Уроки утопления

«Мой дорогой мальчик, я с прискорбием пишу эти строчки, ведь если ты их читаешь — время пришло.

Я обращаюсь к тебе, Себастьян. Не удивляйся и не пугайся, я всегда знал, что эти часы окажутся в твоих руках в нужный момент.

Когда-то давно, когда ты был совсем ещё маленьким мальчиком со слишком серьёзными глазами для ребёнка, словно уже тогда знал, с чем тебе придётся столкнуться по прошествии стольких лет, ты носился в нашем доме с Алленом на перегонки. И как бы не сложилась судьба, я знал, её не обмануть, ведь вы связаны.

Я надеялся, что этот день никогда не настанет, но звёзды и числа неумолимы.

Мы с твоими родителями изучали Древнюю магию и попали в ловушку собственных исследований. Расплатились собственными жизнями и поставили на кон безопасность наших детей.

После вашего рождения, мы получили пророчество, которое гласило о том, что мой сын, Аллен, должен умереть.

Я прошу тебя сохранить его жизнь. Теперь его спасение лежит на твоих плечах. 


Часы, что в твоих руках, — не маховик, а якорь. Они не меняют свершившееся, но возвращают тебя к началу этого же дня, с памятью о прожитом. Их ключ — кровь моего сына, пропитанная древней магией. С каждым оборотом они требуют расплаты, и чем больше ты переписываешь произошедшее, тем сильнее коррозия реальности. Поэтому следует торопиться.

Часы выдержат немного. Каждый оборот расплетает нити вокруг тебя, но затягивает петлю на ком-то другом. Они созданы не для игр с судьбой, а для единственного правильного шага в нужный момент.

Если кому-то удастся их сломать — выбор будет сделан за тебя и другого шанса больше не будет.

Сбереги их. Сбереги его.

Я не прошу прощения. Но признаю, что мы ошибались, полагая, что эту магию можно обуздать. Она не прощает ошибок и забирает всё без остатка.

Я прошу только одного: когда придёт миг — выбери так, чтобы не стыдиться смотреть в глаза тому, кого спасёшь.

И помни, что родители любили тебя и очень бы гордились тем, каким смелым и рассудительным ты вырос.

Эдмунд Коуэл»

26 декабря, 6 часов 42 минуты до полудня.

