Уроки утопления

Дорога занимает минут пятнадцать. Себастьян уже успел благополучно утратить свой интерес к точному подсчёту времени в своих бесконечных попытках спасти Аллену жизнь, также ему стали совершенно безразличны улицы Лондона. Он понял, что здесь ничего хорошего можно не искать, поэтому предпочёл рассматривать Аллена на протяжении всего пути, изучать каждую его деталь и отгонять накатывающую волнами тревогу мимолётными касаниями, улыбками и переглядками. Карета подъезжает к аккуратному ряду таунхаусов. Когда они выходят, Аллен вдруг морщится и недовольно шипит. — Мерлин! От нас несёт сигаретами. Всё прокурено насквозь. Стоя у порога, он суетливо передаёт Себастьяну сумки и трость, судорожно роется в карманах и радостно достаёт металлическую коробочку с мятными леденцами, которую, к собственному счастью, он не забыл переложить из старого пальто. Закидывает в рот сразу два и протягивает другу. Себастьян сдерживает усмешку: — Мы выглядим, как мальчишки, которые боятся, что мама отругает их за курение, — Аллен его веселья не разделяет, одаривает в ответ не столько смиряющим, сколько тревожным взглядом ребёнка, который слишком сильно боится разочаровать мать. Себастьяну приходится прокашляться и всё же взять пару леденцов, — Только не говори, что всё настолько плохо… Аллен закатывает глаза, уже отчаянно отряхивая и проветривая пальто, в скрупулезных попытках избавиться от въедливого запаха. Он достает флакон духов из пакета и щедро обрызгивает себя, а затем Себастьяна, словно окропляя святой водой в самом странном ритуале крещения. — Так-то лучше, — выдыхает он, параллельно принюхиваясь к запаху собственной одежды. Только тогда, вздохнув и собравшись с мыслями, вернув свою трость, он поднимается по ступеням и стучит в дверь массивным латунным молотком — неуверенно, но ритмично. Назад дороги нет. Через мгновение по плитке коридора раздаётся стук каблуков, Аллен вздрагивает и дверь открывается. Кажется, что биение его сердца можно услышать на другом конце Лондона. В дверном проёме появляется горничная — совсем юная девушка, едва ли старше них, удивлённая, но с легкой вежливой улыбкой: — Мистер Коуэл!.. Добрый вечер, сэр. Мы… не ожидали вас, — она делает лёгкий поклон. Её взгляд скользит по незнакомой фигуре за Алленом — И ваш… друг? — Добрый вечер, мисс, — подхватывает Себастьян, слегка наклоняя голову, — Себастьян Сэллоу, мисс. — Рада знакомству, мистер Сэллоу, — она пропускает их внутрь. Себастьян мягко усмехается: — Просто Себастьян. — Позвольте, я отнесу ваши покупки, — предлагает горничная, протягивая руки к свёрткам. — Нет, это для мамы, я сам передам, — отвечает Аллен, натянуто улыбнувшись. Остальные сумки она забирает, как это обычно и принято, Себастьян спохватывается помочь юной леди, но Аллен одёргивает его. Горничная предлагает, прежде чем удалиться: — Отнесу ваш багаж и распоряжусь, чтобы вам подали чаю. — Благодарю, Сьюзен, мы будем в гостиной. Холл встречает их теплом и лёгким ароматом натёртого воском дерева. Под ногами — чёрно-белая керамическая плитка у входа, а на ней — длинный персидский ковёр с глубокими красными и тёмно-синими оттенками, смягчающий шаги и добавляющий комнате уюта. Лестница с резными перилами плавно ведёт наверх, а стены, отделанные деревянными панелями до пояса, выше украшены шёлковым обоевым покрытием с изящным растительным узором, характерным для викторианской моды. Вдоль стен — театральные афиши, литографии и портреты молодой актрисы. Бумага чуть пожелтела по краям, но всё равно выглядит нарядно, а уверенный, торжествующий взгляд женщины словно приветствует гостей. — Это… всё твоя мать? — Себастьян не скрывает удивления, оглядывая афиши и литографии, — Она… известная? Аллен коротко кивает, сжимая трость так, будто удерживает не её, а собственную нервозность. Он чувствует себя неловко и пристыжено. Только сейчас он понимает, что за половину учебного года не рассказал о ней ровным счётом ничего, как будто в мире магии это совершенно не имеет значения, кем является его мать. Он сглатывает подступивший стыд к горлу и коротко поясняет: — Да. Она актриса. Себастьян с удивлением оглядывает афиши — Medea, Macbeth, The Law of the Land — всё крупным витиеватым шрифтом, а ниже, чуть мельче: в главной роли: Эллен Терри. Наконец, пазл сложился и у Себастьяна немного отлегло. Понимание того, что мать Аллена актриса — расставляет всё по своим местам, и вечер планирует стать ещё занимательнее. Их семья принадлежит к богемному кругу, бомонду. Спасибо, что не к аристократии, одного Мракса более, чем достаточно. Эта информация позволяет Себастьяну хоть немного, но расслабиться. Есть надежда на то, что актриса не будет смотреть на него как на челядь, либо, хотя бы мастерски сохранит лицо. Не даром же он наряжался? Хотя манеры и слабое умение себя держать — выдают его с головой. — По всей видимости, достаточно популярная! — Себастьян усмехается и кивает на одну из литографий, — А ты и не обмолвился ни разу… Его тон звучит почти шутливо, но Аллену мерещится, что за словами скрывается издёвка. Щёки предательски вспыхивают, он торопливо откашливается, пытаясь избавиться от этого саднящего под кадыком чувства. Аллен бросает короткий взгляд на плакаты и сразу отводит его. Он чувствует, как