Уроки утопления

27 декабря

Аллен просыпается от тупой боли в районе рёбер. Морщится. Нос щекочет аромат влажной земли, молодой травы и шалфея. От неожиданности он резко открывает глаза. Тёплый солнечный свет мягко пробивается сквозь листву, ложась на траву золотыми пчелиными сотами. Моргает, пытаясь сфокусироваться и понять, почему он проснулся на залитой солнцем поляне. Виварий. За стенами Хогвартса бушует зима, снег застилает крыши, ледяной ветер пронизывает до костей, но здесь — теплится лето, кожу обдувает тонкий тёплый ветер, а ступни щекочет трава. Придуманный рай, который Выручай комната выкрала у реальности по первой мольбе, будто сама вселенная решила подарить им утро спокойствия. Им. В этом «им» Аллен никак не мог быть один — его пальцы переплетены с чьими-то другими, переплетены чуть крепче, чем нужно, так, будто эти самые другие пальцы боятся, что из них ускользнёт нечто очень ценное. Себастьян. Он ещё спит. Свет падает на его лицо, оставляя причудливые тени от ресниц на щеке. Глазные яблоки нервно двигаются под веками, а сухие губы с глубокими трещинками приоткрыты — вдыхают, выдыхают, будто учатся это делать заново. Если бы не бесконечные веснушки на коже, Аллен мог бы засомневаться, что это именно тот Себастьян. По какой-то причине, он помнит его другим. Словно за два дня он стал старше — его лицо осунулось, а под глазами залегли глубокие тени. Аллен задерживает взгляд на нём чуть дольше, чем стоило. Он аккуратно высвобождает ладонь, садится, задерживает дыхание и осторожно снимает повязку с рёбер. Ткань стягивается с неприятным липким звуком. Рана тянет, как туго завязанный узел, он быстро ощупывает её подушечками пальцев — заживёт. Ему уже не привыкать к боевым ранениям. Мази и зелья отлично помогают регенерации, но лучше всего лечит время. Аллен закрывает глаза и в памяти одно за одним всплывают воспоминания вчерашнего дня: полчище инферналов, зелёная вспышка разрезающая воздух и глухой стук тела о землю. Вскрик Анны и плечи Себастьяна, сотрясаемые накатывающей волной истерики. Плечи, которые невозможно было не обнять. Потребовалось пару мгновений, чтобы принять и поддержать. Это Себастьян, и если он поступил так, то другого выбора не было. А он повторял и повторял, что убил. Аллену не впервой приходилось сталкиваться со смертью лицом к лицу, пока Себастьян пытался взять себя в руки, он временно пристроил тело в одну из ниш, пока они не придумают, как с ним поступить позже. Себастьян наотрез отказался возвращаться в подземелья и, наверное, это к лучшему. Им обоим нужна была передышка — просто изолироваться от всего и от всех, просто отдохнуть и залечить раны. Так они и оказались в этом тайном убежище. Они лежали на траве, а Себастьян бесконечно восхищался этому рукотворному островку природы, пока они не заснули. Аллен не мог не вспомнить о ночном разговоре — о признании Себастьяна. О Хелене. И о том, что после Святочного бала он провёл с нею ночь. 
Боль колет в груди, но не разрастается — как будто он уже знал об этом. Себастьян мог искать утешение где угодно, лишь бы не столкнуться с самим собой. Хоть чем-то заткнуть зияющую дыру в груди. Было ли это предательством? Аллен ловит себя на том, что сердце уже знает ответ. Нет. Это была слабость. Простая человеческая слабость. 
И он готов принять её. Принять его. Со всеми тайнами и шрамами, с грехами и проступками. Хотя бы потому, что в слабостях, грехах и проступках ему самому не было равных. Тело сводит неожиданным спазмом, суставы выкручивает и Аллен чувствует нечеловеческую жажду, словно не пил тысячу лет. В носу начинает щипать и через мгновение по губам уже стекает струйка крови. Он хочет стереть её, но одёргивает руку — пальцы начинают чернеть. Стук. Сердце срывается в бешеный галоп. Воздуха мало. Он пытается вдохнуть глубже, но лёгкие будто схлопнулись. Шум в ушах становится похож на рёв ветра. Почему? Только не сейчас. Не так. Мир плывёт, дробясь на вспышки и пятна. Каждое сердцебиение отзывается ударом в висках. Мысли рвутся клочками. Тело само интуитивно движется к озеру. Нужно остыть. Прохладная вода принимает его, расслабляет и успокаивает. Наконец, удаётся сделать глубокий вдох. Аллен ныряет в воду с головой. Только так, в полной изоляции от мира, звуков и запахов сознание проясняется. Вынырнув, он откидывает мокрые волосы с лица, умывается и делает вдох полной грудью. Стало спокойно. Выходя на берег, Аллен видит, что звери вивария сбежались изучить непрошеного гостя, а пушишки облепили Себастьяна меховым облаком. Один залез ему на грудь, другой — на ладонь, третий щекочет усиками ухо и, кажется, намеревается засунуть в него язык. Абсурдность этой картины заставляет Аллена невольно улыбнуться. Он спешит тихой поступью на помощь, аккуратно опускается на колени и осторожно начинает снимать пушистых друзей с Себастьяна одного за другим. — Не бойтесь, это — друг, — еле слышно шепчет он, — бегите отсюда, кыш, кыш! — Оставь. Они полезные. Греют, — Себастьян бормочет сквозь сон, и тут же резко открывает глаза, подскакивает на месте так, что второй едва уворачивается. Его сонный взгляд находит Аллена, — Ты… ты здесь. Аллен вопросительно смотрит на Себастьяна, почему-то его смешит то, как Сэллоу выглядит сейчас. — Ты смотришь так, как будто призрака увидел, — губы растягиваются в мягкой насмешливой улыбке. Себастьян прикрывает глаза буквально на мгновение и смеётся. — Не говори ерунды. Просто плохой сон, — его взгляд