Уроки утопления

30 декабря

Находиться за пределами Выручай комнаты среди бела дня кажется почти нереальным. За эти дни изоляции ото всех, кроме друг друга, Аллен и Себастьян словно уже забыли, как выглядят люди. Коридоры полупусты — на время каникул в стенах школы остаётся мало студентов, тем не менее, звуки чужих шагов, запахи и лица ощущаются совсем чужими, словно из другого мира. Этим утром купол, отделяющий двоих от холодного, враждебного мира, рухнул от стука в окно — сова с письмом Оминиса, в котором сообщалось, что им необходимо срочно встретиться в крипте. Выходить из комнаты ощущается грандиозной ошибкой, словно за её стенами рассыпется всё, что они с трепетом построили между собой за эти дни. Не остаётся ничего, кроме как злиться на Оминиса, который насильно вытянул их из идиллического мира, но смириться и пойти. От этой встречи не пахло совершенно ничем хорошим. Было ясно — Мракс знает, что они сделали. А ждать от него молчаливой поддержки во всём, что касается убийств и тёмных искусств, однозначно не стоит. Конечно, так не принято — идти на встречу с другом, вооружившись волшебными палочками на всякий случай. Но когда речь идёт не столько о друзьях, сколько о старательно заглушаемом голосе совести — осторожность не будет лишней. Лишь бы не слышать её гортанный вопль о том, какая ошибка была совершена. Двое сбегают по лестнице в тишине, каждый в своих мыслях о том, как будут парировать вовсе не беспочвенные, от того ещё более неприятные обвинения, совсем как перед судом. Себастьян кладёт руку Аллену на плечо и говорит тихо, одними губами: — При самом плохом исходе — я сдамся добровольно и не признаю, что ты был там со мной и знал, что я планирую. Это только моя вина. — Я ни за что не оставлю… — говорит Аллен, но чужой голос прерывает его. — Хрусталик! Как я рад, что ты в порядке! Сэллоу… Оба вздрагивают от неожиданности и оборачиваются на голос — Регулус Блэк собственной персоной. — Хрусталик? Блэк закатывает глаза: — Ты забыл? Впрочем… неважно, — его взгляд с нескрываемым любопытством оглядывает парочку и останавливается на засосах, щедро разукрасивших кожу, отчего оба стыдливо поправляют воротники, — Помирились, как я замечу? Себастьян демонстративно перехватывает ладонь Аллена и переплетает пальцы. Теперь он уже жалеет о том, что секунду назад смущенно спрятал доказательства того, насколько хорошо они помирились. Этим, вроде как, нужно гордиться? В конце-концов, это примирение стоило жизни. — Мы разве ссорились? — Сэллоу прожигает оппонента взглядом. — Странно… А мне показалось, ты отлично проводил время с рейвенкловками на Святочном балу. Может, померещилось, — губы Регулуса растягиваются в его фирменной ухмылке, которую хочется побыстрее стереть. Он обращается к Сэллоу, но взгляд ловит реакцию Аллена, которую, к своему разочарованию, не находит. — Ты что-то хотел? — Ах да, — Блэк не теряется — наклоняется к Аллену, чтобы говорить тише, — я только что от отца. Он в бешенстве — узнал про мои дела с браконьерами и заодно проговорился, что у тебя, хрусталик, проблемы. На днях в школу нагрянут авроры и ты будешь одним из первых, кого вызовут на допрос по делу о пропаже волшебников. Знаю, тебе есть, что скрывать, и, так и быть, оставлю тебе кое-что в подарок, — он достаёт из кармана мантии свёрток и без спроса кладёт его в задний карман брюк собеседника, шепча в самое ухо: — это отчистит палочку от нежелательных экспериментов с магией, объёма кристалла хватит лишь на одно использование. Проведи им над палочкой как маятником и произнеси: «Экс Мемориам», только не переусердствуй! Иначе — за последствия не ручаюсь. Не дожидаясь возражений, без лишних подробностей, Регулус удаляется вниз по лестницам так же внезапно, как и появился. Аллен оборачивается и кричит в пустоту, сам не зная зачем, скорее машинально: — Спасибо! В ответ последовала лишь ожидаемая тишина. Себастьяна передёргивает. Он замирает на мгновение в попытках перебороть подступающий рвотный рефлекс. Мерзкая картина слишком близкого физического контакта наглого стервятника с его неприкосновенным мальчиком отпечаталась на подкорке, никак не хотела исчезать. Ему приходится глубоко вдохнуть через нос, досчитать до пяти и крепче сжать ладонь Аллена, утягивая в сторону крипты. — Что он тебе дал? — Антидот от зелья правды, он может пригодиться на допросе, — Аллен врёт, даже не моргнув — уже не привыкать. Сам не ведая того, Регулус Блэк вручает в руки нежданный козырь — шанс на спасение столь нелюбимого им Себастьяна. Аллен знает наверняка, что Сэллоу не даст ему подставиться, даже если узнает об обладании двумя волшебными палочками, и что его обычная, учебная — не замарана тёмной магией. Себастьян никогда не поставит под угрозу близких людей. А что-то — не то шея, полыхающая засосами, не то тёплая ладонь, сжимающая его собственную — подсказывает, что теперь они уж точно близкие люди. И Аллен точно намерен защитить Себастьяна, пусть даже против его воли и через обман. Ведь так устроена любовь? — Почему ты так уверен, что можешь ему доверять? — самый родной голос выдаёт ноту неуверенности, которую нужно разрушить сейчас же. — Ты не поверишь, но не так давно я спас его задницу из знатной браконьерской заварушки, так что — он мне обязан, — Аллен сплетает их пальцы крепче, его глаза ловят ответный тревожно-недоверчивый взгляд, — брось, он прекрасно понимает, что если меня вызовут на допрос, я его выдам. Блэку просто выгодно прикрыть себя, не более того. Коридоры Астрономической башни — знакомый путь до крипты, резонируют в голове недавними воспоминаниями. Ещё пару месяцев назад они беспокоились о том, что Оминис поймал их на вранье — Себастьян выдал их тайное убежище. Тогда это казалось грандиозной ошибкой. Сейчас же — выглядит смешным и наивным, когда на кону свобода и жизнь. Оминис принципиальный, но лояльный к друзьям, он не единожды предупреждал, что терпеть эти выходки больше не намерен, что они ступили на скользкую дорожку, которая утянет их во тьму. Но каждый раз терпел, молчал и забывал — про крипту, про Круциатус, про реликвию, чем и Себастьян, и Аллен пользовались без зазрения совести. Ведь Оминис друг, он поймёт? Но убийство Соломона выходит за рамки обычных проступков и халатности. Это не тот случай, который можно просто проигнорировать. Мракс предупреждал — они не послушали. Вот результат. И теперь не известно, что хуже: поцелуй Дементора, или голос лучшего друга, в котором сквозит тотальное всепоглощающее презрение. Себастьян открывает дверь резко и заходит первым, словно всё под контролем. Хотя под этим самым контролем было ровным счётом ничего. И с каждой секундой пребывания за стенами Выручай комнаты это ощущается острее. Аллен входит следом, как-то беспечно, словно Оминис не планирует обвинять их в убийстве. А если планирует - никто не