Уроки утопления

В подземельях всегда пахнет сыростью. Никакая магия, пропитывающая стены Хогвартса не способна защитить от воды, веками точащей камень, просачивающейся в мельчайшие трещины, сбегающей по сводам потолка. Никакая магия не спасёт от гнили. Себастьян чувствует, что сейчас в носу стоит вовсе не запах сырости. Пахнет кровью. От этого металлического запаха никак не отделаться, не продышаться, не убежать. Сейчас он ненавидит всё, что его преследует в мыслях — подземелья, воду, кровь. Наверное, никогда в жизни он больше не прикоснётся к воде, не зайдёт в ванную, не спустится в подземелья. Руки дрожат. Он крепко сжимает их в кулаки. В голове набатом гремят мысли о том, что нужно скорее покинуть это проклятое место, больше напоминающее склеп, нежели место для счастливой жизни и учебы студентов. Ближе к солнцу, куда-то в горы, где можно вдохнуть полной грудью без угрозы умереть от туберкулёза. Но сначала нужно всё исправить, спасти Аллена, и они уберутся отсюда. Вместе. Он шёл от ванных до спален двадцать семь секунд, словно в бреду. Эти секунды тянулись вечность, словно нарочно заставляя оставаться в этой неправильной искорёженной реальности как можно дольше. Беснующиеся случайные мысли переполняют черепную коробку, оглушают. Он злится на себя сам за то, что поневоле думает о чём угодно на свете, лишь бы не принимать факт того, что Аллен мёртв. Не вспоминать его застывшее лицо, не чувствовать, какова его коченеющая кожа на ощупь. Себастьян заходит в спальную, взгляд сам собой падает на пустую, идеально заправленную кровать. Ноги сами идут в её сторону. Руки — судорожно вызволяют из-под подушки сокровенный грааль мыслей, чувств и воспоминаний Аллена Коуэла. Губы шепчут: — Ремовере. Замок послушно открывается, страницы шелестят, выливая поток воспоминаний на читающего. Себастьян пробегает взглядом вскользь, по-диагонали, выхватывая из текста отдельные фразы. Древняя магия. Слизерин. Себастьян. Первая дуэль. Курили одну сигарету на двоих. Хотел тогда утонуть. Первые настоящие друзья. Себастьян. Запретная секция. Сердце колотит по венам. Проклятье. Первые жертвы. Древняя магия. Зависимость. Себастьян. Крипта. Оминис. Анна. Ебучий персик. Едва добежал до ванной. Кажется, я сумасшедший. Самайн. Регулус. Рыдал в туалете. Себастьян. И тут он целует меня. Себастьян. Астрономическая башня. Себастьян. Было актом любви. Себастьян. Выворачивает наизнанку. Себастьян. Должен держаться подальше. Себастьян. Выручай-комната. Себастьян-Себастьян-Себастьян-Себастьян. Слова — через строчку — Себастьян. Рисунки, портреты, эскизы, зарисовки — Себастьян. Аллен вёл этот дневник со дня прибытия в Хогвартс. За сто семнадцать дней он написал «Себастьян» триста шестьдесят четыре раза. Нарисовал — в сорока семи ипостасях. Стук. Сердце расшиблось, провалилось куда-то в желудок. Руки дрожат, прижимают дневник к груди, лишь бы не выронить, вжимают в рёбра, там где должно быть сердце. Себастьян запрокидывает голову, и только теперь позволяет себе заплакать. Нет. Не заплакать. Зарыдать, заорать, завыть так, что его услышат даже вороны на опушке Запретного леса. Наверное, он бы сейчас умер, если бы не должен был как-то это исправить. Он знает как. Наверное, знает. Он должен исправить. Просто обязан. Сука. Аллен Коуэл — двенадцать родинок на лице, один шрам через бровь, неизвестное количество на теле. Тридцать пять прикосновений, триста шестьдесят четыре упоминания Себастьяна — это всё, что у них было. Аллен любил его, наверное, больше всего любил, с первого дня. И теперь он мёртв. Лавина осознания накрывает Себастьяна с головой, сбивает с ног, оглушает, давит, выбивает весь воздух из лёгких. Он задыхается и вот-вот больше не сможет сопротивляться. Дверь открывается. Тихие шаги двух пар ног. Аккуратное: — Себастьян, что мы теперь будем де… Он резко разворачивается, смотрит на двоих заговорщиков и просто орёт: — А вы, блять, что сделали?! — он приближается, кричит сквозь слёзы, — Патриция, если