Уроки утопления

Побережье Клагмара дышит холодом и солью.
Небо висит низко, серо-кобальтовое, словно выгоревшие чернила. Волны бьют о скалы с глухим гулом, и каждый удар резонирует в груди. Тяжёлая подошва ботинок отставляет следы на гальке. Аллен идёт вдоль кромки воды — медленно, осторожно, делая каждый шаг в ритм биения сердца. Он движется беззвучно, как человек, опоздавший на воскресную службу и слишком поздно вспомнивший, зачем вообще туда шёл. Капюшон закрывает голову, клёпанная кожаная куртка плотно облегает тело. Пальцы сводит судорогой, по венам течёт сильнейшее седативное зелье. Магия зудит под кожей, пульсирует на кончиках пальцев. Колдовать нельзя — не сейчас, не здесь. Он чувствует дыхание Древней магии кожей — это место пропитано ею насквозь, слишком велик риск сорваться, втянуть её в себя, получить желаемое и забыться. Так было бы проще. Но он уже принял решение — бороться с зависимостью любой ценой. Одно неверное движение — и она утянет его, как омут. Аллен чувствует это каждой клеткой. И именно поэтому не позволяет себе ни капли колдовства. Не потому что так велят правила. Потому что он боится. Себя. Хранилище Древней магии открыть не удалось — это невозможно, пока не собраны все артефакты. Последний — здесь. И путь к нему открывает Владыка берега — Драмрог — древнее могущественное создание, последнее в своём роде. Четвёртое испытание. Финальное. Торжественно бессмысленное. Возможно, это и есть суть проверки — справиться самому. Без магии. Без Себастьяна. Аллен ушёл без него — тихо, не прощаясь. Не потому что не доверял, а потому что боялся разочаровать слишком сильно. Себастьян стал для него смыслом, живым напоминанием, ради чего стоит бороться. Он просто не мог позволить, чтобы Себастьян снова увидел это — как человек, которого он любит, теряет себя. Как магия прорывается наружу и выжигает всё человеческое, превращая его в нечто, что уже не знает ни любви, ни жалости. Пусть лучше Себастьян злится, но помнит его живым. Помнит собой. План отличный — пройти последнее испытание без магии, без опоры, без шанса. Аллен делает шаг, прислушивается. Тяжёлые шаги. Рык раскалывает воздух.
 Низкий, гулкий, как грозовой раскат, от которого дрожит земля под ногами.
 Из клубов тумана появляется силуэт — огромный, мощный, пугающий. Драмрог. Серовато-землистая кожа переливается влажным блеском. Два длинных массивных рога, острых, как обнажённые клинки. Из пасти свисают щупальца, шевелящиеся в такт дыханию. Бивни, шипы, непробиваемая толстая кожа. Он считает каждого зашедшего на его территорию врагом: взгляд золотых глаз скользит по логову, выявляя опасность. Зверь с гулом втягивает воздух. Почувствовал присутствие. Аллен не двигается. 
— Спокойно, — он шепчет почти беззвучно, — Я пришёл не драться с тобой. Рёв взрывает пространство. Воздух сжимается, волна накрывает берег. Драмрог бросается вперёд. Аллен перекатывается, песок летит в лицо. Рога врезаются в валун, камень разлетается осколками, которые царапают кожу. Он поднимается, лёгкий кожаный доспех липнет к телу, в ушах стучит кровь. Каждое движение приближает к срыву — суставы выкручивает тяга использовать магию. Зверь делает разворот молниеносно, разгоняется, прыгает через валуны, разворачивает массивное тело, бьёт хвостом. Аллен уклоняется, используя рельеф: валуны, ямы, обрушенные скалы. Каждый прыжок, перекат, уход в сторону — предельная концентрация. Владыка снова бросается вперёд, берёт на таран. Аллен уворачивается, но рога с треском ударяют рядом, один цепляет плечо, рвёт кожу. Он падает на колени, уходит в перекат, прячется за камень. Дышит прерывисто, часто, морозный воздух раздирает лёгкие изнутри. В носу начинает щипать. Тьма разливается под кожей сладким тягучим ядом. Дай мне выйти — и всё закончится очень быстро. Аллен прижимает ладонь к земле. Врезается пальцами в мокрый песок. Каждая его клетка требует потока магии, но он не даст и крупицы. Он сосредотачивается на дыхании, на биении собственного сердца, на всём, что делает его человеком и подавляет внутренний голос. Тяжелые шаги приближаются. Земля дрожит под каждым ударом лап. Зверь ревёт, и этот звук ощущается как гром.
 Аллен выпрямляется, делает шаг навстречу. Драмрог рвётся вперёд. Аллен не убегает. Он уходит с линии удара, ведёт его по кругу, шаг за шагом, заставляя дышать чаще, изматывая. Морской ветер свистит между рогами, волны хлещут по ногам. Они кружат, будто танцуют в своём собственном пугающе-медитативном ритме. Зверь ревёт — устало, с надрывом. Скачки через скалы, резкие развороты, рывки хвостом — каждый манёвр драмрога угрожает переломать тело надвое, но Аллен уклоняется, обводя зверя вокруг валунов, заставляя его расходовать силы. Удары рогами проходятся близко, один из них цепляет спину, кровь смешивается с песком и солью. — Ну давай, — выдыхает Аллен, — Посмотрим, кто сдастся первым. Драмрог в бешенстве бросается на врага, прыгнув через обрушенный каменный блок. Аллен резко прижимается к земле, зверь проносится над ним, ударяясь о скалы. Пауза в ярости — короткая, но достаточная. Аллен откатывается в сторону, поднимается, делает шаг, затем ещё один, ловит взгляд золотых осознанных глаз. Он снова ведёт зверя по кругу, не атакуя — изводя. Волны хлещут по ногам, но он уже не чувствует холода. Он сосредоточен на том, как зверь уворачивается между валунами, и сам разворачивает тело в последний момент, практически сливаясь с потоком движения. Рывок с разворота — Драмрог бьёт хвостом, практически сметая Аллена. Он отлетает, скользя по песку, мышцы пульсируют и он судорожно ощупывает собственное тело, проверяя на наличие переломов. Пальцы в крови. Он быстро заливает в себя рябиновый отвар. Драмрог ревёт, изнурённо, с надрывом, но Аллен продолжает движение, заглушая внутреннюю тягу использовать магию, поддаться. Он держит темп, маневрирует между валунами, отслеживает каждое движение зверя. Он чувствует, как сердце стучит в кадыке, как мышцы горят, как тёмное нечто внутри шипит. Выпусти. Выпусти. Выпусти. Ты же так хочешь. Кожа горит. И от сдерживаемой магии. И от ран, обильно смоченных солёной водой. Всё внутри закипает, бурлит, и Аллен ощущает, как чёрная смола разливается по венам. Не сейчас. Взгляд ловит глаза, переполненные усталой яростью и упрямством. — Не хочешь сдаваться? — Драмрог несётся прямо на него, рёв содрагает пространство, — Тогда я сдамся первым. Пальцы чернеют, из носа бежит уже такая привычная кровь. Шум в голове. Стук в висках. Аллен делает вдох. Склоняет голову и падает на колено. Смирение. Животное несётся на него, и сердце бьётся в такт его бегу. И вдруг замедляется. Аллен не решается поднять голову. Выжидает. Взгляд золотых глаз Владыки берега скользит по противнику, изучает каждую рану, рваное дыхание, дрожащие пальцы. Зверь делает ещё один шаг навстречу, принюхивается. Секунда. Два дыхания — звериное и человеческое — синхронизируются в едином ритме. Аллен поднимает взгляд. Драмрог останавливается и склоняет голову. Признание. Он закрывает глаза, ладонь ложится на голову зверя. И Аллен чувствует, как по коже проносятся тёплые импульсы. И в этот миг тьма внутри него отступает. Как будто нечто внутри тоже преклоняет колено. Тихий смех вырывается сам — короткий, на выдохе — сегодня он будет жить. Испытание пройдено. Победа — без магии. На мгновение кажется, что всё закончилось. Но где-то глубоко под рёбрами улыбается внутренний демон, выжидающий свою очередь.