скользит по Аллену и явно цепляется за одну деталь — кожа и волосы были мокрыми. Его рука машинально тянется убрать прядь с лица, но Себастьян одёргивает её, и его пальцы зарываются в траву, подрагивая, — Уже искупался? И без меня? — и теперь он едва сдерживает смех. Себастьян кажется странным — нарочито весёлым для того, кто вчера перенёс такую серьёзную травму. Но не поддаться этому странному заразительному веселью Аллен просто не может. Он закусывает губу, поднимается, отряхивая колени, и протягивает руку, чтобы помочь встать. — Ко-неч-но, я только и ждал, пока ты надумаешь присоединиться. Себастьян краснеет, видимо, осознав, насколько это неоднозначный диалог и какой у него подтекст, отводит взгляд, но всё равно принимает руку помощи, смеётся каким-то своим дурацким мыслям и соглашается на приглашение. Они несутся к воде, сбрасывая одежду на ходу. Аллен ныряет с разбега, а Себастьян останавливается у кромки воды, замерев, давая себе последний шанс на подумать и принять наконец окончательное решение, чтобы переступить эту черту. Он нервно прикусывает ноготь, запрокидывает голову, глубоко вдыхает и решается окунуться с головой. Вода принимает их обоих, как будто именно для этого и была создана — смыть остатки пережитых боли, грязи и ошибок, позволить почувствовать себя живыми и свободными, хотя бы на миг. Вода обволакивает прохладой, но солнце, пробивающееся сквозь листву, делает озеро скорее мягким, нежели холодным. Аллен плавает на глубине, отталкиваясь длинными, уверенными гребками. Себастьян же держится ближе к берегу, расплёскивая воду ладонями. Его взгляд останавливается на Аллене, а губы не находят ничего лучше, кроме как сказать: — Ты потрясающе плаваешь, прямо как… — он замолкает, словно давая себе мысленную пощёчину, как бы говоря — Мерлин, лучше заткнись. Второй выныривает совсем близко. — Только не говори «как русалка», иначе я утоплю тебя прямо здесь, — Аллен смеётся сквозь закрытые губы и шутливо обливает приятеля водой. — Скорее я хотел сказать как гриндиллоу, но… — Ах так? Тогда ты — как камень, — Аллен наваливается на него всем весом и толкает вниз. Они падают на воду, брызги разлетаются во все стороны и раздаётся громкий ребяческий смех. Себастьян притворно злится, брыкается, но Аллен с усилием пытается его потопить. Второй кричит и практически уходит под воду с головой, размахивая руками. — Ты нормальный вообще?! — Хотел проверить, насколько быстро ты пойдешь ко дну. Они толкаются и брызгаются, шуточно пытаясь друг друга утопить. Производя вокруг себя столько шума, что с поляны скрылись животные. Себастьян со всех сил обливает Аллена водой, он отбивается, смеётся, задыхаясь и захлёбываясь, продолжая эту игру, опять толкая и топя. Он продолжает, несмотря на то, как ломит раненное ребро, как вода щиплет рану. Это та боль, которую нужно перетерпеть. Сердце ухает в груди ни то от чрезмерного веселья, ни то от нечаянно-невинных касаний к разгоряченной влажной коже. Они трогают друг друга как бы шутя, но словно просто привыкая трогать. Словно пытаются привыкнуть, что теперь можно так, проверяют границы дозволенного, мягко и шутя отодвигая их. Аллен ловит на себе тот самый взгляд, они находятся на расстоянии дыхания друг от друга, и, кажется, что Себастьян приближается, чтобы поцеловать. Случайное касание коленей под водой, дыхание у самой мочки уха — и кожа покрывается мурашками. Сердце забывает свой привычный ритм. Мгновение. И пальцы хватают его за лодыжку, тянут на себя, роняя головой под воду. Себастьян смеётся громко, не отпускает, пока не получает толчок ногой в грудь и не падает сам. Аллен выныривает, чтобы отдышаться. Сердце гулко ухает в груди. Он лихорадочно ощупывает себя, проверяя, не выдаёт ли ничего, что для него это больше, чем просто ребячество. Он выходит из воды, бросая короткое: — Мне нужно передохнуть, — и падает на траву, приводя сбившееся дыхание в порядок. — Я выйду через минуту, — отвечает второй, — Извини, если… если как-то взбередил твою рану, — он отворачивается от солнца и просто стоит в воде, какое-то время. Аллен в ответ лишь машет рукой, сигнализируя о том, что это пустяк. Солнце приятно согревает влажную кожу. Аллен закрывает глаза, расслабляется. В голове нет ничего, кроме запаха пресной воды, травы, ветра и шума стрекоз. В паре дюймов от него раздается глухой стук — Себастьян падает рядом. Они просто лежат и смотрят на проплывающие над головой придуманные облака. — Аллен… — голос Себастьяна звучит совсем тихо, почти осторожно, словно он боится спугнуть этот хрупкий момент. — Я здесь, — так же тихо отвечает второй. Тревожный взгляд скользит по гематоме и ладонь приближается, чтобы ощупать рану, застывает в дюйме от неё. — Как твой бок? Выглядит… — Выглядит явно лучше, чем было вчера, не переживай. Это самое «не переживай» приятно щекочет под рёбрами. Потому что он беспокоится. И, должно быть, беспокоился каждый чёртов раз, но никогда не говорил, когда Аллен нёсся куда-то сломя голову, в очередной попытке кому-то что-то доказать. И это самое чувство того, что кто-то не ждёт от тебя свершений, а просто заботится, мягким теплом растекается внутри, обволакивает. На этот раз не было ни игры, ни дурачества. Только искренность, которой оба так долго избегали. Они молчат какое-то время, погруженные каждый в свои мысли, пока голос Себастьяна мягко не озвучивает их вслух. — Если честно, я никогда не думал, что смогу вот так… просто лежать и слушать тишину.
 — Знаешь, иногда я хочу, чтобы в другой жизни было больше таких моментов. Без долга. Без крови. Без… всего этого. — Но у нас — только эта. Эти, казалось бы, совсем очевидные слова, повисают в воздухе. Они отпечатываются в подсознании и кричат — жизнь одна. Живи её сейчас. Аллен, всё ещё тяжело дыша после воды, поднимается на локтях. Его тень ложится на Себастьяна. Несколько мокрых прядей падают на лицо, и одна капля стекает вниз — капает Себастьяну прямо на щёку. Он непроизвольно улыбается, но не отводит взгляда. Аллен задерживает дыхание, смотрит прямо в эти тёплые карие глаза, жмурится — смотреть на его сейчас нет сил, и тихо, почти шёпотом, произносит: — Знаешь… я никогда не умел правильно просить о том, чего хочу. Но тебя — я всё равно попрошу, — он резко замолкает, отворачивается, давая себе мысленную оплеуху, его локти выдают дрожь, но нужно собраться с мыслями вновь, — Ужас, ну почему это так сложно, — вдох-выдох, — нет, всё не так. Губы сохнут от солнца. Сердце бьётся так, что, кажется, его слышно за стенами Хогвартса. Его дыхание — рядом, почти касается щеки. Аллен наклоняется. Не смотрит в глаза и уж точно не хочет видеть ответный взгляд. Потому что сейчас он точно выглядит как полный идиот. Не спрашивает разрешения. Он делает этот мысленный шаг — сейчас или никогда, и совершает прыжок слепой веры — накрывает губы Себастьяна своими. Наконец-то. Губы встречаются неловко, чуть промахиваясь, но Аллену плевать — он вцепляется в этот момент, как в последний шанс на спасение. Под веками — белые вспышки. А под губами — его иссушенная кожа губ. Влажные волосы щекочут лицо. В голове пустота, только шум крови в ушах и вкус — его. ёбаный. вкус. Себастьян замирает, не двигается, и в эту секунду сердце Аллена замирает — всё испорчено. Но вдруг Себастьян отвечает. Осторожно, почти несмело, в совсем не свойственной ему манере, как будто пытается убедиться, не померещилось ли ему. Его губы двигаются рвано, дыхание сбивается. Он приподнимается на локтях, перехватывает инициативу и кладёт ладонь на затылок, запуская пальцы в волосы — нельзя отпускать. Аллен чувствует, как дрожь в груди сменяется жаром. Его плечо жжёт, ребро ноет, в носу опять начинает щипать, но ему всё равно. Его руки ложатся на плечи Себастьяна. Ладони беспорядочно гладят шею, лопатки и выступающие позвонки. Его ладони не знают, где остановиться — скользят по линии ключиц, цепляются за плечи, будто проверяя: он здесь, он настоящий. Себастьян отвечает всё смелее — пальцы хватают за волосы, тянут ближе, глубже, так, что воздух становится ненужным. В какой-то момент кажется, что они уже не целуются — они вцепились друг в друга, как утопающие, которым ну никак нельзя отпустить. — Мерлин… — Себастьян отстраняется на секунду, его глаза распахнуты, щёки горят. Он проводит большим пальцем по губам и усмехается, — Ты… Аллен задыхается, нервно смеётся и прячет лицо в ладонях — не то от стыда, не то, чтобы остудить вспыхнувшие щёки:
 — Ужас. Это было так… — Правильно, — Себастьян перебивает, и уголки губ подрагивают в улыбке. Он снова тянется вперёд, ближе, и на этот раз — уже без пауз. Поцелуй выходит мягче. Медленнее. Как будто они учатся говорить заново, на языке, который изучали оба слишком долго. Их губы снова встречаются — теперь осторожнее, медленнее, с паузами на дыхание. Аллену кажется, что всё вокруг растворилось: озеро, лес, даже солнце — остаётся только этот новый, пугающе правильный ритм. Себастьян улыбается прямо в поцелуй, и это сбивает Аллена столку. — Ты… смеёшься?
 — А что мне ещё делать? Плакать? — Себастьян почти шепчет, но глаза его светятся, — Ты не так плох в этом, так что… — Фу, ужас, — Аллен смеётся, закрывая ладонью рот Себастьяна. — Это ты сказал, не я, — тот ухмыляется и всё равно касается губ мимолётным поцелуем сквозь пальцы. Они отстраняются одновременно. Напряжение рвётся, как натянутая струна, оставляя лёгкость и головокружение. Себастьяна скользит взглядом по фигуре напротив, оглядывается и заговорщически шепчет: — Куда делись все твои звери? Они не придут? — Себастьян Сэллоу боится быть застуканным лунтелятами и пушишками? Никогда бы не подумал, что ты такой скромный, — шутливая, но хлесткая фраза, брошенная невзначай. Просто провокация. Просто попытка взять на слабо. Чеку сорвало. Глаза в глаза, и сердце пропускает удар. Себастьян подаётся бёдрами вперёд, намеренно медленно, будто проверяя, осознаёт ли Коуэл на что он его подтолкнул. И Аллен кожей чувствует, как в его бедро через мокрую ткань упирается эрекция, и от этого прикосновения в груди что-то щёлкает, ломается. Аллен чувствует, как его прожигают взглядом насквозь, как по его животу, вниз, до пупка мягко скользят пальцы, предупреждая, дразня. Аллен чувствует, как ладонь ложится на его член, сжимает через бельё. Чувствует, как ловко пальцы развязывают шнуровку, проникают под ткань, спускаются по лобку и ниже. Обхватывают его в кольцо. Заставляют тело вздрогнуть, заставляют втянуть воздух через сжатые зубы. Заставляют издать ни то всхлип, ни то стон. Аллен чувствует, что он весь превратился в оголённый нерв. — Аллен Коуэл, никогда бы не подумал, что ты такой скромный, — Себастьян над ним издевается. Себастьян сжимает ладонь, ритмично двигает ей. Себастьян берёт его руку и прижимает к своему возбуждению, — Не нужно бояться, — его тихий хрипящий голос раздаётся над ухом, обжигая кожу дыханием. Аллен морщится. Он не может смотреть в глаза. Потому что если посмотрит — умрёт. Или кончит. А ему ну никак нельзя опозориться. Он решается. Пальцы быстро развязывают шнуровку, пока второй продолжает его пытать: рука движется рвано — то медленно, почти лениво, то резко, как будто хочет проверить границы, довести до предела, но своевременно отпустить. Аллен не выдерживает — одна ладонь лихородачно скользит по спине, словно боясь отпустить хоть на миг, вторая — проскальзывает под бельё, сначала гладит, а затем сжимает эрекцию. Ощущение тяжести его члена в собственной ладони вырывает землю из-под ног. У мозга не остаётся ресурсов на подумать, потому что вся кровь отлила от него в другом направлении. Аллен двигает рукой, ещё и ещё, пока не срывает с губ Себастьяна первый стон. Аллен утыкается носом в изгиб его шеи. Покрывает кожу мелкими рваными поцелуями, пока не впивается крепким и болезненным, который наверняка оставит за собой отметину — небольшое напоминание об этом дне. Их губы находят друг друга снова — на этот раз жадно, неумело и жёстко. Воздуха не хватает, но тянуться ближе всё равно важнее. Себастьян ускоряет темп, и Аллен не может сдержать громкого выдоха, почти стона, который тут же глушится в поцелуе. Сердце гремит, как боевой барабан, в ушах шумит так, что он едва различимо что-то ещё. Всё сжимается в одну точку — ощущение пальцев на его коже, движения, запаха мокрых волос, кожи и вожделения. Плечи дрожат, мышцы живота сводит от напряжения. — Ты… издеваешься, — слова срываются хрипло, разрываемые стоном. — Может быть, — Себастьян улыбается едва заметно, прижимаясь ближе, так что их лбы соприкасаются. Его дыхание горячим облаком ложится на губы Аллена. Он резко убирает руку, и отстраняется буквально на мгновение, чтобы снять с партнёра лишний предмет одежды, раздевается сам и роняет Аллена спиной на траву. Он нависает над ним. Он покрывает кожу хаотичными поцелуями. Себастьян наклоняется, и теперь их тела соприкасаются сильнее, плотнее, ближе. Аллен чувствует, как его собственный член скользит вдоль члена Себастьяна. Трение — острое, электрическое, будто кожа становится слишком чувствительной. Это слишком откровенно. Слишком пошло. Слишком, чтобы это выдержать ещё хоть немного. Но Себастьян продолжает — его ладонь ложится между ними, пальцы решительно обхватывают оба члена разом. Одно движение — и он сжимает их вместе, обводит пальцами по всей длине, вызывая вспышки под веками, вызывая стон, заглушенный ладонью. Аллен захлёбывается воздухом, звук вырывается из горла непроизвольно, стыдно-громко. Движения становятся медленнее, плотнее, будто Себастьян намеренно мучает — проверяет, сколько он выдержит. Ладонь скользит вниз, возвращается вверх, и каждый раз их тела трутся друг о друга, скользя, словно хотят стереть границу между «моё» и «твоё». Аллену кажется, что его собственное тело предаёт его — слишком быстро откликается, слишком жадно. Каждый рывок руки Себастьяна — это не просто движение, а будто удар током по позвоночнику, от затылка до копчика. Бёдра сами подаются навстречу, и теперь они уже скользят друг о друга в одном ритме, сбиваясь и снова находя общий темп. Себастьян наклоняется ближе, и горячее дыхание обжигает ухо. Капля пота с его лица капает на висок и убегает куда-то в волосы. Его пальцы сжимают крепче, плотнее, и Аллен стонет, утыкаясь в его плечо, чтобы заглушить звук. Но Себастьян только усмехается и шепчет так, будто издевается: — Тише… а то все услышат. От этой насмешки внутри всё сжимается ещё сильнее. Аллен открывает глаза — и видит совсем рядом его лицо: ресницы, кожа, влажная от пота, усыпанная веснушками. Себастьян смотрит прямо на него, почти вызывающе, и движения его руки становятся быстрее, грубее, как будто он сам тоже уже не может сдерживаться. И вот — всё сливается в одно: тяжёлое дыхание, скользящая кожа, его вкус на губах и это общее ощущение, будто их тела больше не разделены ничем. Сердце сбивается с ритма, дыхание захлёбывается, мир сужается до жара в груди, тянущего чувства внизу живота и тяжёлого тепла чужого тела, прижатого к нему. Аллен чувствует, как член Себастьяна начинает пульсировать, открывает глаза и видит — он близок к разрядке. Он жмурится, закусывает губу, хриплый стон разрывается об сжатые зубы. Каждая реакция Себастьяна, каждый толчок, каждый дрожащий вдох подталкивают к грани. Его тело вздрагивает и тёплая сперма выливается в ладонь, которая продолжает двигаться. Себастьян падает сверху, утыкаясь носом в плечо и шумно выдыхает. Аллен заканчивает следом. И если сейчас по венам разливается не чистейшая амортенция, то он не знает, что.

***

29 декабря

Мерное потрескивание зачарованной свечи и тихое дыхание Себастьяна, мирно посапывающего в подушку, разрывает скрип пера о пергамент. Рядом уже ставшее родным тепло, и даже сквозь сон Себастьян будто удерживает его здесь — своим запахом, шорохом простыней, тяжестью ладони, лежащей поверх бедра. Любовьлюбовьлюбовьлюбовь Она вспыхивает фителем в венах. Она даёт ту самую искру в глазах. Она залечивает раны. Она даёт смысл. Если бы Аллену сказали пять дней назад — он никогда и ни за что бы не поверил, что слово «любовь» станет неотъемлемым компонентом его жизни. Не болезненная, безнадёжная, сдавливающая кадык. А самая что ни на есть нас-то-я-ща-я. Это чувство — ощущение того самого человека рядом — заполняет, переполняет и выливается изнутри, затопляя собой всё вокруг. Аллен оставил свой дневник в общежитии, что теперь казалось ему несусветной ошибкой — забрать его он не мог. Себастьян отказывался туда спускаться, находя каждый раз новые причины, и точно не намеревался отпускать Аллена из Выручай комнаты одного. Деека пришлось освободить от работы — домовому эльфу лучше не знать, как проводят время вместе студенты Слизерина, а Оминис и Патриция уехали на праздничные выходные в поместье Мраксов, в очередной попытке подтолкнуть отца семейства к брачному договору. Разумеется, Аллен рад за друзей. Но совсем не рад тому, что выплёскивать свои эмоции на бумагу ему больше некуда. Так сложилось, что изливаемый им поток мыслей чаще имел страдальческий характер. Непонятным оставалась причина этого — не то в его жизни попросту не происходило практически ничего хорошего, не то хорошее это он редко замечал. Именно поэтому сейчас жизненно необходимо зафиксировать, что эти прекрасные дни они не занимались ровным счётом ничем, кроме того, что не вылезали из постели, словно пытались наверстать упущенное, прерываясь лишь на еду и сон. Их совместная увлечённость изучением тел друг друга и глубоким погружением во внутренний мир могла лишь удивлять своей безустанностью. Эти моменты по важности перевалили за все мыслимые и немыслимые шкалы, совершенно вытесняя из головы учёбу, гоблинов, Древнюю магию и обострившееся чувство жажды, ломающее суставы, обугливающее кончики пальцев, проедающее вены тягучим чёрным дымом. Себастьян видел эти изменения, пытался поговорить, но в этом придуманном раю, в редчайших мгновениях штиля, не было и малейшего места на обсуждение грязи, поэтому Аллен каждый раз их прерывал. Позже, не здесь и не сейчас, как только появится малейшая возможность — он найдёт способ и избавится от этого тёмного попутчика. Сейчас важно лишь то, что наконец это чувство зудящего одиночества, чувство тоски по некогда оторванной части умолкло. Будто зияющий разлом внутри затянулся, трещина сомкнулась — и он вновь стал цельным. Не половинка, не обломок, не тень — а человек, которому больше не нужно искать. Когда больше не нужно хвататься за кого-то, чтобы залатать дыру. Когда другой — это не костыль и не спасение, а возвращение самого себя. Когда наконец найден тот, кто слился с тобой вновь в единое целое — идеальный пазл. Эти самые дни кажутся настолько невероятными, будто бы эфемерными, словно их и никогда не было, а