в груди что-то болезненно сжимается: каждая афиша будто громко кричит её имя и фамилию, её, девичью, не отца. Это ощущается как предательство. И от этого хочется быстрее удалиться, и Аллен оставляет реплику Себастьяна без ответа. Они проходят в гостиную, и там всё сияет. У окна — большая ёлка, наряженная стеклянными шарами, лентами и свечами в канделябрах-держателях; в воздухе пахнет смолой и свежей хвоей. На каминной полке — хрустальные вазы, ветки омелы, позолоченные рождественские открытки, а над камином — большой семейный портрет. Себастьян внимательно изучает его: женщина, очевидно, мать Аллена, сидит в кресле, в тёмном платье с кружевами и блестящей камеей на груди, улыбается нежно, почти кокетливо, её тёмные волосы собраны в аккуратную сложную прическу, название которой Себастьян не знает. Рядом с ней — маленький Аллен, ещё с тёмными волосами — примерно таким Себастьян и помнит его с детства, в забавном бархатном костюмчике с кружевным воротничком, в его руке деревянная лошадка на палочке. Над ними возвышается мужчина, на лицо которого так неудачно упала тяжелая бархатная занавеска, и рассмотреть его получше не представляется возможным. Аллен резко останавливается, морщится. — Чёртова штора, — шепчет он сквозь зубы, — всегда так. Будто нарочно, — он оглядывается — нет ли поблизости горничной, — и быстрым, почти раздражённым движением палочки поправляет занавеску. Себастьян наблюдает и чуть усмехается: — Рука у тебя не отсохла бы, если бы сам поправил, — но усмешка сходит с его лица, когда взгляд падает на лицо мужчины на портрете. — А так быстрее, — отрезает Аллен, но в голосе слышится не столько уверенность, сколько попытка скрыть раздражение и смущение от своего идиотского поведения. Себастьян улавливает эту ноту, подходит ближе, разворачивает к себе бунтовщика и целует в щёку. — Ну что ты закипаешь? Всё хорошо! — он кивает на портрет, — Вон, смотри какой хорошенький мальчик — вырастет настоящим сердцеедом! Так бы и укусил его сладкие розовые щёчки. Аллен смеётся — Себастьян несёт полную чушь, но это работает. Он чувствует, как понемногу успокаивается и устало падает в кресло. Себастьян снова бросает взгляд на портрет, на улыбающуюся красивую мать Аллена, на её сияющие глаза, затем — на белокурого отца, мистера Эдмунда Коуэла, с серыми глазами-ледышками, со строгим лицом и натянутой улыбкой, которая почему-то совсем не внушает доверия. Себастьян ловит себя на том, что Аллен не прав — лучше вернуть занавеску на место. Он обходит гостиную медленным шагом, оглядываясь по сторонам с тем самым живым интересом, который всегда просыпается в нём, когда он сталкивается с чем-то новым. — Удивительно, — произносит он, задержавшись у стены с картинами, — Они ведь… неподвижные. Но всё равно такие… живые. Он проводит пальцем по позолоченной раме, любуясь деталями, — В Хогвартсе портреты болтают без умолку, но у ваших, маггловских… — он усмехается, — свой шарм. Тишина, зато каждый мазок будто говорит сам за себя. — Рад, что тебе нравится, — тихо отзывается Аллен, — Только вот мне всё это… — он делает широкий жест, указывая на блестящую мишуру, на портреты, на горящие свечи, — …кажется клеткой. Моя жизнь не имела никакого смысла до того момента, пока я не попал в Хогвартс, пока я не ощутил магию. Себастьян бросает на него взгляд, прищуривается, но промолчать не может: — Странная у тебя клетка… — он обводит комнату рукой, — Если это заключение, то я согласен провести тут остаток жизни. А ты, мой дорогой друг, даже не представляешь, насколько хорош в этой всей, как ты сказал, «мишуре». Только вспомни, как ты сиял, пока выбирал одежду в магазине, нюхал все эти духи. Магия — это твоё, но и эта жизнь — тоже. Аллен кивает — Себастьян прав, он принадлежит к обоим мирам, делать выбор необязательно. Он просто глупый обиженный ребёнок, которому всегда было мало. Мама делала для него всё, что могла, пропадала ночами из-за работы, оставляла его на няню, оплачивала образование и спонсировала все его капризы. Но этого всегда было мало — она никогда не смогла бы ему вернуть отца, и не смогла бы дать магию. Это просто не в её юрисдикции. А он просто неблагодарный говнюк, который променял все её труды на мечту — возможность стать волшебником. В глубине души он и так знал то, что это забота, а не клетка. Просто обвиняя мать во всех смертных грехах проще было бежать. Нарисовать себе в голове картину самой ужасной никчёмной маггловской жизни — и исчезнуть. Он прекрасно осознаёт, что ведёт себя просто неадекватно — то носится по магазину как угорелый, поддразнивает Себастьяна, то пытается унять сигаретами внутреннюю дрожь, устраивает истерики из-за занавески на портрете — но иначе он не может. Каждое мгновение приближает его к встрече, и с каждым шагом внутри поднимается детская паника: «А вдруг она не примет меня?» В этот момент двери открываются, и на мягком ковре появляется Сьюзен с подносом. На нём фарфоровый чайник, чашки с золотым кантом и тарелка с бисквитами. Она ставит поднос на низкий столик перед диваном, делает лёгкий поклон. — Чай, господа. Аллен кивает, благодарит её кратко. Сьюзен колеблется мгновение, затем с почтительной улыбкой добавляет: — И… миссис Коуэлл сегодня задерживается. Она на вечере, в театре. Вернётся