёгок на помине. — Оминис, что с тобой? Что-то случилось? — его голос стал ниже, выдал ноту тревоги. Мракс застыл, оцепенел. Он бежал, придумывал себе какой-то план, как сделать всё произошедшее менее ужасным, хотя бы для большинства. Но сейчас резко понял, что просто не может сказать вслух о том, что именно случилось. — Аллен… он… — дыхания не хватает, пришлось закрыть глаза ладонями, хорошенько их потереть, вдохнуть, так глубоко, что лёгкие вот-вот лопнут от перенапряжения, лишь бы собраться. Плечи передёргивает, нужно выдохнуть и договорить наконец, — Себастьян, он мёртв, — слова улетают в тишину, оседают пеплом на ушных перепонках слушающего. Оминис ловит себя на мысли, что даже рад, что не может видеть лицо Себастьяна сейчас. — К-как? В смысле — мёртв? Это определение совершенно точно не вязалось в голове Себастьяна Сэллоу по отношению к Аллену Коуэлу. Его небожитель совершенно точно бессмертный, не меньше. Он стоял молча и пытался хотя бы в голове сложить слова «Аллен» и «мёртв» в одно предложение. Они однозначно никак не могли быть связаны, буквально отскакивали друг от друга. Это совершенно точно не может быть правдой. Наверное, это какой-то розыгрыш, наверное, Оминис просто ждёт ответной реакции. — В каком ещё смысле он может быть мёртв? — Мраксу пришлось понизить тон, практически шипеть, лишь бы не начать орать во всеуслышание на лестницах. Всё нутро Себастьяна превратилось в высушенную, выжатую губку. Ватное тело, сквозняк в голове, язык пересох так, что его с усилием приходится отдирать от нёба. — Что произошло? Где он? — всё, что может выдать он. Хочется заплакать, заплакать от глупости этого розыгрыша. Всё же должно было быть хорошо? Он же спас Анну, так? Заплакать от неверия в происходящее. Заплакать от того, что это может оказаться правдой. Но слёз внутри не оказалось, как и каких-либо других жидкостей, как и чего бы то ни было ещё. — Патриция… услышала его в ванной. Она позвала меня на помощь, но мы не смогли открыть дверь. Аллен запер её каким-то усиленным заклятием. Мы… — ему пришлось проглотить скопившуюся слюну, дать себе секундную паузу, чтобы закончить, — не смогли его спасти. Это наша вина. Сейчас я иду к Шарпу, возможно, он сможет как-то помочь. Сэллоу останавливает друга, хватает его за запястье и тянет вниз. — Не нужно никакого Шарпа, ради всего святого, я знаю как открыть дверь, — он тяжело вздыхает, всматривается в бледное лицо, стараясь уловить малейшие изменения, — с чего вы вообще взяли, что в ванной именно Аллен? И что он… мёртв. Может он просто, ну, заснул? Мракс резко останавливается. Замирает как вкопанный, заставляет Себастьяна пошатнуться по инерции и затормозить следом. — Посмотри на меня, — его холодный раздраженный голос заставляет Сэллоу обратить взор на собеседника, короткая красная вспышка. И в лицо прилетает хлёсткая звонкая пощёчина, такая, что в ушах звенит. Оминис и раньше себе позволял многое, но не такое, — Себастьян, послушай меня и услышь: Аллен. Мёртв. Он убил себя сам. Постарайся осознать этот факт, за то время, что мы идём. Щека горит от удара. Сердце горит под рёбрами. Это не может быть правдой. Но своими мыслями он решил больше не делиться с другом, не подставлять вторую щёку. Несколько часов назад Себастьян твёрдо сам для себя решил — Аллен ему не нужен. Если было бы суждено, он не сбежал бы из проклятой ванной, не разорвал бы поцелуй и не оставил бы в слезах на холодном сыром полу. Значит не судьба, значит, пора поставить точку. И он поставил. А всё, что происходит сейчас, похоже на какую-то дешёвую постановку, провокацию, чтобы вывести на эмоции. Всё, что происходит сейчас — совершенно точно не является реальностью. Но, стоит закрыть глаза дольше, чем на секунду, под веками рисуется образ его тонких предплечий, иссеченных шрамами. Шрамами, о которых он так и не рассказал. В полной тишине они проходят по коридорам, останавливаясь у ванных комнат. Оминис тихо, одними губами произносит: — В этой. Эту дверь нужно открыть. Но Себастьян, Себастьян совсем не спешит этого делать. Пока дверь закрыта, легко верить в то, что это розыгрыш. Пока она закрыта, можно считать, что они ошиблись. Как только щёлкнет щеколда, дверь откроется и обратной дороги не