Уроки утопления

Сложно сказать, мысль навестить мать на Новый год сама родилась в голове Аллена, или её туда аккуратно подсунул Себастьян. Утром идея показалась совершенно правильной и логичной — это так по-людски встречать праздники в кругу семьи. Сейчас же план кажется Аллену просто ужасным — он не общался с матерью с момента своего отъезда в Хогвартс, против которого она выступала всеми правдами и неправдами. Попросту говоря — он сбежал. И он даже не представляет, как именно она отреагирует на его внезапный визит, но воображение упорно рисует самые пугающие картины — одна хуже другой. Эта встреча может стать ключом к их примирению, либо же наоборот — финальной точкой в их и без того непростых отношениях. Так или иначе, сейчас они стоят у вокзала Кингс-Кросс в тревожном ожидании кэба. Аллен ловит себя на том, что в маггловском мире он чувствует себя лучше — жажда практически не даёт о себе знать, и от этого проще дышать, легче чувствовать себя человеком. От вчерашнего происшествия в катакомбах выворачивает желудок — самому от себя тошно. Аллен чувствует себя отвратительным, жалким и абсолютно безвольным. Тёмная магия поглощает его, забирает волю, а он никак не может бороться с ней сам. Этой зависимости нужно избегать любой ценой, избавиться от неё как можно скорее, пока она не избавилась от него. Близость Себастьяна, его поддержка, их утренний разговор — вселяют мимолётную уверенность в том, что этот ад скоро закончится. Аллен понимает, что не справится с этим в одиночку, но с поддержкой родного человека, того, на кого он может положиться, — это выглядит более посильной задачей. Аллен оборачивается на спутника и едва сдерживает себя от того, чтобы взять его за руку. Здесь, посреди Лондона, они не могут прикасаться друг к другу, дабы не ловить на себе косые взгляды, но того, что Себастьян сейчас просто находится рядом, того, что он принимает его полностью со всеми демонами в комплекте, как будто достаточно, чтобы чувствовать, что он не один. Несколько часов назад, ещё в Фелдкрофте, Себастьян сказал, что знает, что нужно делать. Он объяснил, что нашёл старые исследования своей матери — он уверен, что Аллена изнутри пожирает обскур и его приступы вызваны именно этим. Почему Аллен сам никогда не пытался разобраться с тем, что с ним не так, понять сложно. Наверное, у всех бывает такое, что зловещий демонический голос нашёптывает что-то в черепной коробке, руки чернеют, суставы выкручивает, из носа хлыщет кровь, а магия выдаёт удивительные кульбиты — с кем не бывает? Какое-то, пусть и недолгое время эти странности казались просто проявлением Древней магии, но стоило голосу нашептать вытягивать эту самую магию из поверженных волшебников, стало ясно, что это нечто очень тёмное, вызывающее непреодолимую зависимость. Какое-то время самому Аллену оно никак не вредило, скорее оберегало свой привычный сосуд, делало сильнее, неуязвимее и исключительнее. Он умудрялся игнорировать это четыре месяца, потому что польза перевешивала — сила, которой никто из волшебников похвастаться не мог, казалась приятным дополнением, а вовсе не проклятием. Это «не замечать» — было осознанным и удобным выбором. Чужой голос в голове и зависимость от магии были лишь дребезжащим неприятным фоном, до тех пор пока ощущение собственных возможностей и высшая цель оправдывали средства. Но теперь, когда фигура Себастьяна обрела ясные очертания на полотне жизни Аллена Коуэла, когда рядом появился тот, кто способен удерживать его на грани без падений — он больше не один. Необходимость в этой силе отпала. Теперь нужен только Себастьян и всё, что с ним связано. Хотя бы потому, что предмет воздыханий оказался наделён не менее полезной силой — заглушать зияющую пустоту внутри, всю жизнь изводившую Аллена неутолимой необходимостью заткнуть её хоть чем-то, закидывать в неё первое, что под руку подвернётся, лишь бы перестало тянуть под рёбрами. Но этой пустоте всегда было мало и каждый раз она требовала всё больше и больше, а