ты была там, ты слышала его, скажи мне на милость почему ты ни-ху-я не сделала?! Девушка вздрагивает, отступает на шаг, хватается за голову и растирает виски. — Я не смогла открыть дверь! Я правда пыталась но… — Не смей, просто не смей с ней так разговаривать, — вклинился Мракс. — А ты? Алохорома? Серьёзно? Где ты её откопал, великий потомок Слизерина? В своднике разрешённых чар для юных волшебников?! Я, конечно понимаю, что ты слепой, ну не тупой же! — Ты не посмеешь… — Видимо — полный идиот, раз забыл другие заклятия! Выбить дверь Бомбардой? Ой, нет, наверное ты слишком боялся запачкать руки. А вдруг кто-то услышит? Что же они подумают об Оминисе Мраксе? Если бы кто-то из вас оказался в беде, Аллен сделал бы всё, чтобы спасти! Просто признайся, что ты стоял и думал, как бы всё сделать так, чтобы для людей это выглядело нормально. — А что делал ты, Себастьян Сэллоу? Окучивал очередную старшекурсницу в слабой надежде доказать себе, что ты не богопротивный любитель фаллосов? — Я спасал Анну, пока ты… — Да замолкни! Это только твоя вина, если бы ты не вился за каждой юбкой в поле зрения, если бы ты честно признался себе и ему в своих чувствах, Аллен бы не покончил с собой. Патриция не выдерживает: — Замолчите. Вы. Оба. Это наша вина, каждый в этой комнате причастен к случившемуся. И нам нужно решить, что мы будем делать с этим дальше. Себастьян громко вздыхает. В глубине души он знает, что Оминис прав, но вслух не признает никогда. Злится он только на себя, но вымещает эмоции на других людях, чтобы не сойти с ума, чтобы найти силы, довести задуманное до конца. Самобичеванием можно заняться после. — Вы — ничего не будете делать с этим. Я всё исправлю, — Сэллоу остывает, берёт себя в руки и уходит в сторону, на безопасное расстояние, подходит к своей тумбе, убирает дневник и бережно достаёт синюю коробку. В ней часы, которые Аллен подарил ему на день рождения. Часы его отца. Они лежали здесь всё это время, пылились — боялся их носить с собой, сам не зная почему. Вероятно, чтобы не потерять или не повредить. Но скорее всего — чтобы они не прожигали кожу едкими воспоминаниями. Себастьян открывает циферблат, проверяет завод, аккуратно захлопывает крышку и отправляет их в нагрудный карман. — Позволь у тебя поинтересоваться — каким образом ты собираешься это исправлять? Если ты думаешь о фамильном кольце Мраксов с Воскрешающим камнем — это не вариант, ты знаешь сам. — Маховик времени, — быстро отвечает второй не оборачиваясь, потому что замечает записку на своей тумбе, торопливо разворачивает её — почерк Аллена. Сердце пропускает удар. — Это вздор! Ты прекрасно знаешь, что маховик не может исправить смерть человека, он не может вносить глобальные корректировки в линию времени. Мы же изучали этот вопрос, когда ты планировал с его помощью спасти Анну. Себастьян не слушает. Всё его внимание приковано к записке. Ещё с утра её не было, значит, она свежая — первая зацепка. — Во сколько здесь был Аллен, кто-нибудь видел? — Себастьян, Оминис прав, ты видел его смерть, это зафиксированная точка времени, мы не можем её изменить, как бы не хотелось, — вклинилась Патриция. — Я повторю — во сколько вы его видели? — Я разговаривала с ним в библиотеке, это был конец обеда. Примерно в половину третьего. «Два тридцать после полудня — библиотека» — Себастьян фиксирует информацию в памяти. — Куда он пошёл дальше? — Должно быть в Главный зал, но послушай… Конечно, слушать дальше он не собирается. — Оминис, ты говорил, что в кабинете Блэка есть маховик, — Себастьян проверяет карманы — палочка, часы, записка — всё на месте, — какой пароль? — проверяет время — пять часов пятьдесят одна минута после полудня. — В этом нет никакого смысла, ты попадёшь во временной парадокс. — Я не собираюсь сидеть, сложа руки, пока кто-нибудь что-нибудь сделает. Пароль? Патриция оглядывает комнату пустым, совершенно уставшим взглядом, тяжело вздыхает и сдаётся: — Девиз семьи Блэк: Toujours Pur.

***

Дезиллюминационное заклинание разливается по коже ледяными ручьями. Себастьян нервно озирается, чтобы удостовериться, что коридор Директорской башни пуст. Тихой поступью он приближается к нише, в которой величественно восседает статуя горгульи. — Toujours Pur, — произносит он шёпотом. Статуя со скрежетом разворачивается, открывая потайную винтовую лестницу, ведущую на вершину башни. Без секунды промедления Себастьян поднимается наверх. Юноша нетерпеливо оглядывается, в надежде найти спасительный маховик и незамеченным покинуть директорский кабинет, но комната была так переполнена артефактами, инструментами, декором и редкостями, что глазу невозможно зацепиться за необходимый объект. Рабочее место Финеаса Найджелуса оказалось самым занятным из всех, которые Сэллоу успел повидать за время своих многочисленных отработок. Это была круглая, просторная комната, полная еле слышных странных звуков. Множество таинственных серебряных приборов размещается на вращающихся столах — они жужжат, выпуская небольшие клубы дыма. Стены увешаны портретами прежних директоров и директрис, которые мерно посапывают в красивых резных рамах. В центре — помпезный письменный стол на когтистых лапах, а за ним на полке — потертая Распределяющая шляпа. Восхищаться редкостями и фолиантами времени нет. Себастьян принимается обыскивать письменный секретер: зелье от фурункулов, письмо с жалобными просьбами Имельды Рейес вернуть в Хогвартс квиддич после каникул, эффектный портрет Люкориса в парадном костюме, обрамлённый золоченой рамой, колдограмма с супругой. Себастьян удивлённо хмыкает, не обнаружив на столешнице ни одного упоминания о Регулусе, ни фотокарточек, ни писем — ничего. Кто бы мог подумать, что у Блэка даже среди родных сыновей есть любимчики? Искомый маховик времени на столе не обнаруживается. Себастьян мерит кабинет шагами, пытается зацепиться взглядом за хоть какую-нибудь наводку. Достаёт палочку и обречённо произносит: — Акцио, маховик, — он весь превращается в слух, пытаясь абстрагироваться от посторонних звуков, услышать звон металла. Искомый стук латуни о стекло раздаётся неподалёку — из высокого изящного стеллажа, заполненного колбами, мензурками и хрустальными шарами. Плоский круглый медальон с миниатюрными песочными часами бьётся о стенки филигранной шкатулки, пытаясь вырваться наружу. На шкатулке записка:

«Уважаемый Финеас Найджелус Блэк! Настоятельно рекомендуем Вам с осторожностью обращаться с данным маховиком времени. Прибегать к его помощи только в ситуациях, не терпящих отлагательств. Пожалуйста, не пренебрегайте правилами эксплуатации и не злоупотребляйте его использованием. Нарушение регламента может нанести чудовищный ущерб нашему пространственно-временному потоку, а так же может быть опасно для жизни!

С уважением, Матильда Уизли».

Себастьян, конечно, не Финеас Найджелус, и уж точно не уважаемый. Зато ситуация не терпящая отлагательств, следовательно — маховик можно одолжить. Его пальцы ловко вытягивают реликвию из шкатулки, он целует её на удачу и шепчет: — Не подведи. Он несётся прочь из кабинета, по лестницам, на ходу сбрасывает дезюллиминационное и заворачивает на третий этаж, прячется в подсобке. Сердце отстукивает под кадыком. Ладони покрываются холодным потом. Лишь бы сработало. Себастьян достаёт из кармана часы, фиксирует время — шесть часов тридцать четыре минуты после полудня. Патриция говорила, что в два тридцать общалась с ним в библиотеке — отлично. Тёплый металл цепочки ложится на шею, пальцы дрожат, делают четыре оборота маховика в обратную сторону. Уши закладывает, голова кружится, желудок норовит вывернуться наизнанку. Себастьян жмурится, открывает глаза — ничего не поменялось. Он покидает подсобку, оглядывается — яркий солнечный свет пробивается сквозь мутные оконные витражи. Сердце пропускает удар. Сработало? Он нетерпеливо вызволяет из кармана часы — два часа тридцать пять минут после полудня. Неужели… Себастьян подрывается с места, несётся по исчезающим лестницам, бежит, расталкивая зазевавшихся учеников на своём пути. Он врывается в библиотеку, кричит, озираясь по сторонам: — Аллен! Ты здесь? — Потише, вы, молодой человек! — шикает на него мадам Пергам. Себастьян фыркает, но затихает, молча продолжая разыскивать своего… сложно сказать, каким эпитетом слизеринец бы сейчас мог описать Аллена. Слова типа «почившего» он мысленно запретил себе ставить в одно предложение с его именем. Со второго этажа через перила выглядывает Патриция, она практически свешивается через ограду и подозрительно улыбается: — Он только что ушел отсюда, хотел разыскать тебя. Себастьян лишь кивает ей в ответ и удаляется в сторону Главного зала. В библиотеку не успел. Но это ведь ничего? Главное, он ещё жив, значит, всё можно исправить. Себастьян щёлкает крышкой часов — два часа сорок четыре минуты после полудня. Он едва не вваливается в полу-пустой Главный зал. Стук. Сердце отчеканивает победный марш. Вот он. Живой. Вот его белоснежные волнистые волосы, немного сутулые плечи и сияющие, самые тёплые чёрные глаза. С губ не успевает сорваться его имя, как шею оплетают тонкие руки и в щёку прилетает поцелуй-клевок. Хелена. Нет-нет-нет-нет. — Себастьян, ты добрался до меня за шесть минут тринадцать секунд? — девушка заливается звонким смехом. Тело цепенеет. Сэллоу пытается тактично отлепить от себя барышню — безрезультатно. Их окружают её сокурсницы. Глаза в глаза. Себастьян видит, каким прожигающим, просто ненавидящим взглядом смотрит на него Аллен. Как он резко поднимается со скамьи и торопливо уходит. Всё просто не может закончиться вот так. Этого быть не должно. Сэллоу расталкивает девушек, выбегает следом. — Аллен! Постой, послушай меня, пожалуйста, — пальцы хватают беглеца за запястье. Тридцать шесть. Второй брезгливо стряхивает руку, оборачивается, и буквально выплёвывает в лицо: — Никогда, слышишь, никогда, блять, ко мне больше не приближайся! — Аллен на взводе, горит от ярости, но его голос, его удивительно-живой голос — просто мёд для ушей. — Аллен, постой минуту, я должен тебе сказать, я так тебя… — Империо, — его тонкие бледные пальцы подрагивают, сжимая волшебную палочку, глаза наполняются слезами, голос надрывается, — просто оставь меня в покое. Щекотные тёплые волны проникают в мозг сквозь ушные перепонки, разливаются по телу, заполняют его, забирают волю. Себастьян пытается придти в себя, вернуть контроль — всё тщетно. Какая