Уроки утопления

Аллен долго молчит. Воздух в комнате будто густеет — смесь пыли, перегоревшей свечи и чужого дыхания. Он не сразу понимает, что сжимает кулаки — ногти впиваются в ладони до боли. — Ты сумасшедший, — наконец произносит он. — Возможно, — уголок губ Регулуса подрагивает в нервной ухмылке. Он поворачивается к Аллену, и в его глазах горит странный огонь — смесь ненависти и дикого возбуждения. — Но зато я честный сумасшедший, в отличии от Сэллоу. Он делает шаг вперёд, сокращая дистанцию до неприличной, и Аллен практически чувствует, как в нём вибрирует напряжение. Не показное — настоящее, то самое, которое случается на грани истерики. Тишина. Только потрескивает фитиль свечи. Регулус отводит глаза, что-то прикидывает, потом достаёт из ящика помятый свиток и бросает на стол. — Может быть, это тебя убедит в искренности моих порывов. Аллен медлит, но приближается. Пергамент — старый, в пятнах — карта. Схематичные линии, несколько отметок и короткие заметки. — Это лагерь Руквуда. Здесь, — Блэк указывает пальцем, — основные посты. А вот здесь, — чуть ниже, — вход в шатёр, где он держит свои трофеи. — Удобно, — согласно хмыкает Аллен, внимательно изучая карту. — И откуда у тебя это? — Изнутри, — кратко бросает Регулус. — Мне доверяют. Или доверяли. Аллен смотрит на схему ещё пару секунд, затем отрывает от неё взгляд, оборачивается на собеседника. Регулус облокачивается о стол, сцепив пальцы в замок. Он закусывает губу, явно обдумывая что-то. — Расслабься, великий мученик. Мы никого не тронем, если ты вдруг заделался пацифистом, — он ловит ответный взгляд. — Только разведка. Тебе нужны бумажки. Мне — мои игрушки, — Аллен физически чувствует, как эти проницательные глаза пытаются найти ответы в его. — Но идти нужно сегодня. Сейчас. Блэк, наконец, выдыхает. Но их испытующие переглядки продолжаются ещё пару секунд. Аллен сдаётся. — Хорошо. Но на моих условиях. — Разумеется, — и губы растягиваются в самодовольной улыбке. — Ты идёшь первым. Все ловушки — на тебе. Регулус хмыкает. — Звучит почти как доверие. — Не льсти себе. — Аллен скользит по нему недоверчивым взглядом, в последний раз, словно сможет найти подвох, — Мне нужно время на подготовку. — У меня есть необходимые зелья, кое-какая защита… — Не надейся, — Аллен резко выпрямляется. Карта сворачивается с тихим шелестом. — Справлюсь без твоего браконьерского барахла. На лице Регулуса мелькает что-то вроде уважения, тут же прикрытого привычной маской высокомерия. — У нас нет времени, — Блэк подаётся вперёд. — Сегодня лагерь будет ослаблен. Половина людей ушла на задание. Завтра их будет вдвое больше. Если идём — то сейчас. Аллен прищуривается. Несколько секунд они просто стоят, меряя друг друга взглядами. Опять. И потом кивает: — Ладно. Но если я хоть на миг заподозрю, что что-то не так — я сверну тебе голову и не моргну. — Аккуратнее с такими обещаниями, Коуэл… а то решу, что ты ждёшь продолжения, — Регулус стреляет глазами и ухмыляется, наблюдая за тем, как Аллен молниеносно вспыхивает от его слов; и цокает языком. — И всё равно — у тебя час. У опушки Запретного леса. Не опаздывай. И не вздумай притащить конопатого пиздабола. Это строго… рандеву для двоих. Аллен выходит из комнаты молча. Дверь закрывается за спиной с коротким звуком — как точка, поставленная не в конце, а посреди предложения. Регулус знает, что Аллен не приведёт Себастьяна. Не сейчас. Не тогда, когда он сам ещё не осознаёт до конца, что происходит с ними. Себастьян его обманул? Если да — то зачем? Что он скрывает? Если нет — то Аллен в ещё большем