Себастьян резко открывает глаза. Его оглушает так, словно он только что вынырнул из-под толщи воды. Он судорожно пытается оттереть свои грязные липкие руки, которые пропахли медью насквозь, о простыню. Но стоит к ним присмотреться — ладони совершенно чистые. Они не были запачканы кровью на самом деле. Стоит уже к этому привыкнуть. Пальцы проникают во внутренний карман и достают небольшой блокнот, взгляд пробегает по последней записи. Он тихо хмыкает себе под нос, вряд ли его сможет удивить хоть что-то. Нет, была одна вещь, которая стала бы поистине удивительной — если бы этот ебучий день наконец закончился. Он встаёт с кровати и берёт перо с тумбы, не раздумывая вычеркивает свои последние записи. Наверное, раньше он был бы в бешенстве, но сейчас сохраняет абсолютно кристальное спокойствие. Он был обязан оставаться в трезвом уме, потому что дал себе клятву спасти его. За все эти бесконечно повторяющиеся одинаковые дни у Себастьяна было время подумать и о судьбе, и о цене любви и о том, что в этой жизни ничего не даётся просто так. А когда тот единственный человек, который был жизненно необходим, как недостающий орган, как последняя шестерёнка, без которой не работает ровным счётом ни-че-го, сам пришёл в его руки и отдался полностью и без остатка — оттолкнул его этими самыми руками. В этом не было совершенно ничего правильного, но то, что ещё тогда, на Астрономической башне Себастьян костным мозгом почувствовал, что эти совпадения — вспышки неконтролируемой магии Аллена, смерть его родителей, запах газа — неслучайны. Там он объяснял себе эту неожиданно выросшую между ними пропасть страхом сближаться так быстро, страхом тонуть в этих чувствах, страхом опять сделать что-то не так и опять причинить боль. Но он сделал не так, причинил эту чёртову боль и теперь должен это всё искупить. А предсказание о смерти Аллена пришлось как нельзя кстати, ведь куда проще винить звёзды, нумерологию и рок судьбы, нежели признавать свою собственную причастность. Стало ясно одно — не случившийся свёкор умудрился его неслабо так одурачить даже с того света. На что же он мог быть способен будучи живым? В своём письме он сообщал, что Аллен должен умереть, а предназначение Себастьяна — разумеется его спасти. Ведь так начертано судьбой. Надавил, сманипулировал этими трогательными воспоминаниями из детства и словами о том, что родители бы им гордились. Но с каждым новым витком становилось яснее ясного, что это непосильная ноша. Что это нет тот выбор, который может принять кто-либо. Была ли это преднамеренная ложь или обман по незнанию — Себастьян пока не знал. Но исходя из слов о пророчестве — Эдмунд догадывался, какую цену нужно заплатить за спасение Аллена. Догадывался, но умолчал. В противном же случае его план имел риск на провал, механизм бы не запустился и Себастьян бы не оказался в этом бесконечно повторяющемся аду, в котором он успел собрать своё персональное кладбище родных и близких. Анализировать свои мысли и чувства может показаться непозволительной роскошью в обстоятельствах, когда каждая минута на счету, а утраченные жизни — цена этого потерянного времени. Но думать и пытаться что-то чувствовать стало обязательным ритуалом для Себастьяна. Просто необходимым, чтобы заставлять болезненный кровоточащий орган, именуемый сердцем, работать. Оно обязано было биться, обязано любить, лишь бы не перегореть и окончательно не остыть. Только с живым, бьющимся в грудной клетке сердцем и теплящейся под кожей надеждой был шанс окончательно не свихнуться и помнить о том, ради кого всё это безумие происходит. Нужно ещё немного перетерпеть, нужно закрыть глаза на все терзающие вопросы, нужно найти выход из этой бесконечной петли. О чём гласит пророчество, как связаны их нити судьбы, и что же произошло с родителями и Эдмундом необходимо разобраться позже. А сейчас нужно совершить ещё одну попытку, выйти из проклятой игры победителем и понести наименьший из возможных ущерб. А дальше — лишь залечить открытые раны, зализать порезы и попытаться жить, словно этого никогда не происходило. Нужно придумать план на сегодня. Привычным движением пальцы пролистывают блокнот на первую страницу, в этом не было совершенно никакой необходимости, эти цифры он успел выучить наизусть: 26.12 8 часов 30 минут до полудня — Аллен заканчивает битву с гоблинами у перевала на побережье Пойдсира; 1 час 25 минут после полудня — Аллен в Хогвартсе, он приземляется у поля для Квиддича, проходит через виадук во двор; 2 часа 20 минут после полудня — Аллен направляется к Патриции в библиотеку (где он пропадал целый час?); 2 часа 45 минут после полудня — Аллен в Главном зале, слышит от Хелены про нашу совместную ночь про то, что ему лучше не слышать; 3 часа 20 минут после полудня — Аллен спускается в подземелья; 3 часа 53 минуты после полудня — я в катакомбах под Фелкрофтом; 4 часа 30 минут после полудня — Патриция понимает, что Аллен мёртв. Новая запись: «Он не ел около суток и ранен, нужно позаботиться о нём. Нельзя стирать Хелене память, нельзя допустить, чтобы Аллен услышал их разговор. Нужно сказать всё честно, но позже, это не должно стать манипуляцией правдой. Никак нельзя не оказаться в катакомбах вовремя. Нужно убедить Аллена, что нам необходимо отправиться в Фелкрофт. Ни в коем случае не пытаться вывести Анну и Аллена из катакомб до 4 часов 30 минут, либо, пока петля наконец не схлопнется. Нельзя допустить, чтобы Аллен принял форму обскура — держаться рядом, защищать от вспышек агрессии. Не спорить с дядей, не слушать его доводы. При необходимости ударить первым. Не позволять себе замешкаться — пауза, значит смерть. Следить за руками: его руками, моими руками, часами. Спасти Анну, спасти Аллена, спасти грёбаные часы. Не умереть. Не сломать реальность.» Чёртова ирония заключается в том, что он знает, в какую минуту какого часа Аллен Коуэл моргнёт левым глазом, а в какую — уберёт волосы за ухо. Но это совершенно никак не помогает заставить всех прекратить умирать. Бесполезный блокнот летит на кровать, Себастьян смотрит на циферблат серебряных часов, тяжесть которых он уже привык ощущать где-то под рёбрами. Секундная стрелка щёлкает громче, чем его собственное сердце. Без пяти минут семь. Крышка захлопывается, подобно створкам капкана, и это лишь вопрос времени — кого они сожрут сегодня: Аллена, Себастьяна или их обоих.

Тик-так, время идёт,

Какую роль сегодня играть? Тик-так, время придёт,

И твоя любовь умрёт.

4 часа 20 минут после полудня

Кость заскрежетала о камень — тихо, как моль, шуршащая в подкладке похоронного савана. Потом ещё. И ещё. Это было началом конца. Тусклые чаши лампад с застывшей смолой мигают и гаснут, воздух сереет, становится вязким и холодным. Из ниш раздаётся мерзкий, уже знакомый до боли в зубах, влажный хруст: нечто вытягивает наружу иссушенные пальцы, цепляясь за край ниши, вытягивает своё гниющее тело наружу, с мокрым гнойным блеском на коже, со стеклянными, слепыми глазами. Мертвецам глаза не нужны. Они чувствуют, где теплится жизнь. Они идут её отобрать. — Назад, — выкрикнул Соломон, — И только огонь! Первый инфернал рухнул на плиту, рвано передвигаясь на четвереньках, его суставы скрипят, голову дёргает в нечеловеческом тике. Второй поднимается из груды черепов — и вся их масса движется, как мёртвое море. Аллен вскидывает палочку, Себастьян подхватывает за ним: — Инсендио! — одновременно выкрикивают двое. Пламя жадно облизывает смолу в чаше, вспыхивает языками и разливается полукругом перед ними. Первые тела отступают, но последующие за ними, проталкивают их вперёд — и мёртвые идут уже сквозь огонь, загораясь сухой, жадной вспышкой. Слева из ниши возникает ещё один — быстро, как змея. Мгновение — и холодные пальцы смыкаются на щиколотке Анны. Она спотыкается, кричит, ударяется плечом о колонну. — Диффиндо! — Себастьян разрубает высохшее запястье. Кисть остаётся висеть на её гетрах, пальцы сжимаются, вздрагивают ещё пару раз в последней попытке впиться в плоть, но расслабляются и отпускают. Что-то сыпется сверху — свод дрожит от глухого «Бомбарда!» Соломона: он обрушивает край арки, перекрывая половину туннеля, чтобы сузить фронт. Каменная пыль застилает взор белым туманом. — Правее! — рычит он и указывает палочкой; из её кончика вырывается плотная волна жара, от которой у Себастьяна припекает губы — обычное Инсендио, но такой мощности, что обуглило сразу четырёх мертвецов. Они все мертвецы здесь. Аллен отбивается рядом, плечом к плечу, в своей самой виртуозной манере, безостановочно рассекая воздух заклятиями. Один из инферналов, возникший из ниоткуда, впечатывается в него всем весом и откидывает в стену. Хруст костей. Он оседает на пол. Нет-нет-нет-нет. — Только держись! — Себастьян перекатывается к нему, закрывает их обоих магическим щитом. Одна рука крепко сжимает палочку, вторая — аккуратно ощупывает раненный бок, — жить будешь, — он улыбается одними губами. В эти слова уже сложно поверить. Шестьдесят три. Щит зашипел: на него налегли сразу двое, давили, скребли ногтями. По куполу побежали трещины. Аллен отбрасывает их резким «Депульсо!» — мёртвые отлетают, ломая конечности, врезаются в колонну. — Акцио, факел! — Аллен срывает с держателя железную штангу, подбрасывает её Себастьяну. — Инсендио! Факел вспыхивает ярко, практически белым. Себастьян обводит им полукруг — огненная дуга отсекает от них пятерых. — Конфринго! — глухо бьёт Соломон. Заряд врезается в урну со смолой, она взрывается. Густой горючий дождь обрушивается на мёртвых. — Инсендио! — быстро подхватывает Аллен и вся масса вспыхивает разом, гудя, как печь. Запах палёного гниющего мяса — сладковатый, тошнотворный — нещадно бьёт по горлу. Анна закрывает нос рукавом, но держится, не отступая: — Протего! — она силой удерживает узкий сектор, в который прорываются те, кто не сгорел в огненном дожде. Наконец, Себастьян помогает Аллену подняться и передаёт ему бутылёк с рябиновым отваром. Секунда передышки. И он делает глубокий вдох. Если бы не обстоятельства, сейчас бы его переполняла глубочайшая гордость: вот они, его близкие люди борются плечом к плечу против общего врага. Но он знает, что это только вопрос времени. Тени позади зашевелились, а потом ещё и ещё. Из дальних ниш полезли новые живые мертвецы. Они идут по стенам, цепляясь за выбоины, свисают с потолка, падают рядом, и поднимаются вновь. — Их слишком много, — кратко бросает Соломон. — Влево! К карнизу! Узкое горло! Они откатываются к сужению — две колонны и отвесный уступ. Здесь мёртвые могли пройти только по два в ряд. Себастьян становится на изготовку, совсем как на дуэли, поднимает палочку: — Конфринго! Часть