***

Это не тихое ликование. Это громкий триумф. Оказывается, сжимать в пальцах футляр — узкий, отполированный, с печатью мастера Оливандера на крышке, внутри которого волшебная палочка, та самая, которая должна наконец открыть Хранилище Древней магии — до одури приятное чувство. Снег тихо хрустит под ногами, отражая бледный свет зимнего солнца. Хогвартс возвышается величественным силуэтом — башни блестят от инея, в окнах мерцают блики, а замерзшее озеро отражает серебристое небо. Аллен дышит полной грудью, ощущая, что это место стало для него родным. Предвкушает, как он спустится в Хранилище, отдаст силу, избавится от обскура и сбросит эти кандалы геройства. Себастьян обязательно простит его за побег. Не может не простить, он же сказал, что любит. А любовь стерпит всё. И Аллен приложит все усилия, чтобы загладить свою вину. У них наконец будет нормальная жизнь, как у всех юных волшебников — учеба, обеденные перерывы в кругу друзей, свитки, книги, Хогсмид, экзамены и выпускной бал, а потом — летние каникулы, можно будет вернуться домой. Наверное, мама будет не против, если Себастьян поживет у них, кажется, они неплохо спелись. Победа кажется неизбежной. Его дыхание паром вырывается в морозный воздух, в груди теплится чувство, похожее на торжество, а губы не в силах сдержать улыбку, когда он поднимается по лестнице к главным воротам. Почти всё. Один шаг. — Аллен, постой, — знакомый голос заставляет его обернуться, и торжество, ещё мгновение назад переполняющее грудь, будто застревает на полувдохе. Руки машинально прячут ценную волшебную палочку в сумку — там ей будет безопаснее. Люкорис Блэк стоит у подножия лестницы — безупречно собранный, в факультетской мантии с эмблемой старосты, чуть небрежно приколотой на груди. Рядом с ним — Имельда. Ей приходится встать на мысочки, чтобы шепнуть ему что-то на ухо, он отвечает коротко, с едва заметной улыбкой, и на прощание быстро целует её в щёку. Она уходит, но бросает на Аллена взгляд — холодный, оценивающий, практически раздражённый. Люкорис тоже смотрит на него. Но в этом взгляде нет враждебности — лишь чёткая цель. — Я тебя как раз искал, — говорит он спокойно, словно между делом, — Отец, в смысле, директор ждёт тебя в кабинете. Всё, что ещё секунду назад казалось Аллену простым — победа, нормальная жизнь, Себастьян — внезапно теряет ясность. Триумф рушится, словно неудачно сложенный карточный домик. — Что-то случилось? — Ты вляпался, Аллен. Аврор прибудет для допроса студентов сегодня, поэтому меня попросили разыскать тебя и проводить в кабинет. Судьба ловко разбрасывает напоминания о том, что жизнь — это не фабрика по исполнению желаний. Аллен закипает внутри, но старается сохранить лицо. Он знал, что это рано или поздно случится, его предупреждали. Но почему именно сейчас? Он делает глубокий вдох и кивает. Отказаться, сбежать — навлечь на себя только большую беду. Лучше пройти это испытание с гордостью, отделаться от этого побыстрее и вернуться к намеченному плану. Ему же нечего скрывать? Ну, почти. Они идут по коридорам в тишине. Поддерживать разговор с практически незнакомым человеком достаточно странно и глупо. Аллен ловит себя на мысли, что рядом с Люкорисом он чувствует себя неловко — тот слишком правильный, цельный, настоящий. Наверное, Аллен даже немного завидует ему, потому что сам не имеет и малейшего понятия о том, как быть вот таким. Но, видимо, скоро придётся научиться. Уже в директорской башне, у ниши с горгульей, Люкорис прерывает молчание: — Я хотел поблагодарить, пока мы не вошли. За Регулуса. Ты вытащил его из той браконьерской истории. Он вернулся живым — и это только твоя заслуга. Я сдержу своё слово — прикрою твои оплошности. — Брось, я сделал это не ради него. Люкорис кивает, и на мгновение в его взгляде мелькает усталость — не внешняя, а та, что прячут за прямой осанкой. — Я знаю, что он не идеальный. В это сложно поверить, но он не плохой человек. Иногда я думаю, — он говорит практически шёпотом, и его голос берёт ноту болезненной искренности, — что мы все носим маски, пока не появляется кто-то, кто заставляет их снять. Люкорис шепчет пароль и в нише появляется лестница, ведущая к кабинету. 
— И кто твой кто-то, Имельда? Люкорис оборачивается, поднимаясь по лестнице, нервная усмешка касается его губ. 
— Возможно, я ещё не встретил. А ты? В мыслях только одно имя — Себастьян. Но Аллен решает оставить это при себе. 
— Возможно, я встретил слишком поздно. Они поднимаются, и Аллен не может отделаться от ощущения — насколько его удивляет то, что два человека, похожие как две капли воды, могут быть настолько разными. Люкорис совсем не похож на родного брата. Кабинет директора пахнет пылью, пергаментом и дымом из камина. Пламя отражается в латунных окладах портретов, и десятки прежних директоров следят за каждым движением живыми, слишком внимательными глазами.
 На массивном письменном столе, заваленном свитками и письмами, опечатанными гербами Министерства, выделяется единственный личный штрих — серебряные рамки с фотографиями Люкориса и миссис Блэк. Директор возвышается в кресле, как в тронном зале. Высокий воротник мантии будто специально приподнят, чтобы смотреть на собеседников сверху вниз. Когда дверь открывается, он не сразу поднимает взгляд, лишь лениво отрывает перо от пергамента. — Ах, вот и наш герой, — произносит он наконец, даже не скрывая язвительного интереса, — Мистер Коуэл, слава о ваших приключениях быстрее, чем совы с плохими новостями. Откуда у вас этот талант портить себе репутацию? — Наверное, от родителей, сэр, — язвительно парирует Аллен. Блэк поднимает взгляд. На миг в его глазах мелькает что-то вроде удивления. 
Люкорис усмехается, но сразу возвращает серьёзный вид. — Садитесь. Я уверен, вам привычно, когда всё вокруг рушится, но, прошу, не делайте этого в моём кабинете. Он откладывает перо, сцепляет пальцы на столе и слегка подаётся вперёд.
 — Меня уведомили, что вы, молодой человек, умудрились оказаться в эпицентре событий, интересующих Министерство. Опять. И что-то мне подсказывает, что это не случайность. Аллен хмурится, но молчит.
 — Отец, — вмешивается Люкорис, делая шаг вперёд, — я просил бы не спешить с выводами. Аллен не искал неприятностей. Он всегда пытался помочь, даже Регулусу. Блэк поднимает брови, но не выглядит впечатлённым. 
— Прекрасно, — произносит он с ледяной любезностью, — Один сын в нуждается в помощи, другой — указывает мне, кого считать героем. Осторожнее в выражениях, молодой человек. Люкорис сдерживает раздражение, его голос остаётся ровным:
 — Я осторожен, — отрезает он, — Осторожен в выборе тех, кому можно доверять. И в отличие от многих, я помню, как Коуэл спас Регулуса. Если вы не забыли, мой брат жив только благодаря ему. Директор Блэк поднимается, делает пару шагов к камину, глядя на отблески пламени. — Ты слишком наивен, Люкорис. Мир не делится на виновных и спасителей. Он делится на тех, кто приносит проблемы… и тех, кто умеет их решать. Он поворачивается к Аллену.
 — Коннор Монтроуз прибудет с минуты на минуту. Я позволю ему провести допрос, чтобы снять подозрения. И если всё чисто — вопрос будет закрыт. Люкорис подходит ближе, понижая голос:
 — Или вы просто хотите, чтобы он сам утонул в бюрократии, вместо вас. Директор не отвечает. Лишь делает лёгкий, почти небрежный жест рукой — как дирижёр, завершающий симфонию. — Ты свободен. Люкорис молча кивает и напоследок бросает на Аллена сочувствующий взгляд. Дверь закрывается. В тишине это звучит как выстрел. Стоит сыну покинуть кабинет, Блэк возвращается к заваленному бумагами столу. Он вытаскивает свиток — Аллен понимает, что это его табель — быстро просматривает его и касается пергамента кончиком палочки. С лёгким шорохом оценки меняются: пропуски исчезают, пара неудовлетворительных P превращаются в A, частые E преображаются в O. Всё происходит мгновенно — аккуратно, без лишнего шума, чернила вспыхивают золотистым светом, исправляя средний балл. — Что ж, — говорит Блэк, скользя взглядом по исправленному табелю, — Теперь ваши «неудачи» выглядят как… любопытные эксперименты. Аллен моргает, пытаясь убедиться, что это не галлюцинация. Табель лежит перед ним, и вместо привычного хаоса — статистика образцового студента. — Спасибо… сэр, — Аллен благодарит тихо, едва сдерживая улыбку. С такой приличной успеваемостью будет проще изображать из себя святую невинность. Непонятно, как именно Люкорису это удалось, но каким-то невиданным образом, он смог повлиять на отца. Жаль, что он сам этого не увидел. Пламя порт-камина вспыхивает, сердце Аллена пропускает удар, а улыбка быстро стирается с лица. Он старается взять себя в руки — всё под контролем, бояться нечего. Допрос — это просто формальность. В кабинет входит мужчина лет тридцати пяти-сорока, с короткой стрижкой, в строгом сером костюме с идеальной посадкой, с орлом на значке Министерства. Его взгляд — острый как скальпель, которым сегодня он будет препарировать души. Спина совершенно прямая, а походка — пружинящая, уверенная. Он не осматривается, словно уже знает каждый угол в мудреном кабинете, либо, обстановка его попросту не интересует. Аллен ловит себя на мысли о том, что этот мужчина больше похож на манекен, механическую куклу, а не на живого человека. — Директор Блэк, — мужчина протягивает руку в приветственном жесте, — Мистер Аллен Коуэлл, — произносит он, оборачиваясь к студенту, совершенно не выражая эмоций, — Вы знаете, кто я? — Коннор Монтроуз, аврор. Отдел магического правопорядка. — Рад, что вы уже наслышаны, — он окидывает Аллена быстрым взглядом, — Вы совсем не похожи на своего отца, вам говорили? — мужчина подхватывает папку, поданную директором Блэком, не спрашивая садится в его кресло, бегло читает записи по диагонали и делает пометки в своих документах. Блэк прокашливается и решает взять слово: — Коннор, мальчишка только недавно прибыл в Хогвартс, он успел себя отлично зарекомендовать. Министерству незачем тратить драгоценное время на… — Финеас, не мог бы ты оставить нас с мистером Коуэлом наедине? — не даёт закончить Монтроуз, — Нам необходима приватная беседа, — директор лишь кивает в ответ, бросает на студента строгий взгляд, мол, не оплошай, щенок, и покидает собственный кабинет молча, без возражений. Только после хлопка двери, аврор продолжает разговор, не отрываясь от бумаг: — Удивительное место, этот Хогвартс, — он болтает между делом, пролистывая документы, — Здесь можно спрятать фантастических идиотов! — он кивает в сторону двери и его губы растягиваются в самодовольной ухмылке, — Или же целую армию, а никто и не заметит. Даже таких, как вы, мистер Коуэл. Аллен поднимает вопросительный взгляд на собеседника, не улавливает нить, но чувствует как тот строит из себя весёлого дядечку из магазина конфет, пытающегося расположить к себе ребёнка. Аврор испытующе, с некоторой долей любопытства смотрит в ответ. — Таких… как я? — Сильных. Слишком сильных для своего возраста. И, скажем так, нестабильных, — аврор останавливает палец на одной из записей, — Вы делаете удивительные успехи на уроках по Защите от Тёмных Искусств и Заклинаниях, вступили в дуэльный клуб и вышли в финал в тандеме с Себастьяном Сэллоу — недурно для ученика, который владеет волшебной палочкой четыре месяца, не находите? — Монтроуз поднимает взгляд на студента и считывает его удивление, — Ах да, клуб же секретный! Как я мог забыть? — тонкие губы трогает усмешка, — Вы же не думаете, что в стенах школы магии может находиться три сотни юных дарований без какого-либо