безграничная сила, даруемая тёмной магией показалась необходимым решением, чтобы залатать наконец эту пробоину в груди. Но методично выстроенную плотину прорвало, и теперь уже Себастьян чинит её одной рукой, а другой — помогает избавиться от обскура. По странному стечению обстоятельств, последние годы жизни семья Сэллоу занималась изучением этих самых обскуров. Пока что Себастьян не нашел никаких зарегистрированных случаев того, что хотя бы один волшебник смог избавиться от паразитирующей сущности. Но Элизабет упоминала о том, что его можно контролировать, по крайней мере временно, пока они не найдут решение. Благодаря её записям они вывели новые правила — держаться подальше от мест скопления магии, избегать любых поединков, и всего, что может спровоцировать вспышки агрессии. Если приступа не избежать, нужно найти любой способ, держать себя под контролем, ухватиться за то, что обычно успокаивает. Аллен уже выделил мысленно несколько вещей, которые обычно ему помогают: перенаправлять энергию с разрушения на созидание, заботиться о животных, рисовать и контактировать с водой — конечно, не всегда есть возможность окунуться с головой и остыть, но намочить руки, умыть лицо и попить — может быть достаточно. По крайней мере, он на это надеется. И, конечно, его успокаивает Себастьян. Он уже доказал, что умеет привести в чувства, а нахождение рядом с ним совершенно сменилось по тону — от тревожной недосказанности и двойных сигналов, которые наоборот накаляли, до полного спокойствия, доверия и всепоглощающего принятия. Безусловной любви. Теперь Себастьян не только лучший друг, любовник и смысл жизни, но и якорь — тот, кто будет удерживать от срыва. И пусть у них нет чёткого плана, что делать дальше, но есть проблески надежда на то, что этот план скоро появится, они обязательно справятся. Ботинки этого самого смысла топчут влажный грязный снег на обочине у вокзала. Из его рта вырывается облачко пара. Аллен невольно улыбается — Себастьян кажется странным чужестранцем здесь в своей фелдкрофтской одежде, которая ещё не сменилась под маггловский вкус, но это скоро изменится. Будущая лондонская версия Себастьяна пока только ждёт своего часа — и Аллен уже предвкушает, как будет выбирать для него элементы гардероба, чтобы произвести правильное впечатление на мать. Конечно, он ни за что не признается, что Себастьян не просто сокурсник, хотя, зная матушку, вряд ли от неё удастся это утаить. В любом случае, они оба должны выглядеть превосходно, чтобы не ударить в грязь лицом перед ней. А ещё критически важно успеть подобрать для неё идеальный подарок, что-то такое, что точно придётся ей по нраву. Пока что Аллен не знает, что это будет — шёлковый платок с росписью ручной работы или жемчуга, но это точно должно быть что-то изысканное. Все эти мелкие человеческие планы успокаивают его, заземляют и вселяют веру в то, что у них может быть обычная жизнь. Кэб подъезжает точно по расписанию. Аллен чуть выпрямляется, собираясь с мыслями, и подаёт знак Себастьяну: пора отправляться. Маггловский мир зовёт их, а впереди — маленький ритуал подготовки к встрече, где одежда и подарки станут важными декорациями спектакля, который Аллен надеется разыграть на все сто, ведь он хороший и правильный сын, уж точно не убийца и мародёр, и не ребёнок, сбежавший из дома по первому зову из Хогвартса. Всё должно быть идеально и на своих местах, нельзя разочаровывать мать. Опять. Кэб с глухим стуком подъезжает к обочине. Аллен без усилий забирается внутрь и устраивается на сиденье, Себастьян же неуверенно дёргает ручку двери, глаза выражают смесь интереса и тревоги. Всё — ком из запахов, цокот копыт, звуки большого города — кажется ему чужим, странным и пугающим. Карета под ним качается. Нет магического баланса — только грубая физика: инерция, тряска, риск опрокинуться на повороте. Он привык к магической плавности. А здесь тело бросает из стороны в сторону, и совершенно ни что не смягчает удар. Аллен хмурится, замечая это напряжение. Он