запрещает опять наложить Империус или Обливиэйт на друга. Он ведь так уже делал. Кого они не ожидали здесь увидеть, так это Патрицию. Девушка сидит на низкой скамье, склонившись вперёд, её тело непривычно зажато, а взгляд тревожно скользит с одного на другого, но стоит остановиться на них, как ей приходится прятать заглушённый смешок в кулаке. Оминис вопросительно изгибает бровь, но оставляет её реакцию без комментариев. Он стоит чуть в стороне, в тени колонны, его пальцы выдают нервозность, неконтролируемо постукивая по рукояти волшебной палочки, на кончике которой мерцает привычная всем красная вспышка. — Наконец-то, — его голос слишком резко разрывает образовавшуюся тишину, — Мы вас заждались. Лицо Себастьяна мгновенно окрашивает недовольство, он вздёргивает подбородок, а пальцы машинально сжимают палочку в кармане. — Для чего? Чтобы прочитать нам мораль? — Чтобы назвать вещи своими именами, — резко парирует Оминис, — Ты убил его, Себастьян. Собственного дядю прикончил. Тебе мало было Анны? И теперь тащишь за собой Коуэла, втягиваешь его в то же дерьмо. Вы оба играете с огнём, будто это какая-то шутка. — Тебе не кажется, что это не должно тебя касаться? — оставаться в стороне Аллен не намерен. — Полностью согласен! Но у меня вопрос — почему, если это не должно меня касаться, Анна пишет мне и сообщает, что Себастьян убил дядю и теперь она боится? — Я устал от всех этих чёртовых нравоучений, — не выдерживает Себастьян, и его голос берет ноту болезненной откровенности, — вы представить себе не можете, через что я прошёл и чего мне стоило это решение, — на этих словах сердце Аллена сжимается, — Мне похуй, что обо мне подумают. Хочешь, Оминис — иди к директору хоть сейчас. Хоть ебучему министру магии письмо напиши о том, как хладнокровно я прикончил собственного дядю, — он жмурится до боли, так, словно пытается не разрыдаться, и чувствует, как Аллен сжимает его плечо, — С какого хера, скажи на милость, меня должно заботить мнение этого мира, который сожрал меня и выплюнул, не подавившись? Я устал постоянно бояться, что буду выглядеть как-то не так. Если вы не замечали, то вокруг не так абсолютно всё! Гневная тирада, выпаленная сгоряча, заставляет всех задуматься и замолчать на несколько мгновений. Патриция поднимается со скамьи, подходит к Оминису так, что может слышать неровное биение его сердца. — Возможно, Себастьян и прав. Мы не были на его месте и вряд ли хотели бы оказаться. И прежде чем судить, нужно признать: возможно, никто из нас не смог бы сделать выбор лучше. Оминис озадаченно хмутрится и по его лицу заметно, каким трудом ему даются слова: — Я не хочу терять… друзей. Вы всё, что у меня осталось. Но вы вдвоём разрушаете всё вокруг. И если это продолжится… я не смогу быть рядом. Просто потому что не хочу в следующем письме читать, кто из вас погиб, а кто отправился в Азкабан, — он делает спешный широкий шаг назад, ближе к выходу, долгий, надрывный вдох — и его голос становится тише, — Делайте, как знаете. Я слишком устал. Просто хочу, чтобы всё было как раньше. Его шаги эхом раздаются по крипте, дверь скрипит, открывая выход наружу. Оминис останавливается в проходе, ожидая Патрицию. Девушка спешит за ним, оглядывается, бросая напоследок: — Ты должен быть готов. На допросе не будет вторых шансов. Авроры задают вопросы так, что любой может оступиться. Говори просто, держи взгляд прямо. Сомнения — хуже признания. И помни: не оправдывайся. Они знают, что ты хороший человек, не дай им повода усомниться. А иногда лучше украсить ложь правдой, так она будет выглядеть более убедительно, — она обращается к Себастьяну, но её взгляд задерживается на Аллене дольше, чем нужно, намекая, что слова относятся и к нему тоже. Двое выскальзывают из крипты, оставляя за собой осадок недоумения. После недолгой паузы Аллен предлагает единственный возможный шаг: — Нам нужно в Фелдкрофт, — голос тише, чем требовалось, но Себастьян слышит его и поднимает тревожный взгляд, — Забрать его и похоронить по-людски. Так будет правильнее. Второй шумно выдыхает. Плечи нервно передёргивает. Видеть тело Соломона он не готов, но обязан. — Ты прав. Сегодня ночью.

***

Камин потрескивает, распуская языки магического пламени по комнате, когда они выныривают из портала. Зимний воздух Фелкрофта сразу обжигает щёки, заставляет поёжиться. Но ощутимый внутренний мандраж связан вовсе не с морозом, а с нервным ожиданием того, что будет дальше. Себастьян сразу же бросается к дому, где прошли его последние годы. Его глаза судорожно цепляются за всё: знакомые двери, скрипучие половицы, пропахшие воспоминаниями комнаты. В глубине души он надеется найти здесь сестру, хотя прекрасно осознаёт, что эта надежда тщетна. Она просто не могла оставаться здесь. Себастьян прекрасно это понимает, но всё равно глупое сердце тянет проверить каждую комнату. Просто на всякий случай. Внутри дом оказывается пуст и заброшен — только эхо их шагов резонирует между стенами. Себастьян торопливо сбрасывает вещи у дверей, Аллен же аккуратно складывает их на старый диван. — Анна… скорее всего, отправилась в больницу Святого Мунго. Или куда-то ещё. Я не знаю, куда именно. И главное — она не хочет, чтобы я знал, где она, потому что напугана мною же, — голос Себастьяна дрожит. Даже внешне заметно то, насколько тяжело ему даются эти слова. Словно только произнося их вслух удаётся осознать, что сестра его никогда не простит. Аллен тихо подходит сзади и утыкается подбородком в плечо. Его свитер согревает спину, а пальцы сжимают ладонь — просто молчаливый знак поддержки, ибо сказать здесь просто нечего. Себастьян поджимает губы, и его взгляд находит старую колдограмму, на которой всё ещё было нормально, от вида которой глаза начинает щипать от непрошеных слёз. Он всегда считал себя ответственным за тех, кого любит, но с каждым годом этих людей становится всё меньше и меньше. Поэтому так важно беречь каждого из них. Но что бы Себастьян не делал, сколько бы не пытался, всё становится только хуже. Наверное, у него бы уже опустились руки, он бы сдался, если не два жирных «но». Первое — пусть Анна никогда его не сможет простить, но исцелить её от проклятия он так же обязан, и второе — оставить Аллена на произвол судьбы он не может. Не только потому что они срослись настолько, что жизнь без него представить трудно — нужно разобраться с предсказанием, избавиться от обскура, и только потом можно унывать. Но в случае если запланированное удастся, возможно, унывать больше не придётся. На самом деле, это даже смешно, что маленький человек, просто мешок с костями, должен защищать своих близких. Ведь он не избранный и не особенный, у него нет ни выдающихся способностей, ни древней магии, и даже на парселтанге разговаривать он не умеет. Но всё равно он сделает всё, что в его силах, чтобы спасти своих любимых.