надзора? — Нет, сэр. Аврор лишь усмехается короткому и однозначному ответу. Он откладывает школьные бумаги, открывает чемодан и аккуратно раскладывает на столе папки с гербовыми печатями и хрустальный шар — кристалл-детектор следов магии, как заключает в своей голове Аллен. С каждым предметом, появляющимся на столе, шутливость в лице Монтроуза стирается сильнее, уступая место холодной сосредоточенности. — Согласно отчётам, вы неоднократно использовали боевые заклинания за пределами разрешённой зоны. В частности — против существ, находящихся под защитой Министерства — акромантулов. Как вы можете это объяснить? — Я защищал учеников, — спокойно констатирует Аллен. Даже не приходится врать. Возможно, допрос пройдет проще, чем предполагалось. — Конечно, — Монтроуз вновь улыбается почти дружелюбно, — Все мы кого-то защищаем. До тех пор, пока во время этой «защиты» не исчезают люди. Он кладёт на стол фотографию хлётским движением руки. Обугленные палатки, вывороченная земля — лагерь бандитов или браконьеров. — Девять волшебников из этого лагеря числятся пропавшими. Никто из них не найден. Зато в лагере обнаружены улики, указывающие на вас, — Аллен молчит — ни единого лишнего слова. Сначала нужно понять, что им известно, только потом комментировать. Тишину в кабинете можно попробовать на ощупь. Монтроуз сверит его взглядом и решает продавить, — Знаете, сколько волшебников исчезло за последние четыре месяца, с тех пор, как вы переступили порог Хогвартса? — и вот, весёлый продавец конфет превращается в хищного паука, — Пятьдесят шесть. Аллен замирает. Но ни один мускул на его лице не выдаёт эмоций — непроницаемая маска. Он не считал своих жертв. Никогда не задумывался об их количестве. Сложно сказать, преувеличено ли это число, или министерству ещё не известны все случаи загадочных исчезновений преступников. Аллен делает глубокий вдох и поднимает глаза на Монтроуза. — Я никогда не был в подобном лагере. Это место мне не знакомо, — его голос берёт ноту тревожной заинтересованности, — Вы сказали, что обнаружены улики? Какие? — лицо растерянное, практически невинное, но под этой маской — полная уверенность в том, что этих улик попросту нет. Каждый налёт сопровождался тщательной очисткой места преступления и избавлением от тел. Аллен уж точно не оставлял там сувениров, чтобы вернуться. — А вы наглец, мистер Коуэл! Вам известно, что это я веду допрос, а не вы? — Приношу свои извинения за излишнее любопытство. — Так же вам должно быть известно, что я могу использовать на вас сыворотку правды, если того потребует ситуация, но вы же этого не хотите? — после этих слов, в голове Аллена настойчиво жужжат мысли о том, что антидот ему бы и правда не помешал, — Виктор Руквуд. Вам знакомо это имя? — Слышал. — Как странно, — протягивает аврор с лёгкой усмешкой. — Ибо Руквуд про вас не просто слышал, а, кажется, в крайней степени был заинтересован вашей персоной. За несколько дней до начала рейдов из Секретного отдела Министерства магии пропали документы, связанные с вами. Совпадение? Совпадений таких быть не должно. Руквуд знает о его силе. Но документы? Зачем они Руквуду и почему бумаги с его именем хранятся в Секретном отделе? Аллен делает себе мысленную пометку о том, что с этим необходимо разобраться позже, но сначала, ответить. — Возможно. — Возможно, — повторяет Монтроуз, как будто пробует слово на вкус, — Знаете, мистер Коуэл, я работаю с теми, кто «возможно» оказывается в неположенном месте и занят там очень неположенными делами. Обычно они заканчивают в Азкабане. — В мои планы совершенно точно не входит там оказаться. — Будем надеяться, что ваши планы совпадут с действительностью, — Монтроуз усмехается и делает очередную пометку, — «Исследовательская группа Древней Магии». Вам знакомо это название? — Нет, сэр. — Любопытно, — продолжает Монтроуз, — ваш отец был одним из участников. Эдмунд Коуэлл. Великолепный ум и не меньшая целеустремленность. Полагаю, у вас есть его записи? Или хотя бы воспоминания о его работе? Пальцы выдают Аллена — слишком сильно сжимают подлокотники кресла, лишь бы сдержаться, не выдать догадку. Отец занимался исследованием Древней магии. Этого он не знал. Лишь про обскуров. И это уж точно не может быть совпадением или случайностью. Вопрос в том, известна ли была эта информация Себастьяну. И если да, почему он решил её утаить. С каждой репликой диалога Аллен теряется, не знает, как реагировать — Монтроуз словно играет, пытается запутать, увести от истинной цели допроса. Но складывается стойкое ощущение того, что задача не в том, чтобы выведать информацию и поймать виновного, а в том, чтобы продемонстрировать силу, осведомленность и подтолкнуть в конкретном направлении, пока не ясно в каком именно. — Он пропал, когда я был ребёнком. — И правда, удивительный волшебник ваш отец — даже в его отсутствие исследования умудряются продолжаться, — взгляд аврора ловит ответную реакцию, он протягивает ладонь и не просит, приказывает, — Вашу палочку, мистер Коуэл, — и тема разговора вновь резко переведена. Аллен кивает. Он распахивает мантию, достает волшебную палочку из внутреннего кармана и протягивает её аврору, в его движениях нет и тени сомнений — учебная палочка, полученная в магазине Оливандера чиста. На ней не может быть ничего, кроме стандартных учебных заклятий, пусть иногда они и использовались не по назначению. Раздобыть себе вторую, изъятую у убитого браконьера, — было гениальной идеей. И Аллену приходится силой стирать самодовольную торжественную улыбку с собственного лица. В этом тёмном запутанном туннеле допроса виднеется просвет — остаётся лишь один шаг — пусть мистер Монтроуз окончательно убедится в том, что студент невинен и чист, как девственная слеза, и катится обратно в своё Министерсво дальше заполнять бумажки. 
 Монтроуз активирует кристалл.
 Несколько минут не происходит ровным счётом ничего — ожидаемо. Но затем сфера вибрирует, заполняется дымом. Сердце попускает удар. Ладно. Может, так и должно быть? Аллен пытается мысленно отогнать нахлынувшую тревогу. Откуда ему знать, как там работают эти сферы? По лицу мужчины совсем не понятно, этот дым — это хорошо, или плохо. И если плохо, то для кого именно? Аврор достаёт волшебную палочку и анализирует содержимое кристалла, в его ледяных глазах мерцает недобрый огонёк. — Множество учебных, бытовых и боевых заклятий, включая… Непростительное? Это конец. Аллен перестаёт дышать, моргать, существовать, и, кажется, стремится провалиться сквозь пол куда-нибудь поглубже в подземелья. Да хоть в саму преисподнюю провалиться, лишь бы не быть здесь. В черепной коробке хаотично жужжат мысли — что он упустил? Вены начинают вскипать, а в висках пульсирует кровь. Остаётся лишь мысленно помолиться великому богу обскуров, чтобы его собственный прикончил аврора незамедлительно, чтобы Аллен мог сбежать. Какое-сука-непростительное? Всё должно было быть чисто. Что он упустил? Секунда тянется бесконечность. Стоит заставить себя моргнуть, как осознание пронзает спинной мозг болезненной вспышкой. В памяти всплывает первое выученное проклятие — Круциатус. Ёбаный идиот, как можно было забыть о скриптории? Должно быть, злой гений детективных романов решил, что непростительное использованное на себе и во благо не-счи-та-ет-ся, а значит — его можно благополучно забыть в общем потоке тёмной магии. Лучше бы Себастьян сам ударил его тогда, и не важно, насколько сильным было бы его желание навредить, всё равно Аллен бы простил, а палочку Сэллоу в любом случае удалось очистить позже. Вот это было бы правильным решением уравнения — меньшим злом. — Круциатус, — наконец, озвучивает Монтроуз, явно утомившийся ждать хоть какой-то внятной реакции. Подтверждает догадку — и на том спасибо, хотя бы в этом Аллен не облажался, угадал, какое именно проклятье стало ошибкой, — На ком и при каких обстоятельствах вы его использовали, мистер Коуэл? Лицо Аллена старательно выдавливает из себя глубокое удивление, недоумение, словно попытку понять — как же такой беспредел может быть возможен? Он же такой порядочный студент. Внутри же он в полном ахуе. Воображение охотно подсовывает картины, словно нарочно наказывая за фатальную ошибку: бесконечные будние дни в роли узника Азкабана и крепкий поцелуй дементора, высасывающий эмоции, разум и душу. Воспалённый мозг работает на пределе и придумывает план, как быстро выхватить вторую палочку, чтобы отправить Аваду в голову. Кому — себе или Монтроузу, Аллен решить не может. Но что угодно лучше заключения. И тут, сами собой в воспоминаниях всплывают слова Патриции: «Иногда лучше украсить ложь правдой, так она будет выглядеть более убедительно». Аллен мысленной кивает идее — сказать как есть. Признаться. И разрешает себе выдохнуть. — На себе. Монтроуз недоверчиво косится на студента, откидывается в кресле, закрывает глаза и, словно фраза долетела до него только сейчас, заливисто смеётся. — Серьёзно? Самоистязание? Это новый способ выпустить пар среди студентов? — Это был способ выжить, — твёрдо парирует Аллен, явно не улавливая причину веселья. — Выжить или привыкнуть к боли? — не без ехидства переспрашивает Монтроуз, и этот тон настораживает только больше, чем обвинительный, — Видите ли, те, кто учится контролировать боль, обычно готовятся причинять её другим. Молчание. Он встаёт, сжимая волшебную палочку Аллена в кулаке, кажется, что он вот-вот её сломает. Демонстративно. Назло. А затем запихает её хозяину куда-нибудь поглубже, что бы тот в следующий раз думал лучше, зачем именно нужны волшебные палочки для студентов. Монтроуз медленно обходит стол, как хищник, оценивающий добычу. 
— Вы не глупы, Аллен. Пожалуй, слишком для ученика. Странно сдержаны. Сильны. Это вызывает… беспокойство, — он перекидывает палочку в другую руку, и ударяет ею о ладонь с хлёстким хлопком, словно проверяя гибкость, — Министерство следит за каждым, кто проявляет нестандартные способности. Особенно — за теми, кто связан с исчезающими видами магии, — Аллен не отвечает, но следит за каждым движением, и замечает, что аврор попросту дразнит его, как собаку костью, — Видите ли, — продолжает Монтроуз практически мягко, — сила — не преступление. Но она требует правильных связей. Правильных наставников. Говорят, что иногда даже на непростительные заклятия могут закрыть глаза, если знать, перед кем склонить голову, — он останавливается прямо за спиной Аллена, нависает над ним, наводя палочку на сонную артерию, и заканчивает практически на ухо, — Знаете, мистер Коуэлл, вам бы не помешало выбрать сторону. Пока у вас ещё есть, из кого выбирать, — он отстраняется резко, протягивает изъятую палочку перед самым лицом, практически театральным жестом — смотри, малыш, я снова добрый, получи свой желанный леденец. И Аллен выхватывает её прежде, чем обернуться, пока тот не передумал. Слишком резко. — Вы мне сейчас угрожаете? — Просто рекомендую, — Монтроуз возвращается к столу, но на этот раз не садится, а лишь облокачивается о него, сохраняя короткую дистанцию, будто и не опасается вовсе стать следующим подопытным на пути исследования работы проклятий и Древней магии, — Мир не делится на свет и тьму, мистер Коуэлл. Делится на тех, кто решается действовать — и тех, кто ждёт разрешения, — его тон совершенно будничный, словно они обсуждают погоду, но взгляд сохраняет сосредоточенность, улавливая каждую мельчайшую реакцию, — Аллен, ваша сила впечатляет. Но без контроля — она всего лишь бесцельное оружие. А оружие должно принадлежать тому, кто умеет с ним обращаться. В этот момент дверь распахивается с громким стуком. — Приношу свои извинения, мистер Монтроуз, — голос профессора Фига звучит так, словно никакой любезности он не предполагает, — Вы не имеете права допрашивать студента без присутствия опекуна или преподавателя. Аврор встречает вошедшего потухшим взглядом, раздражённо, но без удивления. 
— Профессор Фиг. Я действую по распоряжению Министерства. — А я — по здравому смыслу, — отрезает тот, — Этот мальчик пережил больше, чем некоторые ваши констебли. Может, Министерство займётся своими делами, чтобы студентам не приходилось спасаться от бандитов в окрестностях школы или защищать Хогсмид от нападения тролля? Монтроуз медленно выдыхает, потирая ладонью лицо, словно пытаясь избавиться от миража назойливого старика, прервавшего важный для него разговор. — Замечу, профессор, этот «мальчик» — не ребёнок. И вовсе не святой. А вы не имеете и малейшего понятия о том, что из себя представляют ваши студенты. Фиг усмехается, сухо и устало. 
— Нет. Он просто живой. А это уже достижение — если вы не заметили. — Не беспокойтесь, профессор. Я услышал всё, что мне было необходимо. Коуэл свободен — пригласите Себастьяна Сэллоу, — звуки, складывающиеся в любимое имя, произнесённое мерзким стервятником, заставляют сердце машинально сжаться. Но Аллен выдыхает спокойно. Себастьян в безопасности, он уже об этом позаботился и даже предупредил, что его палочка чиста, чтобы тот не признался, как обещал. Конечно, безопасность эта достаточно шаткая и опирается лишь на голословное доверие Регулусу Блэку. Но что-то внутри подсказывает, что хотя бы здесь Аллен сделал правильный выбор. Стоит юноше подняться, как ладонь профессора Фига ложится ему на плечо, подталкивая и поторапливая к выходу, уже на пороге их догоняет брошенная вслед реплика: — И всё же, вы напоминаете мне отца. В вас чувствуется та же уверенность, тот же стержень. Не расходуйте ваши таланты понапрасну. Слова прилетают в затылок молотком, но профессор не позволяет обернуться или замедлить шаг. Как только дверь захлопывается, Элеазар Фиг прерывает тишину: — Держитесь подальше от Монтроуза. Он не тот, кто ищет правду. Он ищет, кому навязать свою. Аллен кивает молча. Он полностью согласен с выводами профессора, но боится, что голос сорвётся, выдаст его внутренний надлом. Вращающаяся лестница под ногами оживает — каменные ступени медленно разворачиваются, открывая проход к выходу. Мраморная Гаргулья скользит взглядом, словно наблюдая, кто на этот раз покидает директорский кабинет. Шаги раздаются эхом по винтовой каменной лестнице. Аллен спускается, не чувствуя ног. Каждый вдох режет лёгкие. Кажется, что, выйдя из кабинета, он сможет вдохнуть спокойно — но нет. Только сейчас его настигает осознание того, насколько он оцепенел. Он делает шаг, другой — и лишь тогда чувствует, как дрожат плечи и подкашиваются колени. Непроницаемая, чужеродная, совершенно несвойственная ему маска даёт трещину. Вслед за ней даёт трещину и уверенность в том, что всё закончится. С каждым шагом вниз по лестнице нарастает осознание того, что в этом мире есть рыбы покрупнее браконьеров и бандитов. И этим акулам не обязательно обладать Древней магией и иной особенной силой — им достаточно власти, чтобы получить желаемое. Коннор Монтроуз пользуется своей властью умело, подобного энергетическому вампиру — спутывает рассудок и вытягивает все силы из жертвы. Аллен чувствует собственную слабость физически и, стоя у выхода в коридор, ему приходится опереться о стену. В то же мгновение он чувствует, как чужое тело впечатывается в его, а руки нетерпеливо стягивают в объятиях. Себастьян. Он здесь. Он ждал. Он простил. Мир будто сужается до этой точки — его запаха, рук, их силуэтов в свете факелов. Всё остальное — расплывчатый фон, смазанные лица, движение мантии профессора где-то на периферии зрения. И руки сами цепляются за его шею, притягивают ближе. Страх, слабость, дрожь отступают. Себастьян словно вытягивает их, как губка. Амортизирует боль. — Аллен, — выдыхает Себастьян. Голос срывается, берёт ноту тревожности, — Ты дрожишь. Всё в порядке? — Ничего, — Аллен произносит слишком быстро, словно оправдываясь за минутную слабость, — Всё нормально. Фиг прокашливается, напоминая студентам о своём присутствии. И они оба инстинктивно отступают на шаг, словно только что не приклеились друг к другу, как страницы дешёвого бульварного романа, насквозь промокшие и слипшиеся — разъединить можно, но навсегда останется вырванный клочок недосказанности. — Вам не о чем переживать, мистер Сэллоу. Ваш друг блестяще справился и скоро оправится после допроса. Вам же предстоит продемонстрировать не меньшую стойкость. — Профессор, — Себастьян мгновенно приобретает собранный вид, — Меня вызывали?
 — Да. Поднимайтесь. Но помните — Монтроуз будет с вами играть, путать, манипулировать — не поддавайтесь. Говорите коротко и по делу, старайтесь не реагировать. И всё пройдет отлично. Себастьян уверенно кивает, и профессор удаляется по коридору с улыбкой. — Ты сможешь подождать меня здесь? Не уходи без меня. Я постараюсь не задерживаться, — Себастьян наклоняется ближе и произносит одними губами, так, чтобы сказанное не смог услышать никто, кроме них двоих, — люблю тебя, — и его пальцы незаметно скользят по тыльной стороне ладони. Два слова. Мимолётное движение. И Аллен знает, что он не один. Но сердце паскудно сжимается, когда взгляд ловит удаляющиеся шаги вверх по лестнице. Разум подсказывает — Себастьян справится. Ему не привыкать выпутываться из передряг, можно даже сказать — у него талант. Его палочка очищена от непростительных. Он в безопасности. Всё будет в порядке. У Министерства на него ничего нет. Аллен понимает это всё, но клокочущая тревожность скручивает внутренности, сеет зерно сомнения — а что если они что-то упустили? Аллен с усилием отгоняет эти мысли. Всё будет хорошо. Ведь они связаны. Эту мысль о пророчестве очень приятно смаковать в голове — их союз не случайность, так предначертано судьбой. Вместе они должны победить смерть, избавить Анну от проклятия и просто… жить. Вместе. Всегда. Коридор пуст. И не понятно до конца, от этой пустоты лучше или хуже. Факелы горят неравномерно — одно пламя дрожит, другое совсем гаснет, оставляя длинные ломаные тени. Картина гнетущая, тревожная, но в некотором смысле поэтичная. Аллен опирается плечом о стену, отрывается от созерцания игры света по камню. Он следит за пустыми ступенями, прислушивается к звукам, доносящимся из дальних коридоров, словно сможет предсказать появление Себастьяна заранее. Каждое мгновение ожидания растягивается до бесконечности, и он не знает, куда себя деть. Измеряет пространство шагами, бесцельно выглядывает в окно, снова облокачивается о стену. Томительное ожидание, пронизанное неизвестностью превращается не то в пытку, не то в очередное испытание на терпение. Аллен пытается убедить себя в том, что Себастьян вот-вот выйдет, они отправятся в зал Картографии, откроют хранилище Древней магии и наконец, он избавится от обскура, от своей тяги, от всей тьмы внутри, и тогда можно будет вдохнуть. Звук шагов. Аллен резко поднимает взгляд — из-за поворота появляется Регулус Блэк. Его ещё не хватало. На щеке тонкий след, будто ожог — видимо, от очередной стычки. Под глазами усталость, но осанка — всё та же: слишком прямая, слишком лёгкая, как у того, кто привык входить в любое общество, зная, что не останется без внимания. Аллен видит, как тот замедляет шаг, приближаясь. А его губы растягиваются в самодовольной улыбке. И этого достаточно, чтобы понять, что Блэк идёт именно к нему. Ну нет. — Всё-таки отпустили, — голос раздаётся над ухом, Регулус подходит слишком близко, настырно вклинивается в личные границы, Аллен отступает на шаг, но запах табака и мороза успевает коснуться кожи, — А я уж подумал, что тебя забрали на пожизненно и придётся писать петицию в «Ежедневный пророк». — Твоими молитвами, Блэк, — кидает Аллен раздражённо. — Да уж, — Регулус кривит губы, — я успел выйти покурить, вернуться, снова выйти и снова вернуться. У меня уже нервный тик развился от того, как долго они тебя мариновали. 
 — Поздравляю. Надеюсь, лёгкие тебя не проклянут, — вести светские беседы в планы Аллена не входит. И с чего вдруг Регулус ждал его с допроса? Блэк усмехается, наклоняет голову набок, словно разглядывая добычу. Аллен машинально убирает руку в карман, пальцы сжимают палочку. 

 — Есть разговор, — продолжает Регулус, уже без усмешки, — Но не здесь. В более… приватной обстановке. — Тогда не сейчас. У меня есть дела поважнее. Я жду Себастьяна. — А, ко-неч-но, — Регулус нарочно растягивает слова, саркастично кивая, — Его Святейшество — сэр большая елда. Веснушчатый хер потерпит без нескольких минут твоего дотошного внимания. А вот кое-что другое — нет. — Да пошёл ты нахуй. Регулус заливисто смеётся в голос, резко прерывается и смиряет собеседника тяжелым взглядом. 
— Забавно. Обычно люди, которым я помог, ведут себя чуточку вежливее. Не кипятись. Речь сейчас не о твоём ненаглядном, а о долгах. 
 — Долгах? Регулус улыбается, но в улыбке — усталость.
 — Не делай вид, будто не понимаешь. Где бы ты сейчас был? В Азкабане? Ты же не думаешь, что я дал тебе семейный артефакт просто так по доброте душевной. Аллен молчит, оценивая — о каких именно ставках говорит Блэк. — Так вот, — продолжает Регулус снижая накал в тоне, практически бархатисто, но с нажимом, — ты мне должен. И не какой-нибудь пустяк вроде благодарности. Я не для того тебя ждал. Аллен тяжело вздыхает и трёт ладонью лицо. Конечно. Ничего не даётся просто так. Тот кристалл, что дал Регулус, и правда помог. И, как бы прискорбно не было это осознавать, Аллен и правда в долгу. — И чего ты хочешь? — Я ничего не требую, хрусталик, — мягко, почти шёпотом отвечает заговорщик, — Мне нужен лишь приватный разговор. Без свидетелей. Это же такая малость. Аллен не сдерживает вздох раздражения. Ну почему именно сейчас? Нельзя подождать, пока Себастьян вернётся, они закончат начатое и потом уже заняться блэковскими прихотями? Он помнит, что Себастьян просил не связываться. Знает, как он ненавидит Блэка. Но проще согласиться, иначе он не отстанет. — Полчаса, — подытоживает Аллен сухо, — Если после этого я решу, что ты попусту тратишь моё время — уйду. Регулус самодовольно улыбается.
 — Справедливо, — он отталкивается от стены, — Пойдём, о вернейший, твой Сэллоу не сахарный, не растает, если не увидит твой лик, когда вернётся с допроса. Коридоры постепенно сменяются лестницами, изящные мраморные плиты — грубым шероховатым камнем. Они спускаются в подземелья. Аллен не был здесь всего неделю, но за эти дни произошло так много, словно он прожил другую новую жизнь, и кажется, прошла целая вечность. Аллен идёт за Регулусом, шаги раздаются эхом, и с каждым шагом в нём крепнет чувство — он совершает ошибку. Этот визит в родную обитель не пахнет совершенно ничем хорошим. Они уже в общежитии, Регулус открывает дверь в спальню. 
Внутри разливается тусклый свет, запах восточных благовоний и табака. На стенах — портреты предков, гобелен с изображением «Верховной жрицы», стопки книг, завалы пергаментов. У чьей-то кровати — манекен с формой для квиддича и метла, а у тумбы — чучело ворона, которое кажется смутно знакомым. Регулус зажигает свечи взмахом палочки. Тени ложатся на стены, комната словно оживает. Ещё одно движение — он запирает дверь и накладывает заглушающее заклятие. Неприятное предчувствие наступает на кадык. Аллен отгоняет его. Всё логично — Блэк хотел приватности. В его действиях нет ничего подозрительного. 
 Он молчит. Садится на край стола и просто смотрит, словно ожидая чего-то. Словно это именно Аллен должен знать, для чего они сюда пришли. — Блэк, ты притащил меня сюда для того чтобы пялиться и молчать? — Аллен раздраженно достаёт часы и смотрит на время, — Пусть так. Смотри сколько влезет, у тебя осталось двадцать минут. В лице напротив смешиваются тревога и интерес. Его взгляд то уходит в сторону, словно он копается в собственной голове, пытается что-то понять, то возвращается к собеседнику, уже выискивая в нём ответы на свои вопросы. Наконец, он встаёт и подходит ближе. — Мне больше нравилось, когда ты называл меня Реджи. Аллен делает шаг назад и судорожно пытается понять, кто из них двоих свихнулся. — Я никогда не называл тебя так. — Разве? — зелёные глаза дотошно-внимательно всматриваются в чёрные, нащупывая в них обман, — Возможно, я схожу с ума. Люкорис был прав, когда говорил завязывать мне с маковым молоком. Но… мне нужно убедиться лично в том, что это был всего лишь сон. Аллен в растерянности. Он должен уйти. Всё в нём кричит об этом — инстинкты, логика, здравый смысл, почему-то звучащий голосом Себастьяна в голове. Но он остаётся, замирает и ждёт того, что будет дальше — если Блэк сошёл с ума — лучше узнать, насколько. Он остаётся — из осторожности, не из любопытства. Так он убеждает себя. Из той же самой осторожности пальцы уже сжимают рукоятку палочки в кармане. Он уйдёт, если Блэк переступит черту. Регулус приближается, внимательно изучая его, не отрывая взгляда. — Не бойся, хрусталик, я не прикоснусь к тебе, пока ты сам не попросишь. Просто… нужно проверить. Эти слова обдают щёки жаром. Аллен делает глубокий вдох. Регулус обходит его со спины, наклоняется, словно сравнивая их пропорции, прикидывая и примеряя его к своему телу. Каждое его действие похоже на какой-то цирк. И Аллен не хочет думать, что именно приснилось Блэку. Регулус очерчивает невидимую линию в воздухе пальцами — от плеча к шее, не касаясь, но запредельно близко.
 Его взгляд — не похотливый, а безумно сосредоточенный: глаза мечутся, как у человека, ищущего след. Потом — короткое касание: тыльная сторона ладони едва задевает воротник рубашки, отодвигая его. Взгляд скользит по потухшим засосам, и Аллену хочется отвести взгляд. 
— Здесь, — шепчет Блэк, — должно было остаться… но эти — не мои. Аллен невольно вздрагивает, морщится, но не отступает.
 — Ты серьёзно собираешься искать улики на моём теле? — Улики? — Регулус усмехается, но в усмешке нет радости или язвительности, — Называй как хочешь. Но мне нужно понять, что было на самом деле, а что — плод моей фантазии. Он обходит его медленно, внимательно, как дознаватель — место преступления.
 Иногда наклоняется ближе, словно пытается уловить запах, иногда смотрит со стороны, прищурившись.