протягивает руку и шепчет: — Садись, нас довезут до центра. Себастьян кивает, но всё равно выглядит как перед первым полётом на метле. Совершенно обычная поездка по Лондону ощущается для него как опасное приключение. Кэб трогается, город мелькает за окном, и взгляд скользит по незнакомым улицам. За окном мелькает Лондон — не со страниц маггловских книг, а живой, грязный, дышащий дымом и отчаянием. Улицы сжаты высокими фасадами, будто стены тюремных камер, и между ними туман — густой, желтоватый, с привкусом угля и гари. Он цепляется за пальто, въедается в глазные яблоки, в горло, и с каждым вдохом Себастьян чувствует, как лёгкие сжимаются, будто город пытается выжать из него всё, что ещё осталось от магии. Трамвайные рельсы, телеги, крики лавочников, поток людей — всё сливается в гул, который почти заглушает мысли. Себастьян понимает: город живёт своей собственной жизнью, и ему здесь неуютно. Он чувствует себя чужим в этом шуме и давке, словно дикий зверь, случайно забредший в зоопарк. Лошади тащат не только кэбы, но и телеги, и грузы, и самих себя — усталые, с пеной у рта, с глазами, в которых давно не осталось ни страха, ни надежды. Их навоз тает в мокром снегу, превращая тротуары в липкую кашу, от которой несёт аммиаком и гнилью. Прохожие идут, опустив головы, в чёрных пальто и цилиндрах, как призраки, забывшие, зачем они здесь. Никто не смотрит друг на друга. Никто не улыбается. Все спешат — но не к чему-то, а от чего-то. Себастьян ловит себя на том, что ожидал увидеть город, который дышит величием и энергией, полный маггловских чудес. А вместо этого перед глазами — шумные, тесные улицы, серый дым, липкая грязь под ногами. Здесь чуждо всё, и появляется желание закрыть глаза, но оторваться от этой потрясающей мерзости просто невозможно. Газовые фонари мерцают в тумане, размазывая свет по мостовой, как жирный след по бумаге. Витрины магазинов мелькают — то книжная лавка с пыльными корешками, то табачная с вывеской в виде индейца, то мясная, где за стеклом висят освежеванные туши, красные и мёртвые, близкие к гниению. Рекламные плакаты кричат о мыле, о чае, о спасении души — всё громко, всё навязчиво, всё ложно. Даже снег, падающий редкими хлопьями, не белый, а серый, словно город выжал из него всю чистоту ещё до того, как он коснулся земли. Аллен сидит рядом, спокойный, почти расслабленный, и смотрит вперёд, как будто знает, что их ждёт за следующим поворотом. Он не чувствует этого давления — для него это дом, пусть и временный. Но Себастьян ощущает каждую секунду, как реальность становится плотнее, тяжелее, как будто маггловский мир — это не просто место, а заклинание обратного действия: оно не даёт тебе творить, оно стирает тебя. Всё — плоть, грязь, шум — тотальная капитуляция перед хаосом. Если было можно — он бы остался в Выручай комнате навсегда. Там — свежий воздух, вечное лето, смятая постель. А капитуляция перед Алленом — это священный и такой приятный долг, а не неизбежная необходимость. Кэб поворачивает на Стрэнд. Фасады становятся выше, чище, дороже. Витрины — с хрусталём, с шёлком, с безглазыми лицами, отлитыми из воска. Город надевает маску аристократа. Ещё минуту назад они ехали мимо таверн, книжных лавок и пабов, где пахло дешёвым элем, типографской краской и потом. Теперь — тише. Чуть чище. Чуть холоднее, хотя температура та же и от этого совсем не легче. Себастьян наощупь находит ладонь Аллена и сжимает её, их пальцы переплетаются в уже естественном жесте, и только сейчас он чувствует, что может вдохнуть, чувствует, что он не один и он не брошен в этом потустороннем мире. В тот же момент город перестаёт казаться таким чужим — или, по крайней мере, не таким отталкивающим. Ведь каким-то образом эта человеческая преисподняя умудрилась из себя выродить и вырастить свет его жизни. Следовательно, это место ещё не прогнило насквозь. Наконец, они подъезжают к Бонд-стрит, как гласит вывеска на углу. Сюда они и направляются за такими необходимыми для Аллена