мертвецов испепелило огненной ударной волной. Инфернал вырывается из пламени прямо на Себастьяна — шипя, глядя на него пустыми незрячими глазами, тянет руки прямо к горлу. Всё происходит так неожиданно, что никто не успевает использовать щит. Слишком близко для заклинания. Себастьян встречает его раскалённым факелом, бьёт поперёк груди и толкает горящим концом прямо между зубов. Они трескаются, из глаз валит дым. Тело, наконец, пятится назад, качается, но тут же пытается шагнуть снова — и только сейчас огонь делает своё: мертвец сгорает дотла. Инферналы заходятся в тихом, сухом шипении, когда огонь добирается до них, и оседают, рассыпаясь чёрным хрупким углём. Но за каждым павшим возникает два новых. До бесконечности. — Хватит, — сипло бросает Соломон, не оборачиваясь. — Отступаем к залу, пока всё не рухнуло нам на головы. Но мёртвые поднимаются не только из ниш. Они восстают из трещин в полу, из выемок между плитами, из груд опалённых костей — словно сама эта проклятая земля рождает их для высшей цели бесконечно. И эта цель — похоронить их здесь заживо. — Они идут на тепло, — прохрипел Аллен, — и на нас. Чем больше мы их поджигаем, тем больше их становится, — он оборачивается на Себастьяна всего на секунду, — либо — чем дольше мы здесь находимся. — Значит, согреем их как следует, — сквозь зубы отвечает Себастьян. Аллен не может знать, он не помнит, что раньше было не так, что мертвецы не удушали их своим бесконечным потоком. Но им нужно продержаться ещё немного. И всё встанет на свои места. Сейчас уходить нельзя. Себастьян кидает «Конфринго» в длинную цепь чаш по стене. Хрупкое стекло разлетается в дребезги, смола покрывает живых мертвецов. «Инсендио» — и дождь вспыхивает тысячей факелов. Зал запылал. Инферналы завыли — не ртом, всем телом загудели, — и начали оседать, как горящие плавящиеся манекены. Ошибка. Жаром обдаёт, как из печи, выжигает кислород, глаза начинает нещадно резать. Себастьян, зажимая нос рукавом, щурясь от слёз, оглядывается: Анна прижата к колонне — жива; Аллен держится за бок, но, похоже, ещё может сражаться; Соломон ещё отбивается, но заметно ослаб — дым забивает лёгкие. Тесные стены катакомб содрогаются от грохота. Вязкий воздух пропитан гарью, пеплом и запахом гниющей плоти: инферналы обступают их плотным кольцом, глаза живых мертвецов мерцают тлеющими углями. Себастьян сжимает палочку так, что белеют костяшки. Аллен лежит, прижимаясь к стене, задыхаясь, кровь уже просачивается сквозь тонкую ткань его рубашки. А он даже не заметил, когда его ранили. Очередная ошибка. Пальцы Себастьяна судорожно нащупывают часы во внутреннем кармане. Нужна ещё одна попытка, хотя бы одна. Он больше не может смотреть как Аллен умирает по его вине. Соломон замечает знакомый артефакт. Он аккуратно приближается к Себастьяну, удерживая натиск инферналов. На его лбу выступает пульсирующая вена, выдающая подступающую злость. — Отдай их мне, — голос Соломона заглушает даже вой инферналов. Он шагает вперёд, и требовательно протягивает раскрытую ладонь, — Ты не понимаешь, мальчишка. Это — яд, который прожигает всё на своём пути. Посмотри, куда это нас привело! — Замолчи, — прорычал Себастьян, отбивая атаки подступающих инферналов, — У меня нет другого выбора… — Нет! — Соломон приближается, его лицо искажает гнев и что-то смутно похожее на страх, — Лучше потерять одного, чем всех! Я уже видел, как это работает. Ты думаешь, твои родители были другими? — процедил он, — Они тоже верили, что смогут обмануть смерть. Они тоже цеплялись за иллюзии, пока не потеряли всё! Они умерли из-за своей одержимости, Себастьян. И ты идёшь за ними тем же путём. — Ты ничего не знаешь! — крик срывается с губ Себастьяна почти истерично. В его глазах отражаются огненные вспышки, которыми Анна и Аллен ещё удерживают натиск живых мертвецов из последних сил, он срывается с места и снова бросается в бой. Тело Аллена пробивает дрожь, из его носа струится кровь, он быстро стирает её ладонью и Себастьян замечает, как фаланги его пальцев начинают чернеть. Нельзя этого допустить. Одним рывком он приближается к Коуэлу, дрожащими пальцами обхватывает его ладонь, а второй рукой разворачивает его к себе лицом за подбородок. Аккуратно, нежно, практически с трепетом. Шестьдесят четыре. — Посмотри на меня, Аллен, посмотри мне в глаза, всё будет хорошо, я обещаю тебе, что всё будет хорошо. — Хватит! Это кончится только так! Я спасу вас, даже если придётся спасать от тебя! — Соломон в мгновение направляет волшебную палочку на Себастьяна, — Акцио, часы! — и серебрянный корпус послушно ложится в его ладонь. Что-то внутри Себастьяна сломалось в эту секунду. Он чувствует, как к горлу подступает ком. Чувствует, что из его рук забрали последний шанс на спасение. Не спорить с дядей, не слушать его доводы. При необходимости ударить первым. Не позволять себе замешкаться. Спасти Анну, спасти Аллена, спасти часы. Не умереть. Не сломать реальность. — Нет, дядя, — его голос становится тише шёпота, рука сама собой наводит палочку на оппонента, — Если ты разобьёшь их, умрут все. И Аллен. И Анна. Я не могу тебе этого позволить. Не спорить с дядей, спасти часы, при необходимости ударить первым. Себастьян закрывает глаза буквально на мгновение, сдерживая подступающие слёзы, внутри него будто что-то рвётся пополам, выворачивает наизнанку. Но когда он снова смотрит на дядю, в его лице больше не остаётся сомнений — другого выхода нет. Это его последняя, самая отвратительная попытка. Единственный правильный шаг в нужный момент. — Авада Кедавра. Соломон едва успевает повернуть голову, прежде чем воздух пронзает зелёная вспышка. В его глазах нет ненависти, одно лишь ускользающее сочувствие. Глухой стук тела о камень. Часы выскальзывают из его ладони и падают на землю. Магический голубой свет, источаемый руническими символами медленно угасает. Кровавая дань оплачена. Звенящая тишина повисает в воздухе. Никто не смеет проронить и слова. Инферналы, словно подчиняясь чужой никому неведомой воле, рассыпаются в прах, оставляя живых с живыми. Анна, сдерживая ладонью немой крик, медленно отступает к стене. Её глаза блестят от слёз. — Ты… Ты убил его, — она не может говорить, скорее сипит. Себастьян физически не может поднять взгляд ни на сестру, ни на своего… кем бы Аллен ни был ему сейчас. Он смотрит лишь на часы, не отрываясь, словно задавая немой вопрос: тот ли выбор он совершил? — Я спас вас, — одними губами говорит он. Но в его голосе нет никакой уверенности. Этими словами он пытается убедить скорее себя. Анна отшатывается от него, как ошпаренная, пятится, ударяясь плечом о колонну, её аккуратные медленные шаги превращаются в бег. Она никогда не сможет простить. Но главное — она жива, её ещё можно исцелить от проклятия. А прощение — это мелочь по сравнению с тем, что всё наконец закончилось. Себастьян чувствует, как тонкие холодные руки аккуратно обвивают его плечи. Шестьдесят пять. Наконец, он находит в себе силы, чтобы обернуться и посмотреть Аллену в глаза. Стоит их взглядам пересечься, как Себастьян понимает — он живой. В это невозможно поверить. Но чёрные бездонные глаза смотрят на него, словно хотят пробраться в черепную коробку и понять. Его грудь рвано вздымается, на рубашке запёкшаяся кровь, волосы пропитаны дымом, но… Он живой. Это самое «он живой» доходит до мозга не сразу, словно кто-то особенно медленно и изощрённо вкручивает болт ему в позвоночник, он скрипит-скрипит, и потом наконец щёлкает. Всё закончилось. Тело скручивает нечеловеческим спазмом, момент осознания обдаёт кипятком до костей. Глаза щиплет, из них срываются первые непрошенные слёзы. Аллен притягивает дрожащее бренное тело ближе к себе, аккуратно запускает пропахшие дымом и медью пальцы в непослушные волосы и позволяет рыдать у себя на плече. Аллен обнимает его так, как будто делал это уже тысячу раз, как будто знает, как правильно. Рёбра к рёбрам, они прижаты друг к другу, безумные сердца готовы проломить грудные клетки. Наконец, они бьются в унисон. — Я не знаю, почему, но знаю наверняка — если ты поступил так, то у тебя не было другого выбора, — его голос — тихий, надломленный, но такой желанный и родной, раздаётся немного левее затылка и оседает тёплым облаком в волосах, — Я верю тебе. Я с тобой. Стук. Сердце замерло на пару мгновений. В этот самый момент Себастьян чувствует — его принимают.