поздно, предполагаю, что ближе к полуночи. Аллен резко поднимает голову, отрывая себя от созерцания сервиза, взгляд его пронизывает разочарование. Потом с шумным выдохом стягивает перчатки, скидывает их на стол и протирает лицо руками. В голове проносится: «Конечно. Иначе и быть не могло», но проглатывает его, кивает и говорит: — Спасибо, мы подождём. Сьюзен кивает и удаляется из гостиной. Себастьян садится рядом, откидывается на спинку кресла и берёт чашку, словно между делом, невзначай, произносит: — Значит, у нас ещё есть время. И я предлагаю потратить его с пользой: на чай и на то, чтобы ты наконец перестал паниковать. Аллен чувствует, что это томительное ожидание вынет из него последнюю нервную клетку. Но он должен держать себя в руках. Всё будет нормально. — Да не паникую я, — он отпивает чай, — просто… переживаю, как она отреагирует. Мы не разговаривали с конца августа — она не написала ни строчки. Я боюсь, что она не ждёт меня, что не простила то, что я оставил её здесь. Оставил её как отец. Магия для него была всегда важнее, чем семья, и, видимо, для меня тоже. Стоит признаться вслух о своих страхах — они отступают. Потому что они звучат совсем глупо, по-детски наивно. С ними становится проще жить. — Аллен, подумай сам, в самом плохом варианте событий — мы просто уедем обратно. Мир не рухнет. Аллен подносит чашку к губам, но чай уже остыл. Время тянется вязко, словно сироп. Себастьян с ленивым видом то и дело бросает взгляды на камин, берёт с тарелки очередной бисквит и упрямо старается разряжать атмосферу, держать её непринуждённой, всячески отвлекать от томительного ожидания. Он рассказывает истории — то о соревнованиях по игре в плюй-камни, то о нелепом случае с привидением, — и Аллен старается улыбаться, вслушиваться и цепляться за эти школьные россказни, лишь бы потерять счёт времени, отогнать от себя подальше и паскудно сжимающееся сердце, и вздрагивания от каждого шороха. Он старается мысленно сосредоточиться на том, как счастлив, что он сейчас не один, как благодарен Себастьяну за эти вечерние байки у камина, потому что это единственное, что позволяет ему лихорадочно не смотреть на часы, проверяя, сколько там ещё осталось до полуночи. Но чем дольше длится это затишье, тем больше Аллен чувствует, как изнутри его гложет ожидание. Он ловит себя на том, что теребит манжет рубашки, барабанит пальцами по подлокотнику кресла, закусывает губу, и взгляд опять устремляется на часы. Неожиданный звук поворачивающегося ключа в замке заставляет вздрогнуть. Глухой щелчок замочной скважины, скрип тяжёлой входной двери. Аллен резко выпрямляет спину, поправляет прическу и воротник, лишь бы чем-то занять руки. Взгляд цепляется за часы — ещё три часа до полуночи, это не может быть мать. Сердце начинает колотиться так сильно, что он уверен: Себастьян слышит этот грохот. Из холла доносится голос Сьюзен: — Миссис Коуэл, в гостиной вас ожидает мистер Коуэл в компании его друга. И сердце пропускает удар. Аллен не успевает подняться, как дверь в гостиную распахивается, словно её сорвало ветром. На пороге — она. Мама влетает в спешке, не раздеваясь — на её плечах манто тёмно-вишневого цвета с меховой оторочкой, из-под шляпки выбились тёмные пряди волос — она очень спешила, её щеки румяные от мороза, а глаза блестят от подступающих слёз. В руках — охапка букетов, которые Сьюзен не успела забрать. Она едва не роняет их на ковёр, но в последний момент растерянно бросает прямо на пуфик у входа. Холодный воздух с улицы, аромат свежих роз и пудры заполняют комнату одновременно. И вот она уже рядом с сыном. — Аллен! — и в этом обращении вся боль, вся любовь, все те месяцы, что она не видела сына. Она хватает его за плечи, тянет к себе, крепко обнимает. Щёки у неё влажные — то ли от слёз, то ли от мороза, — Мой мальчик, ты вернулся… Я как чувствовала — сбежала с представления как только смогла. Аллен замирает на мгновение — не верит, что это происходит. Его руки словно окаменели, прилипли вдоль тела, он робко отрывает их и обнимает в ответ. Внутри всё переворачивается: он ждал упрёков, холодности, отстранённости — а вместо этого получает захлёстывающее тепло — дом, которого он так долго боялся. Грудь сжимает так, что трудно дышать. Себастьян, сидящий чуть в стороне, замирает, чтобы не разрушить хрупкость момента, не стать лишним. Он смотрит и не отводит глаз — он видит улыбку сквозь слёзы — уверенную, тёплую, открытую; он видит глаза — не просто зелёные, а счастливые, с золотыми искрами, как у кошки; он видит её пальцы — музыкальные, изящные, в перстнях — подрагивающие от волнения. В этом всём нет ни капли театральности. Лишь материнская любовь и боль. Внутри что-то болезненно сжимается, ёкает — его мама так больше никогда не обнимет. Но это не зависть и не ревность — лишь осознание. Себастьян стирает наворачивающиеся слёзы, и губы трогает невольная улыбка — он видит, насколько тронут Аллен, как в нём борются растерянность и облегчение — зрелище настолько искреннее, что становится ясно: никакую «клетку» эта женщина сыну никогда не строила. Эллен отстраняется от сына, проводит ладонями по его щекам, плечам, словно пытаясь убедиться, что он настоящий, что он здесь, рядом. — Ты так вырос… стал крепче! — замечает она, шутливо