покупками. Улица не громкая, не широкая, но пропитанная роскошью. Как будто витрины здесь знают цену каждому прохожему. Кэб останавливается у магазина, и Аллен первым выскакивает на тротуар. Он огибает карету, открывает дверь и жестом приглашает Себастьяна выйти. Воздух здесь менее ядовит, чем у вокзала, но всё равно тяжел. Всё те же: угольный дым, лошадиный навоз, но поверх — лаванда, сандал, дорогая кожа и воск. Как будто город пытается замаскировать клоаку за благородным парфюмом, так тщательно, что даже помёт здесь начинает стоить дороже. Аллен подмечает, что кожа Себастьяна приобрела зеленоватый оттенок — Лондон нещадно выматывает его. Аллен одаривает спутника сочувствующим взглядом и быстро невзначай приобнимает за плечи. И для Себастьяна этого словно достаточно, чтобы заставить себя расслабиться. Хотя бы ради него. — Сюда, — говорит Аллен и толкает дверь с табличкой «Merrivale & Co.» с пугающим воодушевлением. Он хватается за этот моральный подъём и боится его отпускать, потому что ему жизненно необходимо сделать всё идеально — их костюмы, подарки, очень важны. Вряд ли получится загладить свою вину перед матерью словами или поступками, зато на неказистое содержимое их отношений можно натянуть красивую обёртку, завязать бант попышнее и будет казаться, что всё нормально, даже прилично. Сейчас лучше не думать об этом, нужно сосредоточиться на единственном правильном выборе, который спасёт его от провала. Дверь магазина открывается с тихим звоном — не весёлым, а сдержанным, как кашель джентльмена. Внутри — пахнет новой шерстью, кожей и воском, которым натёрли дубовый пол до зеркального блеска. Свет льётся не с потолка, а отовсюду — из ламп, развешенных по углам, из зеркал в золочёных рамах, из самой ткани, развешанной на манекенах, так, словно она дышит. За прилавком джентльмен. Лет пятидесяти, с лицом, выточенным из мрамора и опыта. Волосы зализаны, жилет без единой складки, цепочка от карманных часов, массивный перстень — не украшения, а символы статуса. Он не улыбается. Он оценивает вошедших. Его взгляд скользит по Аллену — непривычно уверенному, элегантному даже в дороге, с лицом человека, который знает, куда он попал. Затем — на Себастьяна. И здесь — пауза. Не грубая, не презрительная, но острая: пальто простое, почти деревенское, ботинки — не грязные, но явно не из соседнего бутика, рукава чуть коротки, осанка — прямая, но напряжённая, как у человека, который привык держать оружие за пазухой. — Добрый день, джентльмены, — говорит хозяин, и в его голосе — ни тени сомнения, ни следа насмешки. Только профессиональное любопытство и сдержанность, — Меня зовут мистер Хартли. Чем могу служить? Аллен отвечает, не снимая перчаток: — Всем: пальто. Жилет. Брюки. Рубашка. Галстук. Обувь. И трость, если найдётся что-то с характером, — он бросает взгляд на Себастьяна, — сегодня у нас очень важный вечер, нужно выглядеть превосходно. Мистер Хартли кивает — один раз, коротко, его непроницаемое лицо не выдаёт и толики сомнений, что гости зашли не по адресу. — У нас как раз поступила партия драпа из Сомерсета. Цвета — сдержанные, но с изысканной глубиной. И котелки от Локка. Что касается трости… — он делает паузу, — у нас есть одна. С вороном на рукояти. Очень… выразительная. Аллен улыбается — не губами, а всем лицом лыбится, и Себастьяну хочется его стукнуть той самой «выразительной тростью». — Покажите. И тогда начинается. Аллен движется по магазину, как художник по своей мастерской. Он не спрашивает — он берёт. Сначала — для Себастьяна. Он снимает с вешалки двубортное пальто цвета табака, которое кажется почти черным, но на свету выдаёт золотисто-рыжий подтон. Драп тяжёлый, но мягкий, и это тактильное ощущение резонирует внутри, оставляет то самое правильное послевкусие. — Это должно тебе идеально подойти. Затем — брюки из тонкой шерсти, которые напоминают по оттенку гранит. Строгие, без складок, с идеальным изломом на колене. — И это. Рубашка — слоновая кость, с едва уловимой фактурой и не