стоит открыть глаза — он проснётся в пустой кровати в холодном поту. Или же — стоит им выйти за стены этого несуществующего места — всё окажется таким же несуществующим. Именно поэтому жизненно важно зафиксировать это письменно. Чтобы знать наверняка. Чтобы не сомневаться — это. было. Пальцы переворачивают пергамент. Чёрные глаза следят за тем, как воск медленно стекает по свече, и Аллен невольно улыбается ассоциациям, которые в голове рисует воображение. Стоит ему закрыть глаза, как сладостные, совершенно невозможные картинки возникают белыми вспышками под веками. Раз. — Аллен, давай быстрее, молю тебя, мой желудок скоро переварит себя сам, — Себастьян шепчет слишком громко и озирается по сторонам — не хватало им быть застуканными эльфами, а чего хуже — Пивзом, за их маленькой проделкой. Сейчас кажется, будто они попали в другой мир — где даже воздух пахнет едой. Коридор чужих подземелий — пустынный и длинный. Стены из красного кирпича хаотично украшены натюрмортами с фруктами и выпечкой, портретами и этюдами, сотканными в мазках света факелов. Они никогда до этого не спускались в подземелья Хаффлпафф, но знали наверняка — кухня должна быть где-то здесь. — Ревелио, — и магия подсвечивает тайный ход — огромную картину с вазой фруктов. Аллен осторожно протягивает руку и щекочет грушу на этом полотне. Внезапно, наливной фрукт хохочет, перекатывается, превращаясь в золоченую дверную ручку. — Ну что? — Себастьян шепчет в нетерпении наброситься на еду поскорее. Дверной замок щёлкает и открывается. Их втягивает полумрак кухни. Перед ними предстает огромная комната с высокими потолками и медно-блестящими котлами, напоминающая зеркальный образ Главного Зала… Только наполнена она ароматом сдобы, мяса и чая. Над столами — огромными деревянными, расположенными точно под столами в Зале — сияют готовые к подаче блюда. — Вот оно. Наш личный рай, — Аллен жадно втягивает носом запах хлеба и сливочного масла. — Я хочу французский завтрак. Прямо сейчас. Они не могут удержаться от хохота: нелепо? Да. Грабёж? Тоже. Но крепость самообладания разваливалась под натиском горы запеканок и ароматом свежеиспеченных булок. Огромные блюда стоят рядами, и от них поднимается пар — сладкий, мясной, сливочный. На краю стола возвышается корзина с хлебами, будто оставленная специально для них. Аллен хватает её, пытается быть серьёзным: — Берём только то, что унесём. — Ага, — шепчет тот, но в следующую секунду уже откусывает от пышного круассана. Крошки сыплются ему на рубашку, — Нам ведь надо проверить качество, правда? Аллен едва удерживается от смеха. Макает палец в ложку с кремом и облизывает его: — Проверка пройдена. Они суетятся, стараясь собирать припасы в свёртки: яблоки, сыр, жареную курицу и булочки. Но всякий раз руки Себастьяна тянутся к еде, и Аллен каждый раз шипит: — Оставь! — и в то же время сам уже смакует кусок пирога, не удержавшись. Их смех гулко раздаётся под потолком. Сердце колотится — любой звук шагов, любой скрип пола может выдать их, но этот страх быть застуканными за невинной проделкой лишь усиливает ребяческое желание побезобразничать. Себастьян наклоняется ближе, почти касается губами уха Аллена и шепчет: — Скажи честно… ты ведь всегда мечтал о преступной жизни? Аллен давится яблоком, глотает и отталкивает его плечом, но глаза блестят узнаваемым весельем: — Если и мечтал — то точно не с таким напарником. Себастьян хватает ложку с кремом и, не удержавшись, тыкает ею Аллену в щёку. Тот вскидывается с возмущением, но вид у него такой нелепый, что оба чуть не захлёбываются от приглушённого смеха. — Ты идиот, — шипит Аллен, пытаясь вытереть лицо, но Себастьян перехватывает его руку и медленно слизывает крем. 
 — Зато какой обаятельный! — он ухмыляется и продолжает наступать — целует в челюсть, и, только Аллен расслабляется на мгновение, начинает щекотать. — От скромности ты явно не умрёшь! — второй ловко выворачивается и, чтобы не остаться в долгу, запускает в шутника хлебный мякиш. Себастьян увернуться не успевает — шарик попадает точно в висок и застраивается в волосах. Они оба хохочут, закрываясь руками, чтобы не разбудить пол-Хогвартса. На секунду Аллен замирает: свет от кухонных лампад погружает Себастьяна в золотое сияние, и он выглядит так… домашне. Такой неприлично-свой. Сердце подскакивает в груди, и Аллен быстро отворачивается, будто мальчишка, застуканный за шалостью. Он уже готов закрывать корзину, как вдруг его взгляд цепляется за массивный шкаф у дальней стены. Любопытство берёт верх, он осторожно открывает дверцу и замирает. — Себастьян… — в его голосе едва сдержанный восторг, — Ты только взгляни. Внутри рядами стоят бутылки — от простого тыквенного сока до огневиски и выдержаного эльфийского вина с виноградников семейства Блэк. Себастьян присвистнул: — О, Мерлин. Вот это трофей уже другого уровня — директорские алкогольные запасы, — он вытаскивает одну бутылку, рассматривает её на свету, — Давай возьмём хотя бы парочку. Для… особых случаев.
 — Для особых случаев? — Аллен приподнимает бровь. — Ты имеешь в виду «сейчас»? Они переглядываются — и в этом взгляде и страх быть пойманными, и азарт, и невыразимое «только мы вдвоем против гребанного мира». — Давай уже всё унесём, пока нас не поймали, — заключает Аллен, закидывая кусок дорого французского сыра в корзину.
 — Ага. Но только после того, как ты попробуешь вот это, — Себастьян ловко подсовывает ему кусочек пирога прямо к губам. Аллен собирается возмутиться, но запах корицы и яблок уже тянет за собой, и он уступает. Кусочек оказывается тёплым, сочным, сладким, а взгляд Себастьяна — слишком близким. Не прожевав до конца, прямо с набитым ртом, едва сдерживая улыбку, он оставляет на щеке быстрый поцелуй-клевок. — Вот значит как? Я думал, ты больше тяготеешь к персикам. — Болван… Когда прижавшись плечами, они выскальзывают в тёмный коридор обратно к Выручай комнате, чувство такое, будто они украли не пироги, сыры и вина, а саму ночь — и она теперь принадлежит только им двоим. Два. — То есть, ты хочешь сказать, что устроил это шоу с персиком нарочно?! — щёки Аллена полыхают от воспоминаний о том, до чего его довела персиковая экзекуция, но, несмотря на прилив смущения, он не может сдержать звонкий смех. Он сидит на полу, обхватив колени. Ломота в суставах ещё напоминает о себе, где-то под кожей зудит та самая жажда, но Аллен упрямо прячет её глубже. Вместо этого он делает вид, что всё в порядке: берёт бокал, отпивает — слишком жадно, слишком поспешно, лишь бы скорее унять эту дрожь. Себастьян отрывается от книжных корешков и переводит взгляд на него, лукаво щурясь.
 — Да, и кто знает, может, если бы не моё мастерское умение удовлетворять фрукты, сейчас бы мы не оказались здесь с тобой в одной комнате. Аллен давится смехом, прикрывает губы ладонью, чтобы не выплюнуть вино. — Себастьян Сэллоу, ты невозможен, — выдыхает он, всё ещё смеясь, и в этот момент забывает про зуд в венах, про ноющие суставы и про страх. Себастьян лениво перелистывает один из томов на полке. В шкафу Аллена стоят редкие издания по алхимии и магической астрономии, старые философские трактаты, сборники стихов Байрона, несколько книг по истории и энциклопедии об архитектуре — всё то, что нравилось Аллену в детстве и что он продолжает собирать сейчас. — Ты правда всё это читал? — спрашивает Себастьян, с любопытством оглядываясь на собеседника. — Почти всё, — задумчиво отвечает Аллен, — Знаешь ли, в этом году было не так много времени на чтение, но иногда хочется просто убежать от реальности. — Понимаю. Иногда хочется спрятаться за ширмой, чтобы никому не показывать свои настоящие мысли, — Себастьян откладывает книгу на полку и садится рядом. Личные границы для него уже перестали существовать, поэтому он по-свойски подхватывает Аллена под колени и кладёт его ноги себе на бёдра. Рука находит бокал, он отпивает и решает перевести разговор в более приятное русло, — Я раскрыл тебе свой грязный секрет, Аллен, теперь твоя очередь, — Себастьян наклоняется совсем близко, практически шепчет в ухо, обдавая кожу тёплым дыханием с ароматом алкоголя, от которого краснеют щёки. Аллену требуется некоторое время на раздумье. Кажется, что можно услышать этот самый звук, с которым он копается внутри себя. И вот, когда он находит то самое, что он хотел сказать давно, но не мог, он делает глоток вина для смелости. — Знаешь, я никогда в этом не признавался, но всю жизнь я пытался стать кем-то другим. Кем-то сильнее, больше, смелее, чем я есть на самом деле. А после знакомства с тобой — я хотел стать важным для тебя, чтобы ты видел во мне этакого героя, чтобы наконец я заслужил твоего внимания. Но оказалось, что было достаточно, чтобы ты видел во мне — меня, — этот монолог, пронизанный болезненной искренностью, заставляет отвести взгляд, отвернуться и уйти в себя. Себастьян подвигается ближе, берёт его руку в свою и аккуратно закатывает рукав. Его подушечки пальцев с нежностью очерчивают шрамы, а губы — начинают их целовать. Один за одним, складывая из этих порезов несуществующие созвездия, поднимаются выше — к сгибу локтя, плечу, ключицам, шее, пока не встречаются с подбородком. И только теперь, глядя в глаза, он отвечает: — Ты зря мучаешь себя, Аллен — ты важный, ты умный и смелый. Ты самый сильный и удивительный волшебник из всех, кого я знаю, — Себастьян улыбается подрагивающими уголками губ, но глаза его сохраняют серьёзность, — Но ты прав — мне не нужен герой. Я и так вижу тебя. Настоящего. И, знаешь… этого более чем достаточно, чтобы каждый раз я выбирал тебя. Аллен замирает, поражённый тем, как просто Себастьян сказал то, чего он сам никак не мог принять в себе. В груди что-то болезненно сжимается и тут же расслабляется, словно какой-то страх, живущий с детства внутри, наконец растворился. Он собирается что-то ответить, но слова не успевают сорваться с губ. Себастьян чуть наклоняет голову, задерживается в полушаге, будто проверяя — можно ли. Вино, тревога, тепло их тел и хрупкость момента смешались в один зыбкий порыв. Аллен не отстраняется. И этого становится достаточно: Себастьян с трепетом касается его губами. Аккуратно сначала, едва-едва, словно боится разрушить тишину. Аллен вспыхивает как фитиль. В следующую секунду поцелуй становится глубже — жаднее, настойчивее. С неаккуратным стуком зубы о зубы. С требовательным языком, просящим большего. С болезненным засосом под нижней губой, кричащим — дай мне ещё. Аллен ощущает, как его собственное сердце бешено колотится, как пальцы сами находят ворот рубашки Себастьяна, чтобы притянуть ближе. Себастьян коротко усмехается прямо в поцелуй, отрывается буквально на мгновение, чтобы сказать: — Знаешь, какой ещё у меня есть секрет? — он тяжело сглатывает, и с лёгкой хрипотцой в голосе шепчет в самое ухо, — Я очень жду того момента, когда ты… увидишь меня в себе. Три. Мокрые ступни опускаются на холодную мраморную плитку. Аллен вздрагивает от этого неприятного ощущения. Кожа мгновенно покрывается мурашками. Он хватает пушистое махровое полотенце и торопливо вытирается, затем оборачивает его вокруг бёдер и подходит к зеркалу. Он небрежными движениями убирает мокрые волосы с лица. Взгляд падает на медленно затягивающуюся гематому в отражении, расплывшуюся акварельным пятном по рёбрам, с размокшими от тёплой воды корками. Он знает — лучше не прикасаться, но всё равно машинально трогает ушибленное место, морщится и тихо шипит, сквозь сжатые зубы. За спиной эхом разносятся знакомые родные шаги. Аллен видит в зеркале Себастьяна и машинально улыбается. Себастьян в отражении улыбается ему в ответ. Его ладонь по-хозяйски нагло отвешивает шлепок, заставляя Аллена чуть ли не подпрыгнуть на месте, но губы сразу тушат пожар негодования мелкими быстрыми поцелуями в плечо, шею и челюсть. Себастьян стоит сзади, прижимается телом к голой влажной спине, а его ладони ловко подныривают под локтями, обнимая, но как-то наоборот. Они замирают на пару мгновений, чтобы полюбоваться отражением этой версией их. Взгляд тревожно скользит по ране. Губы шепчут: — Давай я тебе помогу. Аллен не может знать наверняка, в какой момент и почему Себастьян превратился из привычного себя в заботливого, нежного и чуткого. Практически в пушистого мурчащего кота, ласково трущегося об ноги. Но, на удивление, такой Себастьян нравится ему даже больше. Пока Аллен размышлял, тот самый мурчащий кот успел достать из шкафчика мази, перевязочные бинты, ножницы и марлю, сложить их на тумбу и скрестить руки на груди, терпеливо ожидая, пока второй вынырнет из своих мыслей. Аллен ловит этот взгляд в зеркале, краснеет от смущения и разворачивается лицом, получает быстрый поцелуй в уголок губ. — Дыши ровно, — почти шепотом проговаривает он, наклоняясь ближе, — Я буду очень осторожен. Себастьян смачивает марлю в прохладной воде, едва касается раны, чтобы снять подсохшие корки сукровицы. Аллен вздрагивает ни то от боли, ни то от смущения, но не отстраняется — тепло рук Себастьяна обволакивает его, словно одновременно утешая и поджигая внутренний фитиль. Пальцы скользят по коже, аккуратно нанося тонкий слой мази, каждое прикосновение к рёбрам наполнено трепетом, практически молитвенным вниманием, словно он обрабатывает не ссадины, а стигматы. Терпкий запах трав и мёда разносится в воздухе, лёгкий и сладкий, почти гипнотический. Губы Себастьяна покрывают кожу быстрыми, едва уловимыми, отвлекающими поцелуями, и Аллен ощущает, как внутри всё вспыхивает — боль переплетается с тревожным восторгом, с ощущением полного доверия и невероятной близости. Марля укладывается поверх мази, бинт оборачивается не туго, чтобы комфортно было дышать, но достаточно, чтобы ощущать его тянущее давление. — Готово, — заключает Себастьян, не отступая, и не отрывая руки от кожи, — Если будет больно, скажи. Себастьян аккуратно поправляет бинт, его ладони задерживаются на коже чуть дольше, чем это можно вытерпеть, вызывают непроизвольный отклик внизу живота, который не остаётся без внимания. И вот уже губы, пальцы, ладони опускаются ниже, к выступающей тазовой косточке, колену, бедру — касаются горячей, влажной кожи, мягко намекая, что он ещё не закончил. У Аллена сбивается дыхание. Себастьян целует его не как любовника, а как святыню, будто вымаливает прощение у собственных богов, будто зализывает оставленные собственноручно раны. Себастьян трётся о напряжённый пресс щекой. Его пальцы проходятся по кромке ткани, лаская низ живота. Полотенце сползает с бёдер, падает под ноги, и холодный воздух обжигает разгорячённую кожу. В ту же секунду Себастьян опускается с поцелуями ниже. Аллен даже не успевает вдохнуть — просто застывает, как будто его выстрелили из катапульты в пустоту. Себастьян опускается на колени перед ним, как перед алтарём, и Аллен чувствует, что он — и подношение, и предмет поклонения одновременно. Осознанность лопается, как мыльный пузырь — и всё вокруг превращается в один оглушающий звук крови в ушах. В горле застревает воздух, пальцы цепляются за край раковины, холод которой бьёт в поясницу, удерживая от падения. Аллен не в силах ничего сказать, только чувствовать, как жар приливает к щекам, как сердце вбивается в рёбра. Себастьян берёт его член в руку, покрывает мелкими поцелуями, облизывает головку и обхватывает её губами. Он начинает двигаться медленно, привыкая, подбирая подходящий темп. Шок. Стыд. Неверие. И неадекватное животное удовольствие, от которого хрустит позвоночник. Тело не слушается. Бёдра предательски подаются вперёд навстречу горячему, влажному рту. В голове звенит, будто кто-то ударил по натянутой струне. Вдох рвётся, превращаясь в короткий стон — чужой, не его. Дыхание Себастьяна горячее, мокрое, с влажными всхлипами, и это сводит с ума. Каждый нерв Аллена отзывается на прикосновения языка и на трение губ, и это не похоже ни на одно из его представлений — ни на жалкие попытки трогать себя рукой, ни на грязные фантазии. Это слишком реально, слишком остро, как рана, в которую нещадно засыпали соли. Он откидывает голову назад, глотая воздух рваными вдохами. Он судорожно хватается за волосы, как за последний шанс сохранить связь с реальностью. Себастьян только глухо стонет от этого, не останавливаясь, и вибрация его горла будто проходит прямо в позвоночник, заставляя выгибаться сильнее. Ему стыдно — до дрожи. Стыдно за то, как прерывисто он дышит, за то, что не может контролировать стоны, что вырываются сами собой, срываясь на жалкие всхлипы. И в этом стыду есть сладость, слишком острая, чтобы от неё отказаться. Но Себастьяну мало этого стыда, всхлипов и стонов — ему нужно довести до самого пика отчаянья и мольбы. Он отрывается буквально на мгновение, облизывать большой палец, движением подсказывает развести ноги шире и одними губами произносит: — Не бойся, я не буду проникать внутрь, просто поглажу. Земля уходит из-под ног, и наверное, Аллен бы рухнул, если бы не ладонь, крепко сжавшая бедро и не губы, вернувшиеся ласкать член. Пришлось силой заставлять себя стыдливо не сводить колени, когда Себастьян скользнул рукой по внутренней поверхности бедра, сжал ягодницу и мягко надавил большим пальцем на сжатое кольцо мышц, поглаживая круговыми движениями. Он следит за откликом и с особым самозабвением начинает резче и глубже заглатывать, отвлекая от нового, слишком откровенного взаимодействия. Каждое движение языка, каждый жадный толчок в рот и каждое движение пальца сводят Аллена с ума, приближают к сенсорной перегрузке — мир сужается до этого влажного, неправильного, неумолимого тепла, которого становится слишком много. Он жмурится так сильно, до боли, будто пытаясь убежать внутрь себя, но там пусто — кроме одного: блаженной сладостной ломки, которая вот-вот разорвёт изнутри. Со сладким ужасом Аллен ловит себя на том, что ему до одури нравится то, как Себастьян пытает его пальцем, массирует, но не входит внутрь, нравится, как собственный член скользит в его рту, ударяясь о скользкие упругие стенки и зубы. В этот момент он теряет ощущение границы, расслабляется и тело перестаёт ему принадлежать. Ноги дрожат, пальцы судорожно сжимаются в волосах Себастьяна, и вместе с протяжным, хриплым стоном из него вырывается всё. Всё, что он держал внутри. Всё, что боялся признать. Всё, чего не мог позволить себе до этого мгновения. Секунду он слышит только собственный пульс в ушах — гулкий, оглушающий. А потом — тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Себастьяна, который поднимает на него взгляд снизу-вверх, который так и кричит: «Я захлёбываюсь этими чувствами, Аллен, смотри. Я-х-о-ч-у захлебнуться». От которого становится ещё хуже — и лучше одновременно. Четыре. Мягкий поцелуй между лопаток, шорох накрахмаленных простыней, руки, обвивающие тело и тёплое дыхание на коже. — Я никогда не думал, что буду так сильно бояться потерять и хотеть тебя одновременно. От этих слов у Аллена пробегают мурашки. Сквозь сон, он подаётся назад, прижимается ближе, чтобы спиной почувствовать тепло его тела. Себастьян понимает, что разбудил, шепчет тихое: — Извини. — Я тебя тоже. Всё происходит само собой, очень естественно, словно так надо, словно они делали это тысячу раз. Пальцы Себастьяна гладят, скользят по косым мышцам живота, всё ниже, пока ладонь не обхватывает возбуждённый член. Аллен выдыхает сдавленно, живот напрягается, впрочем, как и каждая его клетка. Он бедром чувствует, что Себастьян возбуждён не меньше его, и это знание пронзает тело острой вспышкой желания. Они понимают друг друга без слов. Словно слеплены друг для друга из одного куска глины, два бракованных человека, оба травмированные, оба сломленные, и если бы они не встретились, то и в живых их бы уже не было. Это как в древних мифах, где все судьбы переплетены, и каждое решение, каждое слово были нужны, чтобы привести к единственному правильному моменту. Или человеку. Себастьян целует его в шею, медленно, жадно, чуть прикусывая кожу, намеренно оставляя следы. Он обильно смачивает пальцы слюной, и они осторожно скользят вниз, между ног. Он мягко массирует кольцо мышц, расслабляя. Первый палец входит осторожно, но тело Аллена всё равно вздрагивает, сжимается. — Расслабься, — Себастьян шепчет это прямо в ухо, успокаивая. Его губы касаются мочки уха, затем — целуют волосы. Он подготавливает его терпеливо, медленно, будто смакуя каждую реакцию тела. Аллен сжимает край простыни, другой рукой хватается за затылок Себастьяна, почти вжимает его лицо в свою шею. Аллен кусает губу, пытается расслабиться, и с каждым мягким движением внутри — его сопротивление тает. Второй — уже немного глубже, растягивает шире, мышцы сжимаются вокруг, пульсируют и разносят по телу странно-приятные импульсы. Себастьян обхватывает его член ладонью второй руки, мягко двигает ей, отвлекая. Аллен издаёт хриплый стон, невольно подаётся назад. Поцелуи сыплются вдоль линии шеи, по плечу, и когда Себастьян ловит его губы сзади, разворачивая лицо к себе, Аллен уже не может остановиться — он сам тянется, жадно отвечает, растворяется в этом. Когда Себастьян добавляет палец, и сразу ещё, начинает двигать ими ритмично, с усилием погружая глубже, Аллен теряет связь с реальностью. Его живот сокращается, дрожь пробегает по ногам, и каждый толчок внутрь отдаёт импульсами в спину. Себастьян останавливается на мгновение, давая привыкнуть, утыкается лбом в плечо и прижимает ближе к себе дрожащее тело. Как только мышцы расслабляются, он убирает руку, и пальцы стягивают с узких бёдер бельё. Себастьян осторожно и плавно входит в него. Аллен хватается за подушку, зубы сжимаются, заглушая болезненный стон, превращая его в шипение. Он рвано вдыхает и задерживает дыхание с каждым принятым в себя дюймом. Но Себастьян держит его, сжимает руку на груди, стонет куда-то в затылок. Они замирают оба, как только удаётся войти на полную длину. Не то, чтобы привыкнуть, не то, чтобы не кончить сейчас, от этого долгожданного чувства полного слияния. Этот момент Аллен представлял по-разному, но не ожидал, что собственная тянущая, тупая боль окажется такой правильной и… безупречной, заполняющей изнутри, за гранью похоти и сексуальности — чистейший порок. Эта поза оказывается очень правильной, слишком интимной — кожа к коже, дыхание на шее, стук сердца в спину. Всё слишком близко, слишком реально — тяжесть бедра на его ноге, ладонь на животе, горячее дыхание в шею. Себастьян делает первые мягкие толчки, и голос срывается на низкий стон, и от этого желанного звука Аллен готов потерять голову. Они двигаются так, в медленном темпе, переплетая ноги и ловя губами стоны друг друга, обращая их в небрежные мокрые поцелуи. Себастьян не выдерживает: ему нужно видеть. Он разворачивает его к себе, целует в губы — с хрипом, с голодом, словно захлёбываясь им. Их губы сталкиваются, зубы стукаются друг о друга, язык жаждет попасть внутрь и вылизать рот — полное слияние. Себастьян подхватывает его под бёдра, переворачивает на спину, накрывая собой. Их взгляды встречаются. Теперь каждый толчок — под взгляд, под поцелуй, под этот бесконечный обмен дыханием. И от этого хочется больше, ближе, глубже. Аллен ловит в его взгляде безграничное обожание, восторг, будто он трахает как минимум Аполлона Бельведерского. Себастьян держит его за бёдра, практически на весу, вбивается своим телом в его, и вдыхает. Наверное, впервые в жизни он дышит так свободно. Внутри тесно, до боли туго, он горячо и жадно сжимает в себе его. Аллен чувствует, как мышцы низa живота сводит судорогой, будто сама его суть пульсирует, требуя большего. Его руки цепляются за плечи, ногти оставляют на коже следы. Себастьян ласкает его член одной рукой, доводя до изнеможения. Второй — крепко держит за талию, помогает удерживать ритм. Он становится быстрее, толчки глубже, и каждая фрикция словно выбивает воздух из лёгких. Аллен задыхается, срывается на крик, а Себастьян целует его в это открытое, дрожащее дыхание, будто хочет впитать все его звуки. На мгновение Себастьян резко замирает, морщится и отпускает. Он тихо шипит: — Не двигайся, иначе я сейчас кончу. Но эти слова лишь подстёгивают Аллена приблизить его к разрядке. Пальцы сжимают крепкие бёдра, он притягивает Себастьяна на себя, резким толчком насаживая себя глубже. Он закидывает ногу ему на плечо, дразня. Себастьян перехватывает его голень, притягивает ближе к себе, целует щиколотку, свод стопы. Крепкая хватка его пальцев на тонкой лодыжке чувствуется как что-то слишком правильное и настоящее. Аллен замирает, он жадно ловит взглядом момент: вид поцелованных солнцем плеч, блёклого света, пронизывающего волосы Себастьяна контражуром, собственной лодыжки у его губ. Взгляд опускается и ловит, как Себастьян накрывает ладонью его член, как он снова и снова входит. И вот, он видит его в себе. И это всё равно что смотреть, как солнце внезапно садится в полдень — неправильно, страшно, но оторваться просто невозможно. И в этот момент всё срывается — напряжение, копившееся внизу живота разрастается. Мышцы сокращаются, пульсируют, он болезненно сильно сжимает Себастьяна внутри, и из горла вырывается до постыдного громкий стон. Он кончает между их животами, чувствует липкую тёплую жидкость на коже. Себастьян, сжав его бёдра, толкается глубже, сильнее, сам теряя контроль, и срывается сразу за ним — с глухим стоном, с конвульсивным рывком, зарываясь лицом в его шею и слишком громко дыша. Они остаются так — прижатые, мокрые, вцепившиеся друг в друга так, будто расцепиться уже невозможно. Им нужна пара минут, чтобы вернуться в реальность, привести дыхание в норму и придти в себя. Себастьян с трудом поднимается из горизонтального положения. Аллен решается посмотреть на него и видит губы тронутые улыбкой и глаза, на которые наворачиваются слёзы. Себастьян быстро стирает их рукой и смеётся. — Всё… Всё в порядке? — Да… Я просто не могу поверить, что это произошло.