 В каждом его движении — мучительное сомнение и едва сдержанное безумие. Он почти касается виска Аллена губами, втягивает воздух, и в этот момент сам будто пугается своего поступка — резко отступает. — Мне нужно видеть больше. Ты можешь… — Регулус замолкает, подбирая слова, — Снять рубашку? Аллен вспыхивает мгновенно. Должно быть это какой-то розыгрыш. Вот-вот из шкафа выпрыгнет Люкорис и заснимет шоу на колдограф, проявит снимки и развесит по всему Хогвартсу. — Ты больной? — Бесспорно, но… — он скользит взглядом по фигуре напротив, — Подумай сам, чего ты боишься? Что я окажусь не прав и это был просто сон? Или что я окажусь прав, и ты опять накинешься на меня как мартовская кошка? Аллен чувствует, как по позвоночнику пробегает раздражение. Если сейчас уйти — Регулус решит, что попал в цель. Что ему есть что скрывать. Он не собирается позволять Блэку пудрить ему мозги. Если тот хочет убедиться — пусть смотрит. — Ты хочешь доказательств? — спокойно спрашивает он, хотя внутри всё клокочет от раздражения, — Ладно. Мантия, пуловер, галстук — падают на пол. Пальцы немного дрожат, когда он расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки. На шее пульсирует артерия. Не от страха — от злости, от усталости, от ощущения, что его снова прижали к стене. Но нужно поставить точку. Чтобы тот увидел, что здесь нечего искать. Ткань соскальзывает с плеч. Регулус замирает, будто не верит, что Аллен действительно сделал это. Его взгляд скользит по телу — не жадно, не с вожделением, а с тем странным вниманием, с каким исследователь смотрит на редкий артефакт, пытаясь найти едва заметную трещину. Аллен чувствует себя, как насекомое под лупой. Он стоит неподвижно, но внутри всё горит — будто сам Себастьян стоит позади и видит это. Это чувство жжёт, кричит, что он делает что-то неправильное. Себастьян там, на допросе, отдувается и оправдывается, пока он потакает блэковским извращённым прихотям — раздевается перед ним. В его грёбаной спальне. Регулус медленно подходит ближе. Молча. Пальцы подрагивают, когда он протягивает руку — не касаясь, лишь следуя по воздуху линии ключиц, плеч, груди. Взгляд скользит по коже, родинкам, шрамам, гематомам. Он словно не видит ран, не комментирует его внешний вид. Он ищет что-то другое. Кажется, будто между ними тянется тонкая, звенящая от напряжения нить. Аллен разрывает её стремительно. Он подбирает одежду с пола и накидывает рубашку на плечи. И отворачивается. Лишь бы не видеть этот взгляд, который кричит громче любых безумных теорий — он что-то нашёл. — Ну что, закончил спектакль? — голос звучит ровно, хотя внутри всё ещё ухает сердце. Не нужно было этого делать. Какая глупость. Если Себастьян узнает — он… Аллен не знает, что Себастьян сделает. Явно ничего хорошего. Но он точно будет разбит. Этот поступок выглядит отвратительно, мерзко, и Аллену хочется быстрее отмыться. Он делает глубокий вдох — это ничего не значило. Регулус не отвечает сразу. Он будто возвращается издалека, из того места, куда его только что утянули собственные мысли. — Это не спектакль, — шепчет он, — Ты… не понимаешь. — И не хочу, — Аллен застёгивает рубашку, торопливо надевает пуловер и накидывает мантию, галстук летит в карман — лишь бы быстрее уйти, — У тебя были двадцать минут. Они закончились. Уже у порога, когда его пальцы легли на дверную ручку, Регулус прерывает тишину: — Подумай сам, как может сложиться так, что ты не помнишь ничего, а я уверен в том, что неделю назад ты сам пришёл ко мне и слезно скулил, умолял, чтобы я грубо тебя отымел? — уверенно брошенные слова прилетают в лицо звонкой пощёчиной, заставляют обернуться, — Я вижу только два расклада: либо кто-то стёр тебе память, либо, кто-то играет со временем, не хочу тыкать пальцем, но… Слово «но» висит в воздухе, и в голове Аллена мелькает одно имя: Себастьян. Дальше Аллен не слышит. На его шее затягивается петля. Мысли проносятся в голове со скоростью света. Если Блэк прав, Себастьян уже использовал часы. Он уже отматывал время, но не сказал. Зачем ему это скрывать? Значит, предсказание уже было исполнено. Но когда? Или оно просто отложено? Слишком много вопросов, которые упираются в общую неизвестную — Аллен не знает, можно ли Регулусу доверять. Нельзя показать ему, что удалось посеять зерно сомнения. Не известно, чего он добивается. Нужно узнать больше. 
— Ты меня для этого притащил? — наконец спрашивает он, — Чтобы… поделиться теориями о снах и времени? Или раздеть и облапать? Регулус замирает на секунду. Его взгляд становится другим — острым, живым, будто зажёгся изнутри какой-то страшный и одновременно прекрасный огонь.
 Он делает шаг вперёд и смеётся практически истерично. — Конечно же нет, Коуэл, — его нахальный взгляд так и шепчет: «ты неплохо раздеваешься сам», — Я тебя притащил, потому что я заебался, — он усмехается — сухо, словно сам не верит, что это говорит, — Я больше не могу так жить. Ни дня. Ни минуты. И мне нужна твоя помощь. Помощь. Теперь всё встаёт на свои места. — С чем? — Я исполняю приказы этого ублюдка Руквуда, делаю грязную работу, а он делает вид, что я его послушный пес. «Регулус, доставь», «Регулус, проследи», «Регулус, у тебя ведь связи». Он — единственный человек, кто умудрился выкрутить мне яйца, и сделать это с улыбкой. Потому что знает, что я не откажу. Что я слишком зависим, чтобы послать всё к чёрту, и слишком труслив, чтобы сдохнуть. Я не могу уйти, но если останусь — умру. А Люкорис… он никогда мне этого не простит. Внезапный поток откровенности обескураживает. Аллен ловит себя на том, что сочувствует? 
— А теперь меня допрашивают. Как какого-то лавочника, пойманного на махинациях. Меня. Блэка. И знаешь, в чём ирония? Я ведь действительно виноват. Я работаю на браконьеров, на контрабандистов, на всякое дерьмо, которое этот мир предпочитает не замечать, пока получает свои артефакты и редкие ингредиенты, - он хмыкает, словно упивается собственной мерзостью,
— Так вот, хватит. Мне надоело. Хватит делать вид, что это игра, что я просто хороший парень, случайно оказавшийся в плохой компании, — он наклоняет голову и заканчивает практически шёпотом, — Я знаю, где лагерь Руквуда. Знаю, кто его охраняет. И ты, Коуэл, знаешь, что тебя вызвали на допрос из-за него. Его шайка выкрала документы, связанные с тобой. Разве тебе не интересно посмотреть? 
 — Что ты предлагаешь? Регулус выпрямляется, бросая на него снисходительный, почти торжествующий взгляд, и говорит последнюю фразу — тихо, но с таким надломом, словно клятву: 
— Мы убьём Виктора Руквуда.