***

Эта ночь выдалась холодной и сырой настолько, что от мороза щекочет в носу, а лёгким больно вдыхать. Применить согревающее заклятье даже не приходит в голову, или же переохлаждение кажется таким необходимым наказанием. Двое идут тихо, почти бесшумно, словно опасаются, что сама земля услышит их и разверзнется, поглощая бренные тела, ломающие мирской уклад своим существованием. Катакомбы встречают их тьмой и звенящей пустотой — словно магия в них выжгла всё дотла. Аллен останавливается, чтобы прислушаться. Себастьян осторожно проверяет путь — акромантулов и инферналов след простыл. Словно и не было никогда. Словно они выполнили свою тёмную миссию в этом проклятом месте. — Люмос Максима, — голос Аллена раздаётся эхом в подземельях, его уверенные шаги удаляются вглубь, — как-то даже странно, когда здесь так пусто и из стен не вываливаются мертвецы и пауки, не находишь? Картина недавних событий стоит перед глазами, и в висках начинает пульсировать кровь. Стоит попасть в усыпальницу, Аллен вспоминает одну странную деталь, которая мельтешит на периферии памяти, но только теперь всплывает отчётливо — часы отца. Себастьян доставал их тогда, а Соломон хотел отобрать. Ранее Аллен не предал значения, но сейчас это кажется странным, несуразным, словно что-то не сходится. Они пришли использовать тёмный артефакт, чтобы избавить Анну от проклятия, но про это словно все забыли, когда их окружило полчище инферналов. Соломон мёртв, Анна бежала, дальнейшая судьба артефакта Себастьяна не особо волнует. Остаётся вопрос — зачем они вообще сюда приходили? Взгляд находит Себастьяна в полутьме, и сердце пропускает удар. Аллен уже открывает рот, чтобы задать вопрос, но сразу же одёргивает себя — не сейчас и не здесь. Узнать можно позже. Он ставит себе мысленную пометку на потом. Они находят тело Соломона там, где оставили его в спешке: неподвижное, холодное, пронизанное немым укором и сожалением. Шаги Себастьяна резко останавливаются в нескольких футах от него, словно подойти ближе не даёт невидимый барьер. Его взгляд блуждает по стенам, выложенным костями, по едва различимым в полутьме гробницам, по потухшим лампадам, лишь бы не смотреть туда — на него. Он собирается с силами и наконец смотрит на застывшее, как будто малознакомое лицо, которое слабо походит на человека, знакомого с детства. И от этого понимания скручивает внутренности, хочется поспешить, быстрее разделаться с этой непосильной задачей. — Мобиликорпус, — Себастьян взмахивает волшебной палочкой, и грузное тело Соломона поднимается рывком, словно невидимая нить опутывает его суставы. Тело, застывшее в неестественной позе, плывёт сбоку, как уродливый воздушный шар на самом отвратительном карнавале в жизни. И каждое касание его ботинок о каменный пол раздаётся скрежетом по позвоночнику. Себастьян чувствует, как тянет за собой непосредственную ношу собственных ошибок, и каждый шорох ткани, скрип подошвы напоминает — это сделал он. Аллен идёт рядом, не выдерживает и накладывает Дезиллюминационное заклятие, словно от этого станет легче. Словно, если тело станет невидимым, то и проблема перестанет существовать. Тусклый ночной свет ложится на сводчатые стены. Себастьян уже чувствует запах свежего морозного воздуха, который означает лишь то, что они практически выбрались из этого злополучного места, и наконец его можно будет заколотить в собственной памяти гнилыми досками — никогда сюда больше не возвращаться. Это чувство граничит с облегчением. Тело Аллена пронизывает оглушающий спазм, в висках пульсирует кровь, пальцы чернеют, горят. Его руки дрожат и Дезилюминационное заклятие даёт трещину, он прикусывает губу до крови, пытается сконцентрироваться, восстановить его, это удаётся на мгновение, но оно срывается окончательно. В тот же миг Себастьян роняет тело Соломона на землю. Глухой удар, хруст костей эхом разлетаются по катакомбам, словно овации из тьмы за очередной провал. Этот звук сливается с хрипом Аллена, содрогающегося в приступе, и Себастьян понимает: он потерял контроль над всем. — Аллен?.. Его тело выкручивает, Аллен падает, цепляясь дрожащими руками за стену. Себастьяна он не слышит, в черепной коробке лишь чужой скрипучий голос. Тебе же так этого не хватает? Возьми! Возьмивозьмивозьми Он дрожит всем телом. Неутолимая жажда обжигает вены. Магия катакомб — древняя, мощная, пропитавшая стены насквозь, — зовёт его. Ладонь ложится на камень и катакомбы отвечают — лёгкая вибрация, низкий гул, подобный биению огромного прогнившего сердца. Аллен растворяется в магии, втягивает её, чувствует, как она растекается по телу тёплыми опиоидными волнами, обжигает кожу и застилает разум, снимая любые мысленные ограничения, поднимая его на самый пик. Себастьян бросается к Аллену, хватается за его плечи. — Эй, тише, посмотри на меня! Дыши! Но Аллен с силой вырывается, его глаза сверкают в темноте пугающим, одержимым блеском. Он цепляется пальцами за холодные камни до крови, но он не чувствует боли. Его губы бормочут что-то бессвязное: — Оставь меня! Оно живое. И это даёт мне жизнь. Я не могу… я не выдержу, если уйду. Я умру без этой магии. Это конец. Себастьян рывком хватает его, пытается оттащить, силой удерживает дрожащее тело. Но Аллен сопротивляется, выворачивается. — Хватит! Это убивает тебя! — Нет. Это даёт мне жизнь. Это — моя кровь. Моё всё. Без этого я — ничто. Себастьян с силой прижимает его к стене, удерживает, чувствуя, как любимый человек ускользает, превращаясь в кусок плоти, который жаждет магии больше, чем воздуха. — Прости меня, — он не выдерживает — влепляет звонкую пощёчину наотмашь. Лишь бы пробить этот гипноз. Голова Аллена резко отлетает в сторону, на коже мгновенно выступает алый след. Себастьян замирает — он только что ударил того, ради кого готов уничтожить весь мир, — Вернись ко мне, пожалуйста, — Себастьян шепчет одними губами, на большее у него просто нет сил. Аллен моргает и взгляд удается сфокусировать. Щека полыхает от удара. Его пальцы, ещё дрожащие, медленно сползают по стене. Себастьян всё ещё крепко сжимает его, словно боится, что он вновь начнёт вырываться, хотя чувствует, как Аллен постепенно сдаётся в его руках: дыхание становится глубже, взгляд возвращает осознанность, тело обмякает. Но это только передышка — когда-нибудь это повторится вновь. — Спасибо… что остановил меня. Я не могу с этим бороться, это сильнее меня, я… не хотел, — дрожащие руки обхватывают шею Себастьяна и Аллен прячет подступающие слёзы куда-то в плечо. — Я знаю, — тихо отвечает второй, успокаивающе поглаживая по спине, удерживая, не давая рухнуть, — Я знаю. Но это был не ты. А ты не дашь магии управлять собой. Я помогу тебе, и мы справимся с этим вместе.

***

Земля зимой — как камень. Лопата вгрызается в неё с таким звуком, что отдаёт в висках. Себастьян понимает, что похороны — это не только про траурные тоскливые речи и чёрные одеяния, а про грязь под ногтями, пот на спине и дыхание, сбившееся до хрипа. Сейчас он уже не раздавленный ребёнок на похоронах обоих родителей разом, а палач и могильщик близкого человека, последнего родного взрослого. Аллен вызывался помочь, но Себастьян оставил его отдыхать и восстанавливаться в доме. Сейчас он старается не смотреть в окно, потому что один взгляд в дом, на него, и он бросит всё и убежит за утешением и объятиями. Но нельзя. Это только его ноша, он должен справиться сам. Он копает вручную, лопатой, потому что так правильно и по-людски. Ощущения не из приятных: мышцы горят, будто он выкапывает не яму, а отрывает от себя по куску. Он почти роняет тело дяди в могилу — тяжесть тянет, будто Соломон и после смерти отказывается отпустить племянника. В яме всё выглядит слишком буднично: человек превращается в груз, просто в тяжелый мешок, который нужно лишь опустить на дно. — Прости, — Себастьян говорит лишь одно слово, слишком тихо, одними губами. Мертвецам фанфары уже ни к чему. Перед тем как зарыть могилу, он вспоминает о часах. Подарок Аллена, который наворотил слишком многое. Из-за них ли умер Соломон? Конечно, нет. Себастьян убил его сам. Но если бы не эти самые часы, он был ли жив. Но вот Аллен… В пустующем доме тишина почти осязаема, только медный половник сам собой стучит о край кастрюли — зачарованная еда готовится без участия волшебника. Аллен стоит у стола, сжимая в ладони свёрток, оставленный Регулусом. Он медлит. Доверять Блэку означает доверять лукаво ухмыляющемуся лису, пока ведется его собственная игра. Но выбора не оставалось. Если не сейчас, то когда ещё удастся остаться один на один с себастьяновской волшебной палочкой. Одна ошибка — и Азкабан был неминуем. Аллен разворачивает ткань. Тёмный кристалл выкатывается на ладонь, холодный и тяжёлый, словно застывшая тень, которая способна прожечь грудь. Палочка Себастьяна одиноко лежит на столе. Сердце пропускает удар, словно боится излишне шуметь, дабы не привлекать лишнего внимания. Аллен поднимает кристалл над древком. Он раскачивается сам, словно чувствует темную магию внутри. Аллен сглатывает, и шепчет: — Экс Мемориам. Кристалл дрожит, втягивая в себя запрещенную магию. На мгновение дым кажется живым, въедающимся в кожу и глаза, пытающимся утащить вслед с собой душу. Все быстро затихает, и Аллен тревожно выглядывает в окно, проверяя, не видит ли это Себастьян. Кристалл становится тяжёлым, словно наливается металлом, нагревается, Аллен торопливо заворачивает его в свёрток и прячет в карман. Снаружи доносится глухой стук — лопата падает о землю. Аллен торопливо кладёт палочку на место, точно так же, как она лежала до этого и заставляет себя глубоко вдохнуть. На кухне пахнет готовящимся жаркое, словно ничего и не произошло, и этот запах ощущается противоестественно обыденным. Когда Себастьян возвращается, его руки испачканы в земле, а ноги по колено в снегу, глаза красные от слёз, но стоит увидеть Аллена, губы украшает легкая улыбка. — Всё готово. Аллен кивает, но прежде, чем покинуть дом, накладывает на Себастьяна очищающее заклятие, чтобы у него был не такой сумасшедший видок. Снег хрустит под подошвами — слишком неуместно разрывая минуту молчания. Себастьян становится у края свежей могилы, и Аллен оказывается сбоку, кладёт руку ему на плечо. Аллен пытается вспомнить, каким был Соломон при жизни, но в памяти упорно всплывают только нравоучения Себастьяну, угрозы отречься и такой взгляд, словно готов проковырять черепную коробку насквозь. Хочется сказать это вслух, словно обвинения дяди как-то помогут Себастьяну справиться с утратой, хочется напомнить, что потеря не так уж велика, но Аллен прикусывает язык. Стоит проявить уважение, но не к Соломону, а к горю. Себастьян имеет право пережить его так, как ему этого требуется. — Честно? Он не был лучшим дядей, — Себастьян кивает на могилу, — Но он точно не заслужил… вот такого финала, — усмешка ломается в голосе, превращаясь в хрип. — Пожалуй, — неуверенно подтверждает Аллен, отводя взгляд в сторону. Они переглядываются, и между ними возникает короткая пауза. Себастьян достаёт сигарету, чиркает спичкой. Огонёк вспыхивает, отражается в его радужках. Аллен не спрашивая берёт вторую и подкуривает её от себастьяновской. Кажется, за эти дни он успел забыть, что такое никотин. Они курят молча, дым растворяется в морозном воздухе. Смех появляется неожиданно — неловкий, надломленный. Себастьян вдруг вспоминает, как Соломон ругался за запах табака, причитал, как это опасно, а теперь сам лежит в земле. Аллен подхватывает, смеётся громче, будто пробует разорвать тишину. Это смех сквозь слёзы, горький и странно освобождающий. — Пойдём, — тихо говорит он, — Замёрзнем насмерть. Дом встречает их запахом еды. Чары Аллена сработали идеально: пар поднимается из тарелок, в воздухе смешивается аромат тушёного мяса, картошки и подливки. Себастьян едва ковыряет еду вилкой, будто перед ним не ужин, а наказание. Он выдыхает, но слова не идут, словно застряли в горле. Внутри всё сжимается, кажется, что похоронить собственными руками дядю проще, чем озвучить пару мыслей. — Знаешь… — он начинает и сразу ненавидит себя за то, как жалко это прозвучит, — Я… спасибо тебе. За то, что был рядом. За то, что вообще… — он запинается, отводит взгляд, — ты же не обязан, — он смеётся — нервно, сухо, как человек, который только что обнаружил петлю у себя на шее, — Я не умею говорить такие вещи. Никогда не умел. У меня всегда лучше получается портить, чем благодарить. Но если бы ты не был рядом сегодня… Я бы сломался окончательно, — он решается, смотрит прямо в глаза, впервые за весь вечер. — Брось, — отмахивается Аллен, словно то, что он рядом — само собой разумеется, — Я тоже, знаешь ли, не мастер в красивых словах. Тебя это удивит? — уголок губ поднимается в едва заметной улыбке, — Но если уж по-честному… с тех пор, как ты встретил меня на поле для Квиддича после той безумной схватки с гоблинами, у меня впервые появилось ощущение, что я не один. Что у меня… есть мы. Так что да. Я с тобой. До самого конца, какой бы он ни был. — Я… не уверен, мне кажется ты это и так знаешь, но…— совершенно простые слова, которые миллионы людей кидают на ходу, сдавливают горло, но он слишком долго хотел их произнести вслух, признаться ему, и прежде всего самому себе. Приходится прокашляться и вдохнуть, отвести взгляд, закрыть глаза и представить, что он произносит их лишь у себя в мыслях, как и обычно, — я хотел сказать, что, ну, люблю тебя. Себастьян словно прыгает в пропасть. Казалось бы — всё и так было ясно. Это лишь официальное подтверждение, прямое искренне признание и без того очевидных вещей. Но от чего так страшно? Наверное, Себастьян никогда не говорил такого вслух. Может, в детстве, маме или сестре. Точно не в осознанном возрасте. Никому. Но мама и сестра вряд ли бы разочаровались, отвернулись и сказали про то, что ярлыки ни к чему и незачем распускать розовые сопли. Но признаться ему необходимо было физически. И вот, он сказал. Прозвучало криво, странно, словно на незнакомом языке так будто он произнёс заклинание неправильно и сейчас что-то взорвётся. Слова не вернуть и этот взрыв вот-вот произойдет. Но в ответ тишина. Каждая секунда молчания врезается в сердце колючей проволокой. Приходится открыть глаза, повернуться и проверить почему он, блять, молчит. Аллен застыл, как от недавней пощёчины, его губы распахнуты, он смотрит в одну точку не мигая. Себастьян закрывает лицо ладонью, почти шипит: — Мерлин, я идиот. Извини, пожалуйста и забудь. Я не должен был… Аллен приходит в себя, торопливо тянется к нему через стол, сжимает ладонь, что заставляет с опаской, но посмотреть в его глаза. — Нет, подожди, ты не так понял, — голос дрожит, но не от неуверенности, а от осознания того, какую глупую ситуацию он только что создал, — это ты меня извини. Я просто не ожидал, что это будет… вот так, — Аллен придвигается ближе, отодвигает тарелку локтем, и уже практически лежит на столе, наверное, это выглядит очень глупо, но тяга быть рядом сильнее, — я тоже тебя люблю, Себастьян, — губы подрагивают в улыбке, и он запечатывает сказанное поцелуем. Поцелуй выходит неловким, слишком резким, как будто Аллен боится опоздать и потерять момент. Их губы сталкиваются, Себастьян коротко выдыхает в ответ, и от него веет табаком и облегчением. Всё становится тише. Тикание часов, скрип в стенах, даже дыхание будто уходит на задний план. Остаются только они. Себастьян, наконец, отпускает ладонь со своего лица, проводит пальцами по затылку Аллена и тянет его ближе, чтобы исправить эту первую неловкость, чтобы сделать поцелуй своим, живым, самым настоящим. Стоит им оторваться друг от друга, Себастьяну приходится отвести глаза, словно боится, что Аллен заметит, как это всё для него значимо. Секунда, другая — и он вскакивает, как будто нужно срочно чем-то занять руки, найти, куда бы себя деть. Лезет в старый сундук у стены, крышка которого трещит и звякает, ударяясь об стену. — Хочешь кое-что покажу? — в голосе Себастьяна сквозит легкая взбудораженность от пришедшей в голову идеи. Аллен наблюдает, как Себастьян выгребает из сундука стопку колдограмм, падает на свою кровать и зовёт его, похлопывая рядом. Конечно, отказывать ему нет ни желания, ни сил. Бумага на фотокарточках пожелтела, пропахла затхлостью и пылью, но едва Себастьян щёлкает пальцами — на поверхности оживают движущиеся фигуры, а его лицо озаряет трогательная улыбка. — Смотри, это Анна, совсем маленькая, — он подсовывает фото, — Вот тут она решила, что сможет сама приготовить зелье. В итоге у нас три дня воняло тухлой рыбой. Аллен прыскает в кулак и внимательно рассматривает карточку. В детстве сестра была копия Себастьяна. — Слушай, да у неё уже тогда было твоё выражение лица, когда ты собираешься провернуть какую-нибудь глупость. Себастьян усмехается, но усмешка быстро срывается. — А это… — он вытаскивает следующее фото, — Здесь Соломон пытался изобразить «серьёзный вид». Но на фото выглядит так, словно у него скорее запор, — смех выходит рваным. Он одергивает плечо, будто хочет стряхнуть воспоминание поскорее. Они перебирают колдограммы дальше, и каждый кадр — как болезненный укол об ускользнувшем прошлом, которого уже никогда не вернуть: семейные посиделки за большим столом, Анна в грязи после драки с соседскими мальчишками, Себастьян, неуклюже держащий палочку вверх ногами, и родители Себастьяна — Арло и Элизабет Сэллоу — ещё живые, молодые и бойкие волшебники, улыбающиеся так, словно вся жизнь ещё впереди. Комната наполняется тихим гулом прошлого. Смех срывается слезами, слёзы — оборачиваются неловкими кривыми шутками. Аллен, вытягивает ноги на кровати, попутно скидывая ботинки на пол, наклоняется ближе, глядя на очередную фотографию, и замечает, как плечи Себастьяна подрагивают. Он не комментирует, просто кладёт ладонь, прижимая, чтобы унять эту дрожь. — Всё равно… хорошо, что у тебя остались эти снимки, — тихо говорит он, — Чтобы было, что вспомнить. Поверь, иногда мне этого не хватает. Себастьян не отвечает, только опускает голову ему на плечо и продолжает бесцельно листать фотокарточки, ибо кроме них от его семьи больше ничего не осталось. Себастьян даёт в руки Аллену очередную колдограмму. На ней запечатлён летний пикник: Анна, ещё совсем крошка, сидит на одеяле и тянется к бутерброду; рядом — родители Себастьяна, улыбаются в камеру; Соломон, с неизменной суровостью, но всё же расслабленный; и ещё несколько взрослых, почти случайных фигур. Аллен резко выхватывает карточку, разворачивает её к свету, крошечные движения оживших фигур становятся отчётливее, и сердце пропускает удар. Один из мужчин, сидящий чуть поодаль, в полутени, но со знакомым профилем, с длинными ногами в лакированных ботинках и со светлыми, практически белыми волосами. — Постой… — его пальцы дрожат так, что фото едва не выскальзывает, — Мне кажется… Это мой отец. Себастьян моргает. Блять. — Что? — Вот же он! — Аллен указывает пальцем с толикой одержимости, смешанной не то с восторгом, не то с испугом, словно он боится, что человек исчезнет, если не прижать его пальцем. Но он остается: мужчина на фото поднимает кружку сливочного пива, улыбается краем губ. Улыбка резкая, чуть насмешливая — совсем не та, что Аллен видит в зеркале — с отцом они совершенно не похожи, как бы Аллен не надеялся на него походить. Себастьян поднимает удивленно-тревожный взгляд, словно тоже пытается найти хоть какую-то схожесть — кроме длинных ног и белых волос, которые, к слову, у Аллена крашенные, — её попросту нет. — Наши родители все друг друга знали. Учёные, исследователи — это всё один тесный круг, в Магической Британии уж точно. Неудивительно, если твой отец бывал у нас дома, хотя я его совсем не помню, — наглая ложь. За все пережитые круги ада с перемотками времени Себастьян уже успел вспомнить и своего маленького друга детства, который слишком сильно изменился за более, чем десяток лет, и его отца, и даже их помпезный дом. Но Аллену знать об этом совсем не обязательно. Что ему нужно сказать? «Ах да, извини, я запамятовал, ты недавно вскрыл себе вены из-за меня, но теперь всё в порядке, ведь я отмотал время с помощью часов твоего отца, который заранее знал, что ты умрёшь и поручил мне тебя спасти, ведь мы дружим с детства и связаны пророчеством». Ну уж нет. Такая правда никому не нужна. И Себастьян бы лучше её никогда не знал. Аллен неуверенно кивает, но пальцы всё ещё удерживают уголок колдограммы, словно она сейчас испарится. — Значит… по-твоему это не странно? — Совсем нет, — голос Себастьяна нарочито уверенный. Конечно, про этот снимок он благополучно забыл, но вопрос рано или поздно грозил встать ребром, а времени на придумать полу-ложь, полу-правду у него было предостаточно. Он сгребает колдограммы в стопку и убирает их в сторону, — Ты же знаешь, исследователи работали бок о бок с профессорами, копались в древних руинах, всё время что-то искали. Скорее было бы странно, если бы их пути не пересекались. И, пока Аллен не успел заподозрить подвох, Себастьян улыбается лукаво, наклоняет голову и шепчет в самое ухо: — Слава Салазару, что ты узнал на фотографии не моего отца… Представь, как было бы неловко после этого трогать тебя вот так, — рука Себастьяна сама ложится на бедро встревоженного возлюбленного, переводя напряжённый разговор в уже знакомую, такую приятную близость. — Какой кошмар, — он язвит, пряча смешок в кулаке, и колдограмма отправляется на тумбу, вслед за остальными: теперь всё внимание приковано к неудачному шутнику. Себастьян смотрит на него и чувствует, как мир сжимается до размера этой комнаты, до формы его тела рядом. Каждое движение, каждый вдох — давно придуманный за них ритуал. Аллен — это откровение. Священный Грааль. И с ним просто не бывает неправильно — каждый их эксперимент в постели заканчивается взрывом. Себастьян никогда не был по парням, и сейчас тоже не стал. Его всегда интересовали девушки — их изгибы, округлая грудь и упругие задницы. Но сейчас, это больше, чем просто «интересует», это про то, как надо и как правильно. Про то, как шестерёнки механизма идеально подходят, притираются друг к другу до боли, до спазма в икроножных мышцах, запуская такие процессы внутри, которые и не снились величайшим ученым-волшебникам. Так что Себастьян не по парням, и не по прекрасным дамам, он по нему. Цель за последние дни стоит простая — заставлять его кричать так громко, а сердце биться так сильно, чтобы вселенная точно услышала и поняла — он живой. Его тело не должно остывать в ванной, полной крови, оно должно содрогаться от очередной волны мощнейшего оргазма. И в этом что-то есть — расцеловывать каждую родинку на его полыхающих щеках. Легендарный борец с гоблинами и убийца троллей краснеет и отводит взгляд, когда чужие пальцы совершенно без малейшего зазрения совести, абсолютно по-свойски непринужденно расстегивают пуговицы на рубашке, которую он застёгивает с таким усердием, что она сдавливает кадык. Себастьяну бы хотелось облизать его полностью и откусить кусочек. Но он не поймёт, испугается — чуть с ума не сошёл от незатейливого отсоса. Поэтому остается лишь жадно втягивать его запах. Он пахнет как шерсть котёнка, или как ангелок, наверное именно так пахнут младенцы. Совсем не понятно, что это за запах, но Себастьян точно знает, что так пахнет любовь. Губы рассыпают по коже быстрые поцелуи, пряча улыбку. Себастьяну становится смешно от воспоминаний о его кошмарно-эротическом сне. Их близость в реальности совсем не такая. Аллен совсем не такой. Он живой, настоящий, совсем не восковой и даже не кукольный. У него живые эмоции, поры, маленькие морщинки в уголках глаз, кривая улыбка, асимметричные тазовые косточки и даже волоски на теле имеются. Эта настоящесть, легкая неидеальность сводит с ума, Себастьян забывается, оставляет очередной слишком крепкий поцелуй, расползающийся алым пятном под рёбрами. Смоченные пальцы проникают внутрь, поглаживая гладкие стенки, растягивая мышцы, и Аллен прячет лицо в подушку. Скрещивает колени, хватается за простыню, словно его это спасёт от сладкой пытки. Себастьян знает, что он смущается того, как остро его тело реагирует на подобные ласки, как охотно он раскрывается, прогибается и прячет стоны то в кулак, то в подушку. Но, ни одной практикой на персиках едины — пары раз хватило, чтобы понять, как именно ему нужно доставлять удовольствие. Себастьян взмахивает волшебной палочкой и приглушает свет, чтобы их очертания были слегка различимы. Стыд и смущение быстро отходят на второй план, когда возбуждение переваливает за необходимый уровень и его колени начинают дрожать, а член сочится смазкой, подрагивая. Себастьян усмехается про себя, когда ловит себя на мысли о том, что Аллена явно больше смущают пальцы внутри него, нежели член. Входить в него — больно до искр под веками. Даже интересно, кому из них больнее? Нужно замереть, подождать, нежно поцеловать, пока он не расслабится и не впустит в себя окончательно. На самом деле, была бы воля, Себастьян бы погрузился в него полностью, слился, растворился, лишь бы никогда не отпускать. Но пока что приходится довольствоваться влажным трением тел друг об друга, пока малыш крепко вжимает его в себя, обхватывает руками, ногами, цепляется так, словно умрёт, если отпустит. Слишком усердно. Какой молодец. Позориться перед ним в планы не входит — вряд ли Аллен в своих влажных мечтах рисовал его неопытным и быстрым, но терпеть это больше нет сил — бесконечный эффект домино из прикосновений, пульсаций, трений, где падение последней костяшки приведёт их поочередному мощнейшему семяизвержению. Себастьян жмурится, обхватывает свой член у основания в тугое кольцо, и под веками рисуется яркая картина недавних воспоминаний — его окровавленный труп. Балансировать на грани между преждевременной эякуляцией и окончательной потерей возбуждения сложно. Приходится открыть глаза, чтобы поскорее отогнать этот морок, прижаться поближе, уткнуться носом в светлые волосы и тихо прошептать на ухо: — Я так тебя люблю. Аллен вздрагивает под ним, стонет через зубы, замирает на мгновение и Себастьян чувствует, с какими пульсациями мышцы сжимают его член. Губы рвано шепчут куда-то в волосы: — Я тебя сильнее. И пальцы впиваются в бёдра, помогают ускорить ритм. Себастьян подхватывает его под плечи рукой, поднимает над подушками и прижимает ближе. Он ловит рваное дыхание и подстраивается под его ритм. Себастьян хватается за каждую реакцию: дрожь мышц, ногти, царапающие спину, то, как Аллен закусывает губу и стонет через сжатые зубы. Он будто заново учится читать его тело — и делает это с фанатичной точностью. — Вот так, тебе нравится? — шёпот оседает тёплым облаком на шее, Себастьян качает бёдрами, очерчивая полукруг, и Аллен вздрагивает всем телом. Его член слишком удачно зажат между ними. И он не выдерживает. Себастьян замирает, крепко прижимает к себе дрожащее тело. Впитывает, словно губка, каждый импульс его оргазма. Себастьян едва успевает выскользнуть из него и кончить в ладонь, прежде, чем упасть на подушку рядом. Аллен измотан, он быстро засыпает, бормочет что-то сквозь сон про то, что он отказывается мыться и курить. Себастьян ещё некоторое время прижимается к нему сбоку, оберегая чуткий сон. Ему самому сегодня спать вряд ли придется. Нельзя тратить время попусту, нужно найти хотя бы какие-то зацепки, записи — что угодно, что расскажет об исследованиях родителей и предсказании. Он аккуратно поднимается, чтобы не разбудить и на несколько секунд задерживает взгляд на спящем, чтобы полюбоваться напоследок влажной от пота и размазанной по животу сперме кожей, сияющей под блёклым светом. Себастьян накладывает очищающее заклятие на него, затем на себя, накрывает хрупкое тело лоскутным одеялом, бережно укутывает его, закрывая поясницу. Ещё не хватало, чтобы он простыл в этой дырявой лачуге. Себастьян наскоро одевается, подкуривает сигарету и направляется в кабинет Соломона. Дом скрипит, недовольно отмечая каждый тихий шаг. Здесь пахнет книжной пылью, старой бумагой и чем-то горьким, что всегда ассоциировалось у него с дядей. Ну а теперь, будет пахнуть ещё и сигаретами. Какая разница, чем пахнет никому теперь ненужный кабинет. Он методично обыскивает комнату, удерживая в зубах сигарету. Полки, ящики, книги, папки. Каждый ящик — глухой скрип, каждая книга — облако пыли, оседающее на пальцах и в лёгких. Себастьян рвётся быть холодным и отстранённым, словно всё это — просто очередной поиск в запретной секции. Но руки дрожат, когда он отбрасывает в сторону очередную папку. Чувство не даёт покоя: он вторгается туда, куда не должен. Но и остановиться не может — в груди тянет, зудит и ноет. Ответы нужны были ещё вчера. Он уже хотел захлопнуть очередной ящик, когда пальцы нащупывают что-то странное: неровность на деревянном дне. Себастьян хмурится, проводит ладонью — доска едва заметно щелкает. Скрытый механизм? Конечно. Соломон всегда был параноиком. Мракоборец до мозга костей, он доверял только тайникам и защитным рунам, а никак не простым замкам. Руками лучше даже не пытаться — кто знает, какой сюрприз оставил дядя. Себастьян делает шаг назад, отходит чуть в сторону, уверенно направляет палочку на ящик, игнорируя бешеное биение сердца. — Систэм Аперио. Доска дрожит, сопротивляется, магия вибрирует по дереву, искрясь голубым светом. Он прикусывает губу, концентрируется, пальцы крепче обхватывают палочку, каждое движение — точное и уверенное. Руны реагируют на прикосновение его воли, и Себастьян мягко, но настойчиво повторяет «Фините», пока мерцающий блеск защитной магии не рассеивается, оставляя едва заметный запах озона. Щелчок — и тайник медленно поддаётся. Себастьян замирает на мгновение, ловя волнительную дрожь, словно Соломон стоит за спиной и вот-вот схватит за запястье. Но страх лишь усиливает решимость. Если дядя прятал это так тщательно — значит, ценность тут не просто в знаниях. Он выдыхает облако дыма и тушит бычок о крышку стола. — Чёртов Соломон. Пальцы приподнимают крышку осторожно, как древний артефакт. Внутри кожаная тетрадь. Обложка потёрта, края обшарпаны, но виден узор, слишком знакомый: маленький завиток в углу, который он когда-то видел на маминых письмах. Страницы исписаны аккуратным женским почерком. Ровные строки тянутся, как дыхание, живое, настоящее. Это не Соломона, не кого-то другого — это её рука. Мамина. Воздуха резко становится слишком мало, а пальцы дрожат. Всё, что он давно считал утерянным, вдруг оживает перед ним. Не воспоминание — свидетельство. Настоящий голос из прошлого. Себастьян почти слышит её. Каждая строчка будто произносится её голосом: иногда деловым и строгим, иногда с улыбкой, как когда-то очень давно, в детстве. И это не просто заметки учёного: это дыхание её мыслей, сомнений, страха и надежды. Она существовала. Не только на фотографиях, не только в чужих словах. Она сама. Губы сжимаются в тонкую линию. Он проводит пальцем по буквам, как будто хочет ощутить тепло её рук через чернила. И в этот миг ему становится одновременно невыносимо больно и тепло. Он держит в руках не просто дневник — он погружается в её воспоминания. Себастьян бережно перелистывает страницы, не спеша, будто каждая из них — хрупкая ускользающая тень. Его глаза скользят по датам, заметкам, формулировкам. Сердце сжимается и разжимается с каждым абзацем, а воображение рисует образы родителей — молодых, упорных и живых. Вот, наконец, он останавливается на записи, которая проливает свет на все загадки, которые мучали его в последние месяцы. 4 января 1873 Сегодня мы снова возвращаемся к исследованиям Древней магии. В министерстве требуют результата в кратчайшие сроки. Они говорят о стратегических целях, но мне тяжело осознавать, что наши наблюдения и открытия могут быть использованы не только во благо, но и как оружие. Потоки слишком нестабильны, результаты экспериментов расходятся, информации катастрофически мало. Я опасаюсь, что мы изучаем то, что не сможем контролировать. 10 января 1873 В нашу группу направили молодого ученого — Эдмунда Коуэла. Он специализируется на исчезающих видах магии. Надеюсь, с его помощью исследования сдвинутся с мёртвой точки. Но что-то в его взгляде заставляет меня насторожиться: слишком уверенный, слишком увлечённый. 25 января 1873 Мои сомнения рассеялись. Эдмунд оказался не только талантливым волшебником, но и очаровательным другом. Они с Арло проводят долгие часы в обсуждениях и измерениях, смеются, спорят, а я стою в стороне и наблюдаю. Нам очень не хватало такой компании. Не терпится познакомиться с его женой Эллен. Она маггл и не погружена в наши исследования, от того мне только любопытнее узнать её получше. Через два дня группа отправляется на руины замка на западе Кинбриджа. Арло и Эдмунд убеждены: здесь есть следы магической активности. 28 января 1873 Исследования показали: геологические структуры и остатки построек концентрируют магическую энергию. Узоры на камнях, символы — они излучают слабое, но устойчивое магическое поле. Магия древних рун словно застывшая память. Если сможем её понять, откроются новые возможности, но страх перед её силой не оставляет меня. Арло составил отчет и направил его в Министерство. 1 февраля 1873 Эдмунд утверждает, что без связки с носителем мы никогда не поймём природу этой силы и не сможем исследовать её. Я сомневаюсь, но он настаивает на своём. Намереваюсь изучить архивы в Хогвартсе, чтобы найти какие-либо записи о носителях Древней магии. 5 февраля 1873 Сегодня удалось найти упоминание об Исидоре Морганак. Она жила в Фелдкрофте и, судя по всему, была последним известным хранителем Древней магии. Архивы содержат записи о её способностях и изучении магии, оставленные в руинах её дома. Это открытие может стать ключом к пониманию природы древней силы и того, как её носители взаимодействуют с магией. 7 февраля 1873 Мы с Арло отправились в Фелдкрофт под официальным предлогом — навестить его брата. Но тайно исследовали дом Исидоры. Внутри нашли её заметки и схемы: она использовала сосуды гоблинской работы для хранения магической энергии. Кажется, именно в них она аккумулировала остатки силы, защищая её от расщепления. Возможность изучить эти сосуды даёт нам шанс понять методы концентрации древней магии и, возможно, управлять её потоками безопаснее. 9 февраля 1873 Конфликт с Эдмундом обостряется. Он настаивает: для понимания древней магии нужен живой носитель — только через него можно наблюдать и измерять полные потоки силы, но последний подтверждённый носитель Древней магии родился в XV веке. Нам не известны способы того, как спрогнозировать появление волшебника с таким даром или как передать эту магию. В моих соображениях изучение через сосуды безопаснее, позволит избежать риска для жизни и разума носителя. Министерство, к сожалению, поддерживает Эдмунда, настаивая на немедленном использовании «полноценных источников» для ускорения исследований. 11 февраля 1873 Сегодня Эдмунд выдвинул опасную гипотезу. Он считает, что дети, одержимые обскури, обладают потенциалом к накоплению и удержанию потоков древней магии. По его мнению, такие носители могли бы стать «живыми сосудами», позволяющим наблюдать силу напрямую и изучать её свойства без посредников. Меня это ужасает. Дети — не инструменты для науки. И всё же, Эдмунд полон убеждённости, а Министерство, кажется, готово поддержать его гипотезу. 15 февраля 1873 Обскур — явление крайне нестабильное, тёмная магия, питаемая страхом и подавленными эмоциями носителя. Мы попытались провести три эксперимента. Каждый раз — разрушение сосуда: поток магии сворачивается в чёрный клубок и буквально рвёт оболочку, вырываясь наружу. Больше я не могу на это смотреть без содрогания. На изучение нам предоставили несколько экземпляров — все дети, чья магия не могла найти выхода, оставленные на попечение больнице Святого Мунго. Мы с Арло отказываемся от данного исследования и возвращаемся к академической работе в Хогвартсе. Мириам Фиг согласилась заменить меня в данной работе. 2 апреля 1873 Не могу поверить! Сегодня узнала, что Эллен ожидает первенца. Супруги светятся от счастья. И мы за них очень рады. Эдмунд сообщил, что откладывает свою работу до рождения малыша. Здоровье жены для него превыше всего. Всё же я в нём ошиблась. Он хороший человек, просто очень азартный до открытий, в чем я могу его понять. Мы с Арло тоже решились завести ребёнка, хотя Соломон нас предостерегает. Будет сложно, но мы справимся. Так хочется, чтобы в жизни было больше счастья и настоящей любви. Очень надеюсь, что наши дети вместе поступят в Хогвартс. 20 июня 1873 Сегодня мы получили благую весть — колдмедик сообщил, что я ожидаю двойню. Радость от предвкушения материнства и страх перемешались внутри. Течение беременности может быть тяжёлым, и я вижу, как бледнеет Эллен с каждым днём, я пытаюсь ей помочь, но Эдмунд уверяет, что справится с состоянием своей жены сам. Знаю, он сильный волшебник, но женская поддержка ей тоже не повредит. Сердце сжимается от тревоги — боюсь за неё, боюсь и за себя. И всё же внутри теплится надежда: наши дети будут сильными, если только мы сумеем их защитить. 27 октября 1873 У Эллен родился сын! Просто точная копия неё — очаровательный мальчик. Слава Мерлину, он здоров и роды прошли нормально. Они назвали сына в её честь — Аллен. Я радуюсь вместе с ней, но тревога всё же не отпускает — мне скоро самой предстоит это пережить. 20 ноября 1873 Сегодня я стала матерью. Не могу поверить, что пишу эти строчки. Слёзы счастья наворачиваются на глаза. Себастьян и Анна появились на свет, и оба кричали так, будто спорили за право быть услышанными. Мои ангелочки похожи между собой как две капли воды, но не могу решить, они пошли в меня, или в Арло. Пожалуй, в нас обоих. Теперь мои дни будут поглощены лишь ими, а наука отходит на второй план. В каждом их взгляде, в каждом движении я вижу жизнь, которую мы создали сами. И это даёт силы. 5 апреля 1874 Мы постоянно обсуждаем с Эллен невзгоды материнства. Наши дети будут расти рядом, и я хочу верить, что они станут друзьями, как мы с Эдмундом. Это желание — светлый уголок в моих мыслях, куда не проникает тревога за будущее. 12 сентября 1875 Я всё ещё почти не пишу о работе, даже не читаю научные доклады. Теперь мой удел — бульварные романы. Дети отнимают всё моё время и силы, и я отдам им всё без остатка. Анна смеётся звонко, Себастьян растёт тише, но оба — свет моей жизни. Каждый их день — маленькое чудо, за которое я готова держаться, несмотря на бурю забот и тревог. 19 ноября 1877 Эдмунд вернулся из экспедиции не в себе, полностью сломленный. Он получил предсказание — наши дети в опасности. Мы должны бросить все силы на то, чтобы их уберечь. В нём было сказано: «Из пепла грехов отцов восстанет проклятие, и только кровь их детей сможет искупить его. Один падёт во имя другого, и выбор будет тяжелей самого времени. Либо древняя сила станет их погибелью, либо ключом ко спасению». Ужас сковывает мои руки. Но мы должны действовать. 20 ноября 1877 Мы возвращаемся к исследованиям: древняя магия, проклятия, защитные конструкции. Если пророчество верно, только мы сможем защитить их. Начали работу над часами, которые могли бы удерживать время и судьбу в узде. Каждый шаг — борьба между надеждой и страхом, и я чувствую, как внутри меня растёт ответственность за их будущее. Нам нельзя ошибиться. 1 декабря 1877 Вернулись из экспедиции — привезли живого обскура. Девочка из Судана, около 13 лет, самый взрослый образец. Моё сердце разрывается от того, что нам необходимо проводить над ней эксперименты. Я решила не давать ей имени, потому что боюсь привязываться к очередному ребенку, обречённому на погибель. Но другого выхода нет, на кону жизни наших детей. Мы содержим её в подвальном помещении, окруженном защитными чарами. Арло позаботился о том, чтобы её нахождение там было комфортным настолько, насколько это возможно. Мы вынуждены перевезти детей к Соломону в Фелкрофт. Даже не хочу думать о разлуке с ними, но это необходимо для их безопасности. 10 декабря 1877 Наблюдения показывают: носитель, заражённый обскуром, способен сдерживать проявления темной магии. Основой является сила воли и эмоциональная привязка. Особенно сильны реакции на близких — семью, любовь. Возможно, это ключ к контролю. Я записываю каждое движение, каждый всплеск эмоций, чтобы обнаружить больше деталей, которые смогут сохранить её жизнь. 17 декабря 1877 Обскур активизируется при контакте с объектами, содержащими Древнюю магию. Эдмунд был прав в том, что мы можем это использовать. Пишу это и сама не верю, что способна на подобное. 20 декабря 1877 Фиксирую: при вспышках агрессии обскур полностью поглощает носителя, забирая его разум и волю. Но при замещении дыхательными практиками, руническими упражнениями, эмоциональными якорями — удаётся временно подавлять силу. Необходимо больше наблюдений. 27 декабря 1877 Ночью обскур практически выбрался из подвала. Почти пробил все защитные чары. Мы едва справились. Больше так рисковать нельзя. Но времени мало — дети растут, пророчество ближе с каждым днём. Каждый миг кажется решающим, и я понимаю: нам придётся быть сильнее, чем когда-либо. Арло усилил защиту, мы покинем дом на несколько дней, наконец, навестим детей. 31 декабря 1877 Мы не смогли приехать к Рождеству, но хотя бы на Новый год поздравили Анну и Себастьяна. Соломон был прав, из нас никудышные родители. Эти дни — редчайшие крупицы спокойствия и счастья. Я так скучаю по их смеху в стенах нашего дома. И мне отрадно видеть их сейчас. Прошел всего лишь месяц, но дети растут как по часам. Кажется, Анна вырастет тем ещё сорванцом, она уже сейчас постоянно дразнит Себастьяна. Моя маленькая звёздочка станет сильной и бойкой волшебницей, наверное, пойдет в Авроры, как Соломон. А Себастьян — совсем в меня. Он мечтательный и постоянно погружен в книги. Ему не терпится скорее поступить в Хогвартс, он мечтает попасть на Гриффиндор. Анна смеётся, говорит, что на Гриффиндор попадет она, а ему светит максимум Хаффлпафф. 7 января 1878 Со слезами на глазах пришлось прощаться с детьми. Нам необходимо возвращаться домой — я продолжу исследовать обскура, а Арло заканчивает работу над часами. Если нам не удастся обуздать Древнюю магию и изменить предсказание, то так у них хотя бы будет шанс всё исправить. Завтра к нам должен приехать Эдмунд — у него есть пара идей для улучшения механизма часов. Дети так скучают по Аллену, надеюсь, скоро всё закончится и они снова смогут проводить время вместе как раньше. 8 января 1878 Обскур проявляет нестабильность. За время нашего отсутствия он практически поглотил волю носителя. Приёмы, которые мы разработали ранее, не имеют должного эффекта. Внутри неё бушует магия, сжимая тело и разум, словно буря в крошечном сосуде, готовая разорвать его на куски. Каждое моё движение, каждый вздох может спровоцировать взрыв силы. Она кричит без звука, глаза — полны ужаса и боли, и я понимаю: если не найдем способ удержать это сейчас, завтра может не наступить. И всё же я не могу отступить. Нужно бороться, пока есть шанс. На этом записи обрываются. Себастьян смотрит на страницу, пальцы сжимают переплёт так, что белеют костяшки. Мысли кипят, прожигают всё изнутри. 8 января 1878 года — день, когда погибли его родители. Эдмунд Коуэл был в их доме в этот день, если он тогда выжил, то должен знать, что с ними случилось. Себастьяну жизненно необходимо прочесть его записи — узнать о смерти родителей, о предсказании, и как в этом всём дерьме разобраться. Завтра Новый год — отличный повод навестить матушку Аллена и, заодно, порыться в записях свёкра. Он возвращается в спальню бесшумно. Осторожно опускается на кровать, стараясь не потревожить сон. Аллен что-то бормочет сквозь сон и тянется ближе, совсем как ребёнок. Себастьян машинально прижимает его к себе, но глаз сомкнуть не удается до утра. Слова матери звенят в голове. Каждое — как приговор.