слишком высоким воротником, но достаточным, чтобы прикрыть следы любовных преступлений на шее. Жилет — цвета жженой сиены с матовыми роговыми пуговицами. Далее галстук — тонкий матовый, цвета, который кажется Себастьяну очень странным — тёмно-лиловый с тонкой медной нитью. И в довершение — коричневые ботинки со шнуровкой на тихой подошве, перчатки из тонкой замши, подтяжки и нагрудный платок. Всё это он скидывает на Себастьяна, как на манекен, который почему-то недовольно шипит. Но возмущается он не из злобы или обиды — всё это чуждо, совсем не по нему. Он сопротивляется, отнекивается, но его губы, неспособные скрыть улыбку, выдают его — видеть Аллена оживлённым, даже счастливо-возбуждённым, стоит любых мучительных игр с переодеваниями. И если Аллену это так важно — Себастьян готов подыграть. — Примерочная — вон там, — мистер Хартли указывает на дверь с табличкой, обитую тёмным бархатом, — если позволите, я пришлю мальчика помочь с пуговицами и подкладкой. — Не нужно, — торопливо отказывается Аллен, не глядя, — мы справимся сами. Продавец кивает — без толики удивления или обиды. В его мире джентльмены, которые отказываются от помощи, либо знают толк в одежде, либо в чём-то другом. Он выбирает не уточнять. Себастьян уже направляется к двери, держа на руках груду ткани, засосало под ложечкой от предчувствия — это «мы справимся сами» прозвучало многообещающе: — Ты уверен, что это не перебор? — он неуверенно бросает через плечо. — Ты будешь выглядеть как профессор из Оксфорда, разбивающий сердца студенток. Аллен не улавливает, что вопрос — не к одежде, а к его намерениям. Значит, показалось. Какая жалость. Дверь закрывается за ними с тихим щелчком. Себастьян сбрасывает пальто на кресло и расстёгивает старую рубашку. — Дай, — нетерпеливо шепчет Аллен, подходя ближе. И на такое требование сейчас в мыслях Себастьяна не находится ничего, кроме как ответить: «Дам». Глубоко, протяжно, до хруста в пояснице. Но он молчит, ожидая продолжения. Флиртовать и поддразнивать для него намного проще, чем всерьёз переживать собственный дискомфорт. Только так он может вернуть себе контроль — правила этой игры он знает намного лучше, несмотря на то, что на этот раз малыш перехватывает инициативу на себя. Но от этого только интереснее. Аллен не спрашивает и не предлагает, просто берет галстук, стоит Себастьяну накинуть новую рубашку на плечи, становится за его спиной, чтобы завязать аккуратный узел. Где-то такое уже было. Ах да, одно из первых воспоминаний в списке прикосновений Аллена Коуэла — когда неумелый Себастьян был не в состоянии совладать с галстуком, а его ненаглядный — сонный, в пижамных штанах — вызвался помочь, и заодно приблизить своё полу-голое тело к опасному, слишком интимному физическому контакту. Себастьяну приходится закусить губу, чтобы скрыть усмешку от того, что раньше он умудрялся довольствоваться такими крупицами. Но в нынешних реалиях, когда мальчишка уже принадлежит ему полностью, было бы очень приятно дать продолжение старому узнаваемому сценарию. От его близости по спине пробегают приятные мурашки. Их отражения сливаются в зеркале: Аллен — чуть выше, с сосредоточенным лицом, не выражающим ни капли желания — только щепетильное внимание. И Себастьян — напряжённый, закусывающий щёку — сдержанный вид Аллена вызывает досаду и недоумение, которые грозят отозваться в паху ноющей болью. — Ты смотришь на меня, как на манекен, — Себастьян недовольно возмущается, улавливая реакцию в зеркало, пытаясь понять, что же задумал провокатор. — Манекен? — отвечает Аллен, полностью сосредоточенный на симметрии узла, — Нет, манекены наряжают, чтобы они привлекали покупателей, а я тебя — лишь для того, чтобы потом раздеть, — его голос берет ноту интимности, раздаётся тихо, льётся в ушную раковину сладкой патокой, унимая досаду. Но взгляд его сохраняет педантичную сосредоточенность. Пальцы как нарочно задерживаются на плечах дольше, чем того требуется, и Себастьяну приходится бороться с собой, чтобы не опустить его руки ниже — в правилах этой странной игры он запутался окончательно. Он шумно вздыхает, чувствуя, как тепло Аллена стекает по спине. Любопытство и желание переполняют изнутри, одновременно смешиваясь со страхом нарушить тонкую грань между игрой и чем-то более откровенным. — Почему же потом, а не сейчас? — Себастьян не выдерживает, обращается к отражению, и Аллен разворачивает его к себе, но вместо того, чтобы приблизиться и сдаться, он делает шаг назад и внимательно оглядывает плоды проделанной работы. Непонятно — костюм или слабо скрываемое возбуждение. — А этот галстук… я был прав, он отлично оттеняет цвет твоих глаз, — его голос выдаёт ехидство, сученок игнорирует нарочно, — С ботинками справишься сам, или тебе нужна помощь? — Только если тебе не терпится постоять на коленях, — и во взгляде Себастьяна уже нет ехидства или иронии, только мольба. Аллен сдерживает смешок, закусывает губы, разворачивается и вылетает из примерочной, как нашкодивший мальчишка, бросая напоследок: — Не надейся! — он уже хохочет в голос — переиграл, — Моя матушка этого не одобрит. В след ему летит лишь: — Только сильно не расслабляйся! — слова про то, что он непорядочный мерзавец, что это не по правилам, и что Себастьян ещё отыграется на нём позже — остаются не озвученными. Аллен выскальзывает из примерочной, полностью удовлетворённый своей маленькой пакостью — не одному же Себастьяну его изводить. Пусть тоже немного помучается. Аллен обязательно искупит свою вину — позже. — Всё подошло? — голос мистера Хартли вырывает из потока сознания. — Всё — идеально, как будто сшили для него, — Его взгляд сразу цепляется за трость с вороном в руках продавца. Аллен берёт её аккуратно, поворачивает её в ладони, словно взвешивая, и вдруг понимает: эта трость не для Себастьяна — но для него самого она будет идеальна. Ещё один штрих к его новому образу, который он охотно рисует в голове с такой же тщательностью, с какой подбирал галстук Сэллоу. И с не меньшей тщательностью Себастьяну придётся всё это с него снимать. Аллен отвешивает себе мысленную оплеуху — его неугомонный мозг уже утомил подкидывать всё новые пошлости. Нужно вернуться к выбору одежды. Он не хочет уходить в привычный мрак — чёрная кожа, школьная форма, серо-зеленые оттенки — всё это слишком привычно и безопасно. Встречать Новый год в кругу семьи — такое событие требует большего, чего-то особенного. В голове мгновенно всплывает образ: контрастная смесь бордового, белого, чёрного, принтов и фактур, которая заявляет о себе без единого слова. Аллен мчится по магазину: ловко на ходу перебирая ткань, подхватывает с вешалок вещи, сравнивает оттенки, пробует руками бархат и шерсть, обращает внимание на детали — пуговицы, швы, фактуру, пока не собирает полный комплект. В примерочной он быстро сбрасывает одежду, примеряет новую, которая садится идеально по фигуре, словно вторая кожа. Магия вне Хогвартса. Узкие вельветовые брюки тёмно-бордового цвета идеально облегают бёдра, кипенно-белая рубашка с широкими рукавами, сужающимися к запястью, приталенный твидовый жилет с принтом «гусиная лапка», галстук-аскот сливового цвета, высокие оксфорды на толстой подошве на пару тонов темнее брюк, и тяжелое чёрное пальто в пол — всё сочетается в образ, который одновременно смелый, вызывающий и… совсем не скучный — полный декаданс. Он перестегивает цепочку от карманных часов на брюки, создавая акцент, слегка поправляет галстук, волосы, и вдруг улыбается — эти мелочи превращает костюм в манифест. Аллен крутится перед зеркалом, проверяя посадку и сочетание: драматично, стильно, немного на грани — всё так, как нужно для этого вечера. И-д-е-а-л-ь-н-о. И в этот момент он знает точно — Себастьян оценит каждую деталь. Аллен выходит из примерочной — его шаг уверенный и широкий. Тяжёлое пальто в пол рассекает пространство, а цепочка от часов, переброшенная через пояс брюк, чуть звенит при движении. В руках быстро оказывается трость, и в этой детали есть окончательный