приподнимая бровь, — Что это? Школа магии, или ты сбежал в спортивный лагерь? Аллен краснеет, чуть смущённо улыбается. Мама смеётся звонко, легко, словно колокольчик, и отпускает его, делая шаг назад. — И… что это за аромат? — спрашивает она, втягивая воздух. — Это «After Shave Cologne», — отчеканивает Аллен, и его голос берёт ноту гордости, за то, что мама оценила парфюм. Эллен прищуривается и смеётся, качая головой: — Это ясно как день! Я про другой запах… — она принюхивается ещё раз, и в её голосе слышна шутливая строгость, — сигареты «Gold Flake», да? Ах, сынок… — она громко смеётся, словно этот маленький проступок забавляет её, а не раздражает, — Если уж взялся курить, покупай лучше «Benson & Hedges». Гарантирую, они в тысячу раз лучше! Аллен краснеет, не знает, что ответить, но тут же спохватывается: — Мама… позволь познакомить тебя с моим другом, — Он делает полшага в сторону, оборачиваясь к Себастьяну, который за всё это время словно стал невидимым, — Себастьян Сэллоу. Эллен грациозно оборачивается на спутника сына. Одного лишь взгляда на эту женщину достаточно, чтобы понять, откуда у Аллена эта вейловская магия — детали в мимике, жестах, чертах лица. Он весь в мать — не её точная копия, но во всём нём чувствуется её отпечаток. Её лицо мастерски сохраняет радушную улыбку. Она не дрогнула, не замерла — словно не предала значения имени. Но Себастьян улавливает мельчайшие детали: как бледнеет её кожа, как его изучает внимательный взгляд. Сердце подсказывает — она узнала. Он видит, как в её взгляде мелькает нить понимания, словно она мгновенно оценивает всё, что могло произойти за четыре месяца отсутствия сына, складывает детали. Мысли жужжат в черепной коробке: прокомментирует ли она, скажет ли, что узнала? Может, отступить, признаться, что помнит их семью? Нет, это сломает всё. Себастьян отгоняет назойливые идеи, словно мух, и глубоко вдохнув, решает придерживаться изначально намеченного плана. Он поднимается с кресла, склоняет голову в вежливом поклоне, слегка театрально, с лёгкой улыбкой: — Для меня большая честь, миссис Коуэл. Женщина протягивает ему руку. Себастьян наклоняется, немного колеблясь — нужно ли целовать руку или достаточно лёгкого поклона? Его взгляд ищет реакцию Аллена: тот едва заметно моргает, как бы подтверждая — так правильно. Собравшись, он мягко касается губами тыльной стороны ладони — первый мостик в их отношениях переброшен. Губы женщины растягиваются в одобрительный улыбке, а лицо возвращает краски. — Ах, оставьте формальности, милый, — она смеётся легко и звонко, — зовите меня просто Эллен. Я слишком устала от всех этих ярлыков, — её взгляд возвращается к Себастьяну, на этот раз она вглядывается не в его лицо, а оценивает наряд, как он сложен, как держит себя — он чувствует это кожей, но сохраняет уверенность, — Знаете, Аллен всегда считал, что у него отменный вкус… уж точно в выборе друзей я готова с ним согласиться. Щёки Аллена вспыхивают и он готов провалиться под землю от стыда. Себастьян же польщенно склоняет голову чуть ниже, отзывается самым бархатным тоном из своего арсенала: — Тогда и вы должны звать меня просто Себастьян. — Что-то мне подсказывает, просто-Себастьян, что здесь всё не так-то и просто, впрочем, — она оглядывает гостиную, — Что это я? Должно быть вы голодны, — она театрально хлопает ладонями, подзывает Сьюзен, — Накройте стол, всё самое лучшее — сегодня же праздник! Эллен берёт сына под руку и уводит обоих в столовую. — Лондон в декабре — не подарок даже для тех, кто здесь родился, — она жестом руки демонстрирует ярко освещённую комнату, где уже накрыт стол, — Поэтому, располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Столовая встречает их сиянием хрусталя и серебра: белоснежная скатерть, тонкие бокалы, свечи в бронзовых подсвечниках, и тихий звон посуды, пока Сьюзен проворно расставляет блюда. Они проходят к столу, Эллен рассаживает юношей по обе стороны от неё: сына — рядом с собой, Себастьяна — напротив него, так, чтобы видеть его лицо при разговоре. Она делает это почти не задумываясь, но Себастьяну кажется, что это не случайность. Очная ставка. Сьюзен торопливо зажигает свечи, их пламя отражается в хрустале бокалов, она ставит пластинку с лёгкой праздничной мелодией. Воздух наполняется густым запахом жареного гуся с яблоками, сладковато-острым ароматом глазированного окорока, тёплой пряностью пудинга, который томится где-то на кухне. — Итак, молодые люди, расскажите мне всё! — Эллен улыбается и наклоняется вперёд, в упор глядя на сына, — Аллен, я столько писала тебе, но ответа так и не дождалась. Возможно, проблемы с почтой? Аллен замер. В глазах мелькает растерянность, настороженность. Ни одного письма он не получал. — Мама, ты не подумай, не знаю, как это произошло, но поверь — я не игнорировал тебя, — конечно, он бы не смог. Писать первым он не решался, но молчание матери для него выглядело всё это время, как немой укор, — Как только мы вернёмся в Хогвартс, я отправлю тебе письмо совой, проверим, дойдёт ли оно до тебя. Эллен внимательно слушает, кивает, и в её взгляде мелькает что-то серьёзное, что она тут же прячет за мягкой улыбкой. — Верю, — отвечает она, и её голос звучит почти весело, — Тогда рассказывай: как Хогвартс? Аллен оживляется, начинает перечислять: — Как в школе: у нас много занятий. Только вместо математики — нумерология, а вместо языков — древние руны. Не поверишь, занятия по истории ведёт призрак! Больше всего мне нравятся уроки по магическим существам, а вот предсказания… не моё. Себастьян усмехается и не может удержаться от комментария: — Эллен, ваш сын прибедняется. За это время он стал настоящей звездой. Заклинания даются ему удивительно легко, боюсь представить, что бы было, если бы он учился в Хогвартсе с первого курса. Эллен прищуривается с хитрой улыбкой, улавливая тон Себастьяна. Пока Аллен рассказывает, о профессорах, о занятиях, о каких-то нелепых случаях в коридорах, Сьюзен подаёт устрицы на льду, белое вино тихо разливается по бокалам, хрусталь звенит, и сцена приобретает уютную, праздничную окраску. Себастьян слышит, как мать Аллена поддакивает, смеётся в нужных местах, но глаза её всё время скользят — то на сына, то на него. В каждом её вопросе чувствуется больше, чем просто любопытство: будто она раскладывает в уме сложный пасьянс, проверяя каждое слово на вес. Эллен, улыбаясь, берёт раковину, бросает быстрый взгляд на сына: — Ты ведь их терпеть не мог в детстве, Аллен, — она оборачивается к Себастьяну, — А вы? Себастьян на мгновение растерян — не знает, шутка ли это или проверка. Но отвечает бархатно, чуть с иронией: — С тех пор, как я впервые попробовал, — его взгляд плавно перетекает с серебряного блюда с устрицами, которых он никогда не пробовал, на Аллена, — убедился: у всего есть свой вкус, если подойти к нему с правильной стороны. — Как отрадно слышать, — Эллен смеётся, отпивает шампанское, — хоть кто-то научит моего сына смотреть на жизнь шире. Аллен вспыхивает, уставившись в тарелку, но в глазах его пробегает искра: длинный язык Себастьяна способен расположить к себе даже его искушенную в общении мать. Эллен берёт ещё одну устрицу, но не спешит её выпивать. — А расскажите, Себастьян… — её тон предельно светский, будто речь идёт о пустяке, — как вы с Алленом познакомились? Хогвартс велик, и, как мне кажется, найти там действительно близкого человека — не проще, чем в самом Лондоне. Себастьян отвечает без паузы, но его голос окрашен тем самым оттенком, в котором сочетаются откровенность и осторожность: — Иногда такие встречи происходят… словно сами собой. Мы столкнулись в общежитии факультета, а потом, на первом же занятии по Защите от Тёмных Искусств нас поставили в пару для демонстративной дуэли, — Себастьян прикрывает глаза, воспоминания быстро рисуют образы под веками, невольно вызывая улыбку, — Аллен тогда задал мне неслабую трёпку! Вы не подумайте, я неплохой дуэлянт, — Себастьяну сразу хочется оправдаться, чтобы не показаться слабым, — один из лучших на курсе, от этого победа вашего сына была только удивительнее! А потом… словно судьба сводила нас снова и снова. Так мы и стали… друзьями. Эллен улыбается уголками губ, отводит взгляд к бокалу. — Значит, судьба, — она произносит это легко, но так, что в словах слышится особый смысл, — Получается, как в хорошей пьесе: два героя выходят на сцену, и зритель уже понимает, что они будут держаться рядом до конца действия. Аллен невольно краснеет, как будто мать только что озвучила его самое сокровенное желание — вместе до конца. И это смущение выдаёт его с потрохами. Он отводит взгляд, быстро делает глоток вина — пусть лучше его постоянно полыхающие щёки спишут на то, что он перебрал, и нервно усмехается: — Ты всегда говоришь так, словно весь мир — театр, а мы в нём — актёры, — он пытается отшутиться, но голос звучит чуть тише обычного. — Аллен! Ты обвиняешь меня в излишней театральности, а сам парируешь цитатами Шекспира! Он смеётся, пойманный с поличным, вдруг оживляется, хлопает себя ладонью по колену: — Ах да! Я же совсем забыл… У меня для тебя есть подарок! — он с радостью цепляется за мысль, как за спасительный повод сменить шаткую тему, которая вот-вот выведет его на чистую воду, — Он остался в гостиной, я хотел вручить его сегодня вечером. — Может, после полуночи, дорогой? — Эллен кладёт руку ему на плечо, сжимает, — мы никуда не торопимся. Пусть интрига живёт немного дольше. Ведь так намного интереснее, не находишь? Аллен расслабляется от этого будничного прикосновения и легкого, заботливого тона. Он ловит себя на том, что ему комфортно вот так — в обществе матери и любимого человека — сидеть за праздничным столом в канун Нового года, как будто у него нормальная жизнь. Всё же, не зря он решился приехать. Наконец, просыпается аппетит и он принимается за горячее, вторя Себастьяну. Стоит оторваться от восхитительного блюда, он замечает во взгляде матери интерес, и вдруг осознаёт, что до сих пор не спросил самое главное — удалось ли ему угодить её вкусу. — Мама… как тебе мой костюм? — он говорит тихо, чуть робко, но искренне, — я… старался подобрать всё так, чтобы тебе понравилось. Эллен кивает, улыбка играет на её губах: — Покажись. Аллен поднимается, отходит на пару шагов от стола и демонстрирует костюм. К нему приковано два взгляда — Себастьяна и матери. Она откидывается на спинку стула, внимательно разглядывая каждую деталь: ткань, покрой, аккуратность узла галстука. — Ах, милый… — её голос источает гордость и восторг, — Сидит прекрасно — подчёркивает твою точёную фигуру и рост, а цвета и фактуры — дают контраст. Завидный жених! Должно быть, отбоя нет от поклонниц, — она скрывает улыбку за бокалом вина, — Мне нравится как искусно ты всё подобрал, вплоть до цепочки от часов на бедре — очень смело! Но где же… сами часы? Аллен тушуется и взгляд невольно падает на спутника, что не остаётся без внимания. — Я… подарил их Себастьяну на день рождения, — тихо признаётся он, — Прости, я знаю, как они тебе важны, но… я не смог придумать подарка лучше. Себастьян едва заметно сжимает пальцы на сервировочной салфетке, ловит мельчайшие жесты Эллен, её взгляд на нём, на Аллене, и понимает: она всё видит, и знает гораздо больше, чем говорит. Но он не отступает, не выдает себя. Дежурная улыбка на его лице — лишь фасад, за которым бушует океан догадок и предположений. Провинившийся сын возвращается за стол и поднимает тревожный взгляд на мать. Она поднимает брови, но в её лице не считывается ни удивления, ни упрёка — только тень настороженности. Эллен берёт вилку и невозмутимо продолжает трапезу, с таким видом, словно разговор коснулся чего-то будничного. — Вот как, — она произносит это совершенно спокойно, словно иначе быть не могло, — Что же… хороший дар — не тот, что ценен вещью, а тот, что находит правильного хозяина, — брошенная фраза резонирует в памяти — отец сказал то же самое, когда передавал часы ему. Она поднимает бокал, смотрит на Себастьяна поверх тонкого хрусталя — взгляд её короткий, но в нём отражается больше, чем в светской беседе. Он понимает: задача, ради которой он держал всё в секрете, становится чуть ближе к своему исполнению. Десерт почти съеден, бокалы пусты, а лёгкая мелодия всё так же тихо играет на пластинке. Аллен глядит на часы — почти полночь, его мать отвлечена разговором с Себастьяном, и он успевает незаметно ускользнуть и вернуться, чтобы, наконец, вручить ей подарок. — Ах, милый… — Эллен торопливо открывает упаковку и улыбка украшает её лицо, — Духи «Jicky» и новая помада от Guerlain — ох, как я обожаю красные оттенки! Спасибо тебе, ты знаешь меня как никто другой. Аллен облегчённо улыбается, его сердце наполняется теплом. Себастьян кивает, словно заранее знал, что всё пройдет идеально. — Ну что же, — Эллен поднимает бокал для тоста, — С Новым годом! Выпьем за то, чтобы каждый год мы встречали в компании близких людей! — и бокалы радостно звенят, поддерживая тост, — А теперь — самое время отдохнуть. Молодые люди, я вынуждена откланяться. Себастьян, гостевая комната ожидает, вас проводит Сьюзен. А ты, Аллен, думаю не заблудишься сам. Аллен кивает, на мгновение задерживает взгляд на Себастьяне. Они оба чувствуют, что вечер выдался абсолютно особенным. Эллен грациозно поднимается со стула, разглаживая ладонями подол платья, и с мягкой улыбкой бросает вслед: — Спасибо вам за компанию! Это было так… незабываемо, — женщина переводит взгляд на гостя, лукаво улыбаясь, — Но я должна вас предупредить перед тем, как вы отойдёте ко сну, Себастьян, у моего сына есть дурная привычка — перетягивать одеяло на себя. Надеюсь, вы не слишком страдаете от этого? Себастьян наклоняет голову, и в его бархатном тоне не слышится и ноты иронии: — Я привык отдавать Аллену всё без остатка — и подушку, и одеяло, — эти искренние слова даются с удивительной лёгкостью. Если бы кто-то раньше ему сказал, что он так легко и без малейшего укора совести скажет подобное вслух, — не поверил бы. Но сейчас кажется, что нет ничего естественнее и правильнее, чем просто признать, пусть и в канве неоднозначной светской беседы. Эллен смеётся полученному ответу и оставляет их наедине. Шумный выдох раздаётся со стороны Аллена, Себастьян оборачивается на него и видит, что он опять покраснел. И этот его чертовски-пленительный смущенный вид вызывает улыбку. Если задуматься, за этот день они улыбались столько, что их губы уже должны были треснуть. — Ну и что это было? — интересуется Себастьян. — Моя мама… От неё ничего невозможно скрыть. — Ну, если нас ещё не выставили за порог, предполагаю, что она не имеет ничего против того, что её сын прибыл домой не в компании юной барышни, — Себастьян оглядывается, дабы убедиться, что они остались одни, — Надеюсь, в этих картинах не вырезаны щёлки для подглядывания, иначе, будет как-то неловко, — он приближается к Аллену, пальцы скользят по подбородку, и он заставляет его поднять взгляд. Их губы встречаются в нежном, слишком необходимом поцелуе, наверное, первом за этот долгий день. И это становится правильной, очень приятной точкой перед тем, как разойтись по комнатам и отправиться ко сну. Аллен, совершенно вымотанный, поднимается по лестнице, не успевая за юркой Сьюзен, провожающей Себастьяна. Знакомая дверь открывается с тихим скрипом, и Аллен заходит в комнату, в которой прошли его последние годы. Привычным движением руки он включает газовую лампу — спальня уже подготовлена к возвращению своего хозяина. Он закрывает дверь, но не на замок — мало ли, кто захочет его навестить. Его глаза радостно встречают книжные полки, наброски, этюды маслом, пылящиеся в углу. Он устало улыбается — у него уже нет сил, чтобы их разглядывать, как бы он по ним ни скучал. Желание поспать перевешивает ностальгию. Его пальцы методично помогают избавиться от одежды, и он аккуратно убирает её в шкаф, лениво натягивает пижамный костюм и тушит свет. Стоит упасть на подушку и закрыть глаза — под веками вспыхивают события сегодняшнего вечера — мысли, картины, эмоции. Эти обрывочные воспоминания гудят в голове, не давая заснуть. Подушка холодная, а в комнате — слишком жарко. Он поднимается, чтобы открыть окно и ложится вновь. Крутится с одного бока на другой, то сбрасывает одеяло, то заматывается в него полностью. Ладони настойчиво вытягивают лишнюю подушку из-под головы — становится удобнее. Он обнимает её, прижимает к себе. И теперь, кажется, он уже испробовал все позы из Камасутры для сна. Всё без толку — перьевая подушка не сможет заменить Себастьяна рядом. Становится смешно от того, что Аллен привык засыпать с ним всего за несколько дней. Но, как известно, к хорошему привыкают быстро. Его старая комната становится чужой, неуютной, если Себастьян не с ним. Воображение вытесняет картины сегодняшнего вечера, охотно и податливо рисует его, лежащего рядом. Сейчас бы Себастьян протянул свою руку под шеей Аллена, а его пальцы бы нежно перебирали волосы. Он бы дышал куда-то в ухо, убаюкивая, оплетал руками, ногами, всё тело полностью, ловя в такой необходимый капкан, в котором тяжесть его бедра на колене, тепло руки на спине — ощущались бы чем-то правильным. Настоящим. Жизненно необходимым. Пальцы машинально гладят подушку, представляя, что под ними не сатин вовсе, а теплая нежная кожа, усыпанная веснушками. Аллен машинально втягивает запах наволочки, конечно, она пахнет крахмалом и мылом, никакого запаха Себастьяна кусок ткани предложить не мог. Ясно одно — без Себастьяна ему ну никак не заснуть. Воображение отгоняет Себастьяна-подушку и вырисовывает интригующий план о том, как тихо выскользнуть из комнаты, пройти в гостевую незамеченным, наложить запирающие, заглушающие, насладиться этим вечером полностью и, наконец, заснуть в объятиях самого родного и желанного. Настырное воображение подсовывает в черепную коробку практически интимную сцену в примерочной, где Себастьян весьма неоднозначно намекнул, что был бы не против, если бы Аллен постоял перед ним на коленях. От одних этих мыслей теплеет внизу живота. Какой же дурак, что убежал. Ведь раньше Аллен представлял их первый опыт интимной близости именно так: в своих любовных муках он не найдёт другого способа склонить Себастьяна на тёмную сторону крепкой мужской дружбы, кроме как опоить и отсосать, чтобы он наконец понял, что ему действительно нужно от жизни. В идеальном воображаемом мире Аллена — Себастьян попросил бы сам, если не после Самайна, то Святочного бала точно — разгоряченный алкоголем сдался, признался без слов — надавил бы на плечо, заставляя опуститься ниже и качнул бёдрами навстречу. Словно только так Себастьян был бы способен признать свою тягу если не к мужскому обществу, то к обществу Аллена точно. Но волей неведомой высшей силы всё вышло совсем не так, а ровным счётом наоборот. Точно не хуже, может быть даже лучше — находясь в трезвом уме и здравой памяти, Себастьян Сэллоу проявил инициативу сам. И сам же стоял перед ним на коленях. Но по какой-то нелепой случайности вся тысяча грязных фантазий Аллена о том, как он упоительно берёт в рот и срывает с губ Себастьяна невольные стоны, не вылилась ровным счётом ни во что. Ему ни-ра-зу не удалось этого сделать. Не от стеснения и неуверенности, но в том числе из-за них, но прежде всего — просто не подвернулось подходящей возможности. Себастьян всегда брал инициативу в свои руки и ни разу не просил о таком. А когда попросил — Аллен сам сбежал. Как глупо. Аллен подскакивает с кровати и хватает волшебную палочку с тумбы — выполнить просьбу Себастьяна и показать ему, как же глубоко Аллен благодарен ему за этот вечер, жизненно необходимо прямо сейчас. Пусть это будет подарком на Новый год. Костюм не в счет — это подарок больше для самого Аллена. Он бесшумно выскальзывает из комнаты и аккуратно закрывает дверь, придерживая пальцами, не допуская хлопка или скрипа. Босиком он пробирается к гостевой комнате, осторожно выбирая доски, на которые можно безопасно наступать — скрипучие участки паркета он выучил с детства назубок. Пальцы ложатся на дверную ручку гостевой, дёргают её — заперто. В целом — ничего удивительного. Вряд ли Себастьян представлял, что Аллен решится пригласить его на ночное рандеву с матушкой через стенку. — Алохомора, — произносят губы практически беззвучно, и этого достаточно, чтобы дверь поддалась. Аллен тенью просачиваются в комнату — свет не горит. — Люмос, — блёклый огонёк холодного света озаряет помещение. Не требуется и мгновения, чтобы понять, что комната пуста, а постель осталась нетронутой. Тихие шаги останавливаются по центру пустующей комнаты. Ощущение покинутости давит на грудь. Сердце болезненно выкручивает, дыхание углубляется, словно хочет дотянуться до ноющего органа в груди, успокоить его. Вместо искомого родного тепла кожу облизывает темнота и одиночество. Он медленно опускается на край постели, словно опасается, что шум его движения вырвет комнату изо сна, которого, по всей видимости, здесь и не предполагалось. В голове закипают параноидальные мысли, в носу начинает щипать, и внутренний голос — его собственный или паразитический — сейчас различить невозможно, неустанно повторяет: Где он? Почему он ушёл? Что произошло? Где он? Гдеонгдеонгдеон? В этой оглушающей пустоте, темноте, тишине — Аллен прислушивается ко звукам из вне, абстрагируясь от собственного гулкого биения сердца под кадыком. Рисует в голове карту звуков, лишь бы понять, что произошло. Куда. Он. Пропал. Удивительная способность безошибочно различать людей по скрипу половиц и хлопку двери с детства, именуемая неврозом, сейчас работает на своем пределе. Его слух различает шорохи и стуки на кухне — уборка ещё не окончена, гул сквозняка в соседней комнате — в спальне матери тишина, и, наконец, приглушенные голоса. Скорее в кабинете. Речи не разобрать, но голоса получается различить — матушка и Себастьян. Он не раздумывая срывается из комнаты, летит к кабинету, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что если кто-то увидит его со стороны, наверняка решит, что он психически больной. Но Аллен знает наверняка, что его психоз именуется любовью. Голоса за дверью заставляют замереть, когда пальцы уже скользят по дверной ручке. — Аллен никогда не должен об этом узнать, — голос матери. — Вы можете не говорить мне об этом. Дверь распахивается с громким ударом о стену, Аллен врывается в комнату, резко и уверенно направляя палочку на Себастьяна, заставляя его обернуться и вскинуть руки, а мать отступить за стол. — Аллен никогда не должен узнать что?! — пальцы, сжимающие палочку начинают предательски дрожать, усилием воли Аллен унимает этот тремор, продолжая сверлить заговорщиков взглядом. Он чувствует, как по губе бежит струйка крови, он игнорирует её, игнорирует оглушающий гул, разрывающий его изнутри. — Милый, успокойся, всё хорошо… — Эллен говорит мягко, практически заботливо, аккуратно приближаясь к сыну, чтобы успокоить. — Аллен… — Что. Я. Не. Должен. Знать, — рычит Аллен совсем чужим для него голосом, затыкая Себастьяна. — Милый, должно быть, ты уже знаешь, — и Аллен переводит палочку на мать, — родители Себастьяна — Арло и Элизабет — мы были знакомы в молодости — твой отец с ними работал. — И? — Я просто хотел узнать, что с ними произошло. Вот и всё, — Себастьян заканчивает за Эллен. Он подходит ближе, одну ладонь осторожно кладёт на плечо, а второй сжимает руку, удерживающую палочку. Аллен делает глубокий вдох — Себастьян обезоружил его без применения Экспеллиармуса. Он опускает палочку и стирает хлынувшую из носа кровь рукавом. Отпустило. Гнев быстро сменяется на стыд. Он шмыгает носом, подходит к столу. — Так и что же произошло? Вам удалось разобраться? — Немного… — Себастьян упорно делает вид, что ничего не случилось, в то время как плечи Эллен всё ещё дрожат от испуга. Аллен просто ненавидит себя за то, что посмел допустить это снова. Мать всегда опасалась за него. Теперь же — боится его самого. Себастьян прокашливается и продолжает, — Так вот, мои родители занимались изучением обскуров, как ты уже знаешь. И, по всей видимости, погибли от удара одного из них, — Сэллоу шумно сглатывает подступающий ком. — У отца были какие-то записи об этом? Покажите мне. Эллен ловит реакцию Себастьяна, что сын не оставляет без внимания, после чего она протягивает бумаги Аллену. Он бегло читает незнакомый текст — раньше ему казалось, что все наработки и книги отца он забрал себе. Аллен отрывает взгляд от бумаг, которые не обладают какой-либо полезной информацией и замирает. На краю стола, среди раскиданных страниц, книг и блокнотов, лежат знакомые часы. Отцовские. Его дыхание сбивается, словно Себастьян только что знатно вмазал ему под дых. Эти часы, которые он видел в руках Себастьяна в катакомбах. Те, которые Соломон отобрал силой, после чего… погиб. Те самые грёбаные часы, которые мельтешили бельмом в подсознании, не давали пазлу сложиться, сейчас лежат здесь. Почему? — Зачем ты доставал их тогда в катакомбах? — Аллен указывает на злополучные часы рукой, но его острый взгляд впивается в глаза Себастьяна, — Почему Соломон хотел их забрать? Как ты тогда сказал? «Если ты разобьёшь их, умрут все». Он пытается прочитать в лице напротив хоть какое-то разумное объяснение происходящему. Сердце бешено колотится, словно усиленно пытается переломать рёбра. В висках вновь начинает пульсировать кровь, ком подступает к горлу. Внутри смешиваются недавний стыд с болью и разочарованием. У Себастьяна слов не находится, за него отвечает Эллен: — Эти часы разработали родители Себастьяна. Они не просто показывают время, но и отматывают его вспять. Аллен, после твоего рождения отец получил предсказание о том, что Себастьян, Анна и ты — связаны, и один из вас должен умереть. А Себастьян… просто хотел тебя защитить от этого. Взгляд Аллена судорожно цепляется за лица матери и Себастьяна по очереди, и не находит в них лжи. Его руки опадают на столешницу. Он жмурится до боли и просто кивает. Предсказание. Связаны. Должен умереть. Его плечи чувствуют, как две пары рук обнимают его, и голос Себастьяна разрывает образовавшуюся тишину: — Я обещаю, что всё скоро закончится. Судя по заметкам моей мамы и твоего отца, избавиться от обскура ты сможешь только при помощи мощного выброса Древней магии. Нам нужно вернуться в Хогвартс — ты отправишься к Хранителям, и они дадут тебе доступ к хранилищу, и тогда всё закончится.