ирония — пострадать от проклятия, которому сам научил своего ненаглядного. К несчастью, из него вышел слишком прилежный ученик. Как сказал Аллен? Оставить в покое? Отлично, значит нужно проведать в подземельях своего лучшего друга Оминиса Мракса, пообщаться, в шахматы, может, поиграть. Стоит переключить мысли, перестать думать об Аллене, как к телу возвращается контроль, сознание проясняется и Себастьян отправляется в общежития Слизерина. Он несётся вниз, попутно сверяясь со временем — три часа десять минут. Проклятье удалось снять с Анны около четырёх, значит, он ещё должен быть жив. Без промедлений Себастьян врывается в злополучную ванную — она пуста. Слава Салазару. Он выходит в коридор, в надежде перехватить своего неугомонного по пути, остановить, заставить выслушать, наложить Империус в крайнем случае. Конечно, это не входило в изначальный план, но если Аллен швыряется непростительными в школе, то Себастьяну можно и падавно. Мертвецкую тишину пустующих общежитий разрывает едва слышимый через дверь диалог. — Скажи мне, чего ты от меня хочешь? — голос Регулуса, кажется. Себастьян кивает своим мыслям, звуки и правда из спальной седьмого курса, он прислушивается. — Я хочу этого, — пауза. Этот голос Себастьян не спутает ни с каким — это точно Аллен. Что, чёрт подери, он делает в комнате Регулуса? — я хочу, чтобы ты трахнул меня грубо и жестко, хочу, чтобы ты заставил меня кричать до хрипоты. Мир остановился. Себастьян перестал дышать, моргать, существовать. Он чувствует, как земля уходит у него из-под ног. Это всё не реально. Этого просто не может быть. Звуки резко затихли — заглушающее заклятие. Ебучий Блэк принял предложение. На раздумья о том, поступить ли как истинный христианин и смиренно принять своё более чем заслуженное наказание, или же отмотать этот пиздец и попробовать ещё раз, у Себастьяна уходит не более двух секунд. Жить в мире, где его ненаглядного смачно натягивал Регулус Блэк — это выше его сил. Руки судорожно достают маховик, не успевают сделать полный оборот, как перед глазами всё начинает плыть, он теряет равновесие, ноги подкашиваются, приходится хвататься за стену, чтобы сохранить связь с реальностью. Сейчас у Себастьяна единственное желание — выблевать свои внутренности. Они просто не желают больше находиться там, где им положено. Им нужно наружу. Он достаёт часы — два часа пятьдесят семь минут. Что за… Чёрной фурией Аллен влетает в коридор, его полный презрения взгляд впивается в лицо Себастьяна. Внутри всё сжимается, когда он смотрит вот так. Но зато жив! И не в спальне с Регулусом… Уже небольшая, но победа. Коуэл разворачивается на сто восемьдесят градусов и уходит прочь, очевидно не желая находиться рядом со своей головной болью. Себастьян догоняет его, с силой впечатывает своего неугомонного в стену. Тридцать семь. — Извини меня, но у меня нет другого выбора, — пальцы ловко выхватывают волшебную палочку, наводят её прямо в висок, — Империо. Аллен обмякает в руках, его глаза мутнеют, словно стеклянные, лицо становится совсем умиротворённо-отрешённым. У Себастьяна появляется мгновение, чтобы вдохнуть полной грудью, почувствовать, как он пахнет, полюбоваться его живым, прекрасным в своей неидеальности лицом, рассмотреть синяки под глазами, сейчас напоминающие своим оттенком маленькие галактики. Он нетерпеливо переплетает его пальцы со своими и тянет за руку — подальше от этого гниющего места. Неважно куда. Тридцать восемь. Его кожа такая тёплая. Живая. Совсем близко. Неужели он жив? В подземельях больше не пахнет ни сыростью, ни кровью. Пахнет им, пахнет персиками, пахнет неподдельным счастьем, настолько насыщенным, что его можно пощупать руками, утонуть в нём. Пахнет принятием. В сердце теплеет настолько, что из него вот-вот прорастут подснежники. Сейчас всё хорошо, но что дальше — Себастьян не знает. Держать его под Империусом до конца жизни — конечно очень соблазнительный и простой вариант, но не выход. Может, стереть воспоминания, всё как-то исправить, а может… Нежная тёплая кожа раскаляется, обжигает. Сэллоу резко отдёргивает ладонь и замечает, что кисти Аллена чернеют. Из его носа бежит струйка крови, взгляд проясняется, становится прежним — полным ярости и отчаяния. Чёрный дым обугливает пальцы, окрашивает вены, сгущается, заполняет коридор. Аллен не даёт к нему прикоснуться, одним движением руки, невербально, впечатывает Себастьяна в стену. Иллюзия эфемерного недостижимого счастья трещит по швам с глухим ударом затылком о каменную кладку. Резкая боль. В глазах темнеет. Не-дать-себе-отключиться. Не-дать-себе-отключиться. Не-дать-себе-отключиться. Себастьян повторяет мысленно, как мантру. Цепляется за ускользающее сознание. Через силу он открывает глаза, потирает разбитую голову и соскребает себя с пола. Сердце колотится как сумасшедший паровой двигатель. Дверь в ванную открыта. Из узкого просвета просачивается густой жидкий чёрный дым. Никогда в жизни Себастьян не бежал так быстро. Он врывается в ванную, едва не поскальзываясь на крови. Картина, представшая перед глазами, отпечатается раскалённым клеймом на зрачках. Аллен на полу, его тело пробивают крупные конвульсии. Себастьян падает на колени, судорожно пытаясь заткнуть пальцами рану на шее, зажать артерию. Тридцать девять. Кровь. Кровь везде. Она бьёт пульсирующими алыми струями. Застилает взор. Она везде. На лезвие, на полу, на одежде, на раковине, на зеркале. Всюду. Аллен что-то хрипит, но ничего не разобрать. — Тише, тише, всё будет хорошо. Других слов просто не находится. Он говорит, но сам не верит. Больше хорошо не будет никогда. Но Аллен, он должен верить. Пусть лучше знает, что всё будет хорошо. Пусть лучше не боится. По крайней мере на этот раз он не один. Себастьян чувствует ладонью, что пульса больше нет. Он мёртв. Принятого решения не изменить, не отговорить, не заставить силой. Он слишком своенравный, чтобы кто-то другой вмешивался в его судьбу. Не дали вскрыть вены — перерезал артерию. Уничтожишь все лезвия в грёбаном мире — сбросится со скалы, отправит в собственное сердце Аваду. Лишь бы не отступать. Ебучий Оминис был прав — это фиксированная точка времени, которую нельзя переписать или исправить. Аллен обязан умереть в этой ванной, в этот час. Видеть смерть любимого человека однажды — невыносимая сжирающая изнутри боль. Себастьян успел проститься с Алленом дважды за один день. Это не то, с чем он способен жить дальше. Ладони мягко опускают голову на мраморную плитку. Взгляд обречённо скользит по серебряной бритве. Возможно, это выход для них обоих. Так будет лучше. Это даже правильно. Почти как у Шекспира. Глаза щиплет от слёз, Себастьяну больше нет смысла сдерживать себя. Он мягко целует Аллена в лоб. Сорок. И тихо шепчет: — Прости меня, прости, прости, прости. Звонкий металлический стук заставляет его отпрянуть, как отрезвляющая пощёчина — часы выпали из нагрудного кармана прямо в лужу крови. Они шипят, трещат, как губка втягивают внутрь себя пролитую кровь. Рунические символы на их корпусе начинают светиться. Себастьян быстро поднимает их, у него в руках механизм открывается, из корпуса выпадает записка: «Мой дорогой мальчик, я с прискорбием пишу эти строчки, ведь если ты их читаешь — время пришло».