штрих: образ, балансирующий на грани стиля и дерзости, вдруг становится завершённым. У прилавка Себастьян уже ждёт его, поправляя манжеты нового костюма. Он разворачивается, и в тот же миг оба замирают, встретившись взглядами. Себастьян — элегантный, строгий, словно сошёл с афиши книжного издания, но с налётом кричащей молодости. И Аллен — его противоположность: смелый, немного вызывающий, играющий на публику. В их отражении в зеркале за прилавком — два разных мира, и от этого только сильнее искрит воздух. Себастьян не узнаёт его, этот Аллен совсем не похож на того неуверенного щуплого паренька, которого он увидел впервые на церемонии распределения. Он не хуже, и не лучше, он просто другой. И Себастьян влюблён без памяти в них обоих. Сложно вспомнить, когда Аллен был таким — уверенным, в своей тарелке — словно тогда, в пещерах гоблинов, когда изображал из себя пятого всадника апокалипсиса, методично уничтожая всё на своём пути. — Ну? — Аллен делает шаг навстречу, вопросительно изгибая бровь, — Скажи, что это не слишком. Себастьян медленно обводит взглядом с головы до ног, задерживаясь на цепочке на бёдрах, на трости, которой теперь хочется вовсе не стукнуть, на бордовом вельвете, идеально обтягивающем бёдра и открывающем лодыжки; и губы машинально растягиваются в улыбке — всё же этот Аллен похож на того, которого он впервые поцеловал на Самайне. — Это… слишком, — он произносит почти шёпотом, но в глазах — не осуждение, а слабо скрываемое обожание. Аллен довольно усмехается и, опираясь на трость, чуть склоняет голову набок, как довольный кот: — Значит, именно то, что нужно. Продавец кашляет в кулак, но на лице у него играет улыбка: — Господа, должен заметить… редко встречаю молодых людей с таким тонким чувством стиля. Ваша смелость — освежает, — он кланяется чуть глубже, чем обычно. Себастьян кивает, и, будто между делом, интересуется: — А что прикажете делать с… этими? — он указывает на стопку их прежних вещей, оставленных в примерочных. Мистер Хартли с деликатным тоном уточняет: — Позвольте мне позаботиться об этом, сэр. Мы можем отправить в прачечную и затем доставить на указанный адрес. Либо — пожертвовать в приют, если господа пожелают. Аллен кивает: — Да. Отправьте всё в дом Святого Бартоломью. Там найдут применение. Пусть пойдёт тем, кому нужнее. И только когда Аллен достаёт кошелёк, Себастьян понимает, что даже не подумал о том, кто и чем будет расплачиваться за всю эту роскошь. Он не успевает открыть рот и вставить слово, как продавец деликатно называет сумму — двадцать пять гиней. Себастьян невольно оборачивается — эта цифра звучит, как полугодовой оклад. Но Аллен, даже не поморщившись, отсчитывает купюры и кладёт их на стойку. Ни торга, ни сомнений. Движение лёгкое, небрежное — словно речь идёт не о деньгах вовсе. Налог на роскошь. — С наступающим, мистер Хартли, — кратко прощается Аллен. — И вас, сэр, — отвечает продавец с уважением, теперь уже окончательно убедившись, что перед ним не просто щеголь, а человек с определённым положением. Себастьян молчит, но взгляд его задерживается на ускользающих купюрах чуть дольше, чем хотелось бы. Эта сцена становится свидетельством того, что Аллен из того мира, где играют по другим правилам. А он совершенно не имеет представления о том, кто такой Аллен Коуэл на самом деле. В волшебном мире у него всегда находились галлеоны и куча старинного дорогущего барахла, что не было удивительным — налёты на лагеря браконьеров и поиски пропавших родственников и лунтелят неплохо окупались. Они не обменивали деньги, а значит — и заработаны они были не в окрестностях Хогвартса. Себастьян помнит с детства, что у них был большой дом, а его отец был перспективным волшебником, явно не дураком. Кем была его мать? Тогда, маленькому Себастьяну казалось, что все мамы работают просто мамами. Но сын «просто мамы» не отвешивает кругленькую сумму, бровью не поведя. Приходится сглотнуть — алленовская озабоченность сегодняшним вечером перекидывается и на Себастьяна. Он выходит из магазина следом — не как тот, кто получил слишком жирный подарок, а как тот, кто взял долг. — Двадцать пять гиней… — он качает головой и косится на Аллена, — надеюсь, ты понимаешь, что только что купил меня в рабство на пожизненно. Аллен усмехается, вальяжно откидывая полу пальто и постукивая новенькой тростью о плитку при ходьбе: — Вовсе нет. Я купил нам одобрение моей матери, и поверь, оно стоит дороже любых гиней. Себастьян фыркает, но спорить не берётся — чувствует, что в этой фразе правды больше, чем того бы хотелось. И в голове тут же начинает формироваться тревожная картина предстоящего вечера. Он почти ничего не знает о матери Аллена. За всё это время разговоры о семье ограничивались пропавшим отцом — сильный волшебник, на которого Аллен хотел равняться. Про мать — лишь отдельные штрихи: категорически против магии, не хотела отпускать сына в Хогвартс, впервые столкнулась со вспышкой магии Аллена в подвале, когда застала его за запрещёнными магическими фолиантами. Больше ничего. И вот теперь предстоит встреча с женщиной, которая, как внезапно стало ясно, способна вызвать у Аллена одновременно панический трепет и трогательную робость. Себастьян пытается собрать обрывки сведений в голове и понимает: он мало что знает, но уже ясно, что это будет яркая, неординарная личность. Практически чёрт в юбке. Себастьян уже ощущает тонкую игру: как же он сам будет вести себя в обществе такой женщины? Они сворачивают за угол и заходят в ещё один магазин — небольшой, изящный бутик парфюмерии. Аллен быстро выбирает подарок для матери — духи «Jicky» и новинку — красную помаду Guerlain в позолоченном корпусе — то, что наверняка придётся ей по-вкусу, затем в следующий магазин — за мужским ароматом «для них» — Penhaligon’s «After Shave Cologne». Всё это занимает считанные минуты, и вот они уже возвращаются на улицу. Себастьян наблюдает за ним молча, поражённый или даже напуганный лёгкостью и скоростью, с которой Аллен прошёл по магазинам, купил подарки и при этом ни на мгновение не запнулся и не задумался. Аллен оглядывается по сторонам, ожидая кэб и минута промедления вызывает в нём панику и тревогу, словно по окончании прогулки по магазинам он возвращается в суровую реальность и вспоминает, ради чего всё это было. Это было похоже на то чувство, когда сбегаешь по ступенькам очень быстро, машинально, но стоит замереть — оступаешься, пропускаешь одну, и тебе кажется, что ты уже летишь кубарем вниз, сердце замирает, но нога очень быстро находит следующую, и ты продолжаешь идти как ни в чём не бывало. Именно так Аллен выглядит сейчас, тревожно оглядываясь по сторонам, словно от того, сколько раз он будет крутить своей головой зависит, как быстро подъедет карета. Словно он чувствует, что где-то оступился и судорожно пытается понять, где. Его руки подрагивают, когда он достаёт пачку сигарет, нервно чиркает спичкой и протягивает коробку Себастьяну. Они закуривают на углу, Аллен глубоко затягивается и на секунду прикрывает глаза — попытка унять внутренний мандраж перед встречей. Себастьян выпускает облако дыма, который быстро растворяется в тумане, подходит ближе. — Не переживай ты так, я с тобой, — он ловит руку Аллена, едва заметно сжимает, и в этом жесте — поддержка, обещание, что рядом есть опора, на которую он всегда сможет положиться, — И тебе придётся терпеть мою компанию весь вечер. Понимаю, это не просто, но это не повод так заходиться. После этих слов губы Аллена украшает благодарная улыбка, и он сжимает руку в ответ, показывая, что он услышал. Через мгновение вдали раздаётся цокот копыт: кэб подъезжает. Они бросают окурки в грязный снег на обочину и садятся внутрь, Аллен коротко кидает кучеру: — 22 Бедфорд Сквер, Блумсбери, Лондон. Себастьян косится на спутника, конечно, Аллен вряд ли ошибся с адресом собственно дома. Только вот раньше они жили в пригороде, следовательно — переехали. Ещё один фрагмент в образ загадочной матери Коуэла — женщины, которая не стоит на месте.