будет. Можно будет только войти и увидеть, жив Аллен Коуэл, или нет. Он не может быть мёртв. Таким молодым просто нельзя умирать. Это неправильно. Широкая ладонь уверенно ложится на рукоять волшебной палочки, точное движение полукругом против часовой стрелки. Такое, каким они задумали его вместе. — Ремовере. Звон щеколды. Сердце пропускает удар. Через мгновение — стук. С удвоенной силой стукнуло в кадыке, выбивая из горла разорванный выдох. Дверь открылась от их заклятия, значит, там Аллен. Себастьян замирает, не решается подойти. Оминис реагирует первым, дёргает ручку, дверь открывается с глухим скрипом. Первое, что он почувствовал — удушающий запах дыма. Они входят, внутри совершенно темно. Оминис сипло закашливается, закрывает лицо носовым платком. В ушах шум. Какое-то шипение, гул, скрип — всё это смешивается воедино, сливается, оглушает. — Что это? Ты что-нибудь видишь? — Люмос. Холодный дрожащий свет едва разливается по комнате. Лучи слабо пробиваются сквозь густой, практически жидкий чёрный дым. Себастьян протягивает руку, кончиками пальцев касается неизвестной субстанции. Холодный газ отзывается рокотом, бьёт кожу слабыми импульсами энергии. Дым разряжается, становится прозрачнее и легче, пока вовсе не исчезает. — Себастьян? В ответ он молчит, провожает взглядом утекающий в вентиляцию последний сгусток чёрной энергии. Лучше смотреть наверх. Нельзя опускать глаза в ванную. Ноздри щекочет тяжелый запах меди. Запах крови. Главное не смотреть туда. — Это обскур, — наконец заговаривает, чтобы отвлечься, чтобы перестать чувствовать в воздухе этот запах смерти. — Что ты хочешь сказать? — на конце палочки Мракса мелькает красная вспышка, он приближается к ванной. — Я хочу сказать, что это логично. Аллен поступил в Хогвартс только в 16 лет, всё это время он заглушал свой магический потенциал, а эта опухоль лишь росла, — Себастьян продолжает смотреть в потолок, лишь бы не сталкиваться с реальностью, которую он всеми силами старается избегать. — Они обычно не доживают и до десяти лет. Он должен был подпитываться чем-то ещё. «Древней магией» — отвечает про себя второй, не озвучивая мысли вслух. Он закрывает глаза, вдыхает, силой заставляет себя опустить голову, разомкнуть веки. Кровь. Ванная полная полная крови. Даже макушки не видно. Мышцы наливаются свинцом, каждый шаг даётся с трудом. Окаменевшими руками Себастьян закатывает рукава по локоть. Одними губами, еле слышно, произносит: — Оминис, выйди, пожалуйста. Я зайду позже. Друг молча слушает и уходит, оставляя за собой сквозняк. Дверь закрывается. И Себастьяна накрывает волной. Он не справляется. Захлёбывается. Желудок скручивает внезапно подступивший рвотный рефлекс. Он не успевает добежать до унитаза, его выворачивает наизнанку прямо на пол. Горло дерёт не то от коктейля из кислоты и желчи, не то от подступающих слёз. Рыдать сейчас ни к чему. Слезами Аллена не воскресишь. Он сглатывает это саднящее чувство. Закрывает глаза, чтобы не дать себе заплакать, чтобы остановить чёртовы слёзы в уголках глаз и не дать им побежать по щекам. Нужно увидеть его. Руки под воду, ладони находят холодные тонкие плечи, с усилием вытягивают скользкое тело на поверхность. Тридцать третьим прикосновением был их последний поцелуй. А сейчас он достаёт из воды его труп. Тридцать четыре. Себастьян боялся его трогать. Боялся, что он уже окоченел, что прикоснется, и поймет, что любимое тёплое мягкое тело окажется твёрдым, восковым, уже не настоящим, не его. Кожа ещё была мягкой, продавливалась пальцами. Совсем недавно она была живой. Трепетно, подушечками пальцев он берёт Аллена за подбородок и разворачивает к себе. Его лицо застыло в умиротворенной посмертной маске. Взгляд пробегает по некогда белым волосам, сейчас окрасившимся в ржаво-розовый. По посиневшим губам. По двенадцати родинкам на лице и шраму, раскраивающему бровь. — Что ты наделал, Аллен? — вопрос в пустоту. Никто не ответит. На глаза попадается окровавленная складная серебряная бритва, лежащая на бортике ванной. Орудие смерти. Себастьян уже видел её раньше. Видел в этой же роли. Видел у себя во сне. Он не может вдохнуть, касается кончиками пальцев резной рукояти, в сознании ярким потоком мелькают фрагменты видения.

Анна выглядела удивительно хорошо, пышущей здоровьем и юностью. Ни следа проклятья. Её щёки порозовели, груди наполнились, бёдра округлились, живот стал мягким, и вся она какая-то более настоящая, совсем повзрослевшая, вовсе не напоминающая пожухлую розу, скорее налитый сочный фрукт. Анна взяла Аллена за подбородок и развернула к себе, заглянула в лицо.

— Себастьян, в детстве ты всегда делился своими игрушками, — и она жадно поцеловала его, удерживая за затылок. Себастьян просто окаменел.

— Что ты…

Сестра отстранилась от его испуганного мальчика, а белая змея, обвивающая его тело, проползла по плечам и стянула шею под кадыком, оставляя влажный след. В чёрных глазах паника. В руках Анны блеснула складная бритва.

— Анна, что происходит?.. — только и выдавил из себя Себастьян.

— У всего есть своя цена, братик.

Тонкая рука лёгким жестом открыла бритву, вторая — запрокинула голову Аллена назад, подставляя шею.

Смотри, Себастьян, смотри, это всё — твоя вина. Смотрисмотрисмотри.

— Себастьян! — выкрикнул Аллен последнее слово прежде, чем лезвие полоснуло его по горлу, рассекло его тонкую нежную кожу. Кровь брызнула Себастьяну на лицо, в глаза, на губы.

Нет-нет-нет

Кровь. Кровь его милого Аллена. Кровь везде. Она застилает взор, она бежит из вентиляций, она стекает по двери, заливает пол. Топит всё.

Пальцы Себастьяна судорожно пытаются заткнуть рану, прижать яремную вену, остановить кровотечение. Всё бесполезно. Его пробивает судорога, скручивает спазм.

Кровь. Кровь везде. На его руках, на белых волосах, на столе, на полу. Кровь везде, а Аллен, он больше нигде. Он ускользает с каждой пролитой каплей.

Немой крик застрял в горле.

Дрянной опиоидный сон оказался чёртовым предзнаменованием. Вот какова оказалась цена снятия проклятья с Анны. Тёмная жертва — жизнь возлюбленного человека. Если бы у него был шанс принять решение, согласился бы он оплатить этот долг? Это не тот выбор, который можно сделать. Тогда, в крипте, Себастьян был прав. Звёзды неспроста свели их вместе. У их встречи была цель. И вот она перед ним — остывает в ванной крови. Так было нужно кому-то свыше, чтобы Аллен умер в эту минуту, чтобы Анна могла жить дальше. Но Себастьян Сэллоу не был бы собой, если бы потакал чужим целям, если бы шёл на поводу у обстоятельств. Он не сдавался с Анной, не сдастся и сейчас. Аллен не должен расплачиваться за чужие ошибки. У него слишком многое впереди. Короткий мягкий поцелуй в мокрые волосы, отдающий на губах медным вкусом. Тридцать пять. — Я обещаю тебе, ты будешь жить. Себастьян тушит свет, покидает ванную, запирает дверь. Это не важно, что Аллен остался там. Примерно через сорок восемь минут этого никогда не случится. Себастьян перепишет время, и будет переписывать его до тех пор, пока не исправит все свои ошибки.