дерьме. Потому что предал доверие сам — разделся перед Регулусом просто так. Шутки ради. Он не может пойти в Выручай комнату — пересечься с Себастьяном сейчас было бы смерти подобно. Он бы точно что-то почувствовал. Эта встреча не закончилась бы совершенно ничем хорошим. А Аллен… не хочет его терять. Это невозможно — потерять того, кто является частью тебя. Того, с кем он связан судьбой. Может, Блэк просто лжет, и нужно это доказать, чтобы выбросить его трёп из головы. Либо он говорит правду, и это меняет всё. В любом случае, Аллен должен разобраться сам. Ноги несут его в старую спальню. У него ещё час на сборы. Нельзя потратить его напрасно. Комната в подземельях была пуста — к счастью, Оминиса в ней не оказалось. Аллен падает на собственную кровать. Чувствует старый знакомый запах родной обители. Он понимает, что скучал. Кажется, он был здесь в прошлой жизни. Он не может думать сейчас ни о Себастьяне, ни о Регулусе. Только — о деле. О том, что нужно сделать, чтобы сохранить жизнь. Он делает вдох и щёлкает пальцами. — Деек. Воздух с хлопком сжимается, и на полу перед ним возникает домовой эльф в засаленной накидке. — Мастер Аллен звал Деека? — эльф склоняет голову, его большие глаза округляются от удивления и беспокойства. Аллен достаёт из сумки узкий футляр — волшебная палочка, та самая, что должна была открыть хранилище и избавить его от страданий уже сегодня. Видимо, не судьба. — Её нужно спрятать, Деек. Туда, где никто не найдёт. Никто. Ты понял? — его голос звучит тихо и опечалено, словно он сам не верит в собственные слова. — Ни при каких обстоятельствах это нельзя отдавать. Никому, кроме меня. Даже… — он спотыкается об слова, — …даже Себастьяну. Поклянись. Деек выпрямляется во весь свой малый рост. В его огромных глазах вспыхивает решимость. — Деек клянётся! Деек спрячет так, что никто-никто не найдёт! — он щёлкает длинными пальцами, и футляр исчезает вместе с ним. Эльф испаряется. Аллен остаётся один в гробовой тишине, слушая, как гулко стучит его собственное сердце. Теперь ключ к хранилищу в безопасности. Осталось только переодеться, проверить зелья и идти. Он не позволяет себе ни секунды на раздумья. Мысли гудят роем, но движения собраны и привычны. Аллен встаёт с кровати, открывает походную сумку — он проверяет наличие и расположение каждого предмета, опираясь скорее на мышечную память, нежели на зрение — его пальцы скользят по содержимому — Рябиновый отвар, зелье Максима, фокусирующее и седативное, и, наконец, Грозовой напиток. Никогда не берёт ничего лишнего. Никакого бесполезного барахла. Только то, что стало частью его боевой тактики — он привык опираться на собственную магию, а не на погремушки. Юноша торопливо сбрасывает школьную форму — она отправляется на дно сумки; достаёт боевую экипировку и вторую волшебную палочку — браконьерскую. Натягивает тёмную, пропитанную воском, клёпанную кожаную куртку. Удобные брюки и плащ; ботинки на тихой подошве; перчатки, усиленные на атакующие заклятия. Привычным движением палочки сумка трансфигурируется в харнесс — ремни опоясывают тело под рёбрами и перекрещиваются на лопатках, спускаясь с плеч. Аллен убирает палочку под левый ремень — это привычка — ему так сподручнее её выхватить правой рукой. Он делает глубокий вдох и закрывает глаза на секунду — пора. Дверь скрипит — и он выходит в коридор. — Аллен! Патриция. Запыхавшаяся, с широко распахнутыми глазами, в которых плещется смесь паники и облегчения. Её пальцы вцепляются в его плечи, почти до боли. И Аллен бы улыбнулся, увидев её, но её сумасшедший видок заставляет насторожиться. — Я везде тебя ищу! Себастьяна отпустили, он… он в панике, он носится по замку, ищет тебя! А ты… — её взгляд скользит по его экипировке, по лицу, не выражающему ничего, кроме отрешённого спокойствия. — Что это на тебе? Куда ты собрался? Он не отстраняется от подруги. Только тихо хмыкает словесной тираде. Себастьяна отпустили. И он в панике. — Они что-то нашли? Девушка озирается по сторонам и, никого не обнаружив, отвечает шёпотом: — Нет, всё прошло хорошо. Просто… Себастьян сказал, что ты должен был его дождаться, что у вас было… важное дело, — Патриция говорит медленно, аккуратно подбирая слова на ходу. — Он просто напуган, что ты пошёл туда без него. Аллен испытывает облегчение. Себастьяна выпустили с допроса, на его палочке не нашли непростительных и его не подозревают — это уже повод для радости. Он улыбается — но как-то неправильно, как будто эта улыбка натянута на лицо чужими руками. — Всё в порядке. Сейчас мне нужно уйти. По… другому делу. — Какому ещё «делу»? — её голос берёт ноту тревожности, а ладони нервно скользят по плечам — словно хочет обнять, но не может. — Аллен, что ты задумал? Ты с Блэком?.. Аллен торопливо прижимает её к груди, чтобы успокоить и шепчет куда-то в макушку: — Всё будет хорошо, — он аккуратно, но неумолимо отстраняется от неё. — Я скоро вернусь, обещаю, — когда он произносит последнее слово, ему приходится оглянуться, чтобы напоследок оставить ей улыбку и мысленное: «только не иди за мной». И Патриция не идёт. Она остаётся стоять посреди коридора, одна, обнимая себя за плечи, с тревогой глядя ему вслед.

***

Ночь непроглядна. Морозный воздух обжигает лёгкие. Снег хрустит под ногами предательски громко, и каждый звук кажется выстрелом в тотальной тишине. Аллен не чувствует пальцев. В какой-то момент он перестал различать — дрожит ли от холода или от напряжения. Регулус идёт первым, без разговоров, его плечи расправлены, движения уверены, словно он ходил этой тропой по меньшей мере сотню раз. Он двигается с кошачьей уверенностью — не глядя под ноги, но ни разу не оступаясь. Путь, по которому они идут — едва заметная нить между заснеженными скалами и деревьями. Аллен держится в пяти шагах позади. Не из страха, а из холодного прагматизма. Он не доверяет Блэку достаточно, чтобы подпустить его ближе. Из того же самого прагматизма он не снимает голову проводника с прицела палочки. Одно лишнее движение — и Аллен оглушит его и уйдёт. Всё, что он делает сейчас — лишь необходимая операция: вход, осмотр, выход. Разведка. Никакого героизма. Только расчёт. Регулус не тратит сил на слова. Резкий взмах рукой — и Аллен замирает, видя, как палочка Блэка подсвечивает в воздухе перед ними тончайшую серебристую нить — ловушку для незваных гостей. Регулус взмахивает палочкой по сложной траектории, и нить растворяется с тихим шипением. — Иди там, где снег лежит ровнее, — его шёпот едва различим, а изо рта вырывается облачко пара. — Под ним — промёрзшая земля. Не провалишься, — он обводит рыхлый снег рукой. — Здесь могут быть ловушки, аккуратно. Они двигаются по невидимой схеме, которую Регулус, кажется, выучил наизусть. Он нейтрализует защитные чары, зная их расположения и контр-заклятия. Его магия не была броской, скорее функциональной — он действует как ремесленник, знающий своё дело. Когда до лагеря остаётся ярдов двести, Регулус садится на корточки у огромной сосны. Он проводит кончиком волшебной палочки по коре, шепчет неизвестную формулу, и дерево на мгновение застывает. Блэк привлекает к себе внимание жестом. — Патруль. Двое — на три часа. — Аллен сразу замечает волшебников. — Они обходят по периметру — пригнись, — он кидает взгляд на Аллена и они одновременно скрываются в тени. — Сейчас пройдут. Барьеры на трёх уровнях — верхний я только что снял. Мы прорвёмся внутрь через слабое звено — западные ворота. Аллен кивает в ответ. — Держись за мной, — шепчет Блэк. — Если что — прикрывай сзади. Они передвигаются к укрытию на небольшом возвышении, откуда открывается вид на весь лагерь. Он хорошо организован. Палатки стоят ровными рядами — территория просматривается с башни. Между ними горят костры, от которых поднимается дым. Это не жалкая банда мародёров. Это — настоящий форпост. Чёткие периметры, патрули, смыкающиеся без мёртвых зон. Кроме западных ворот, как ранее сообщил Блэк. Аллен замечает патрульных: двое на деревянной вышке, кутающиеся в плащи; ещё двое у ворот; и пара, медленно идущая вдоль заснеженного рва — их они уже обошли. Аллен бросает напарнику вопросительный взгляд. Мол, какого чёрта их так много? Ругулус жестом показывает, что всё в порядке — нужно ждать. Пока Аллен анализирует территорию, Блэк беззвучно указывает на ключевые точки: вышка, главные ворота, западные ворота, ров. Его жесты — кратки и точны, но вызывают скорее раздражение. Аллен не привык, что с ним возятся, как с ребёнком. Он следит за проводником и сам делает стратегические заметки — где можно скрыться, где выгодно обойти. Он составляет мысленную карту операции и просчитывает путь отступления. Аллен сверяет свои выводы со словами Блэка — тот не допустил ни одной ошибки. Он понимает, что Регулус не врёт; каждое его слово подтверждается в мелочах: он знает, где уязвимость в патруле; знает, как снять защитные чары; указывает наиболее безопасный путь. Эта мысль оказывается неожиданной — Блэк действительно в этом хорош. Не удивительно, что он выжил в той заварушке на браконьерской арене. — Видишь центральный шатёр? — теплый шёпот раздаётся в самое ухо, он так близко, что кожу щекочут его длинные распущенные волосы. Аллен чувствует, как напрягаются плечи, но не отстраняется. — С флагштоком и гербом, — Регулус указывает палочкой чуть левее и Аллен переводит взгляд на сооружение. — Там его логово. Они замирают, сидя в укрытии, и продолжают следить за движением в лагере. В этот момент полог шатра откидывается и из него выходят несколько волшебников. Находу они пакуют коробки при помощи магии и левитируют их за собой. — Сейчас, — шепчет Регулус и жестом показывает направление. — Идём по низу, через ров. Тихо. Спуск в лагерь — быстрый и беззвучный. Они скользят с холма как две случайные тени. Регулус движется первым, отключая ловушки короткими, точными движениями палочки. Аллен словно вспоминает с ним знакомый язык, на котором давно не разговаривал. Напарник жестом показывает остановиться, резко заворачивает за угол и оглушает двоих у ворот — быстро и чётко, без лишних звуков — охранники просто застывают и падают на снег. Аллен оглядывается, держа палочку наготове. Он замечает дозорного на холме, и оглушает его прежде, чем тот поднял тревогу. Регулус дёргает его за рукав, Аллен оборачивается на него. Их взгляды пересекаются и в следующую секунду в животе заражается искра азарта. Они работают слажено. Всё идёт по плану. И Аллен даже рад этой вылазке. Он скучал. Он быстро гасит зарождающуюся эйфорию. Ему нужно держаться подальше от подобного, пока он не разберётся с обскуром. Мысль не успевает сформироваться, как Блэк утягивает его в лагерь окольными путями. Они проскальзывают в обход к центральному шатру, накладывая дезиллюминационное. Сердце бешено стучит. От их прозрачных силуэтов вырываются облака пара в морозный воздух. Аллен чувствует присутствие напарника — он совсем близко, так, что тепло его тела можно почувствовать плечами. Чужая ладонь ложится на спину так, словно это естественный для них жест — Регулус подталкивает его вперёд, и они припадают вплотную к шатру. Через приоткрытый полог он видит Виктора Руквуда за столом. Тот что-то говорит своему подручному. Затем берёт со стола толстую папку, пролистывает её и с пренебрежительной гримасой швыряет обратно. — Выбрось этот хлам про эксперименты, — его хриплый голос удаётся разобрать с расстояния. — Мне нужен мальчишка. Живой. Аллен замирает. Правда, которую он искал, лежит в нескольких футах от него. Регулус не смотрит на него — он наблюдает, за маршрутом капитана, за его жестами, за тем, как тот отдаёт распоряжения. Внезапно в лагере поднимается суета. Группа из десяти-пятнадцати волшебников начинает строиться у ворот. Руквуд покидает шатёр, отдавая короткие приказы. Напарник жестом показывает — пора. Они выдвигаются, используя суматоху как прикрытие. Регулус, идя первым, оглушает охранников у входа короткими, беззвучными заклинаниями. Они проскальзывают в шатёр. Воздух внутри — тёплый и спёртый, пахнет кожей, старым пергаментом и чем-то травяным. Они сбрасывают дезиллюминационное. Аллен оглядывается на напарника — тот стоит на стрёме; и сразу же приближается к столу. Его пальцы обшаривают груды бумаг, вытаскивая на свет папку за папкой. И вот она — та самая. «А. Коуэл. Дело №…», он успевает её открыть, когда полог шатра распахивается, и в проёме возникает силуэт. Аллен успевает сделать полшага, когда его палочку выбивает чужое заклятие — резкий, оглушающий толчок. Он выпускает её из пальцев — и мгновенно оказывается под прицелом. Десяток палочек, светящихся зелёными вспышками на тёмном фоне. Это была ловушка. — Любопытство — дурной советчик, мистер Коуэл, — высокая фигура главаря рисуется в проходе. — Должно быть, вы и правда не можете от этого удержаться. Руквуд направляет палочку прямо в солнечное сплетение. — Браво, Блэк, — кидает он, не оборачиваясь. — Ты справился лучше этих тупиц. С меня причитается, мелкий. Нет. В эту секунду мир не перевернулся. Предательство — это то, чего следовало ожидать от Регелуса Блэка. Их взгляды пересекаются. Тот стоит неподвижно, но его глаза выражают что-то невнятное — испуг, злость, что-то похожее на отчаяние. Он отворачивается и словно задумавшись о чем-то буквально на мгновение, сразу же принимает собранный вид. — Мы пришли не за этим, — Регулус бросает решительно и наводит палочку на Виктора. Вслед за этим, половина волшебников, держащих Аллена на прицеле, обращаются на него. Руквуд усмехается. — Бросай этот цирк, Блэк. Спектакль оставь для своего дружка. Одно движение — и Регулус обезоружен. Второе — и он повисает в воздухе, связанный по рукам и ногам. В следующее мгновение его крик затыкает Силенцио. Алая молния Круциатуса бьет его в грудь, не давая ему упасть, а удерживая в мучительном, скрюченном положении. Хруст костей смешивается с немым криком. Тело Аллена рефлекторно дёргается на помощь предателю — его мгновенно осаживает десяток волшебников. Пытка длится несколько секунд, но их достаточно, чтобы преподать урок. Тело Регулуса падает на пол, он продолжает содрогаться, хотя проклятье прервалось. Аллену кажется, что он без сознания. — Детей должно быть видно, но не слышно. Фраза пронизывает сознание Аллена, как вспышка: он уже слышал эти слова. Себастьян произносил их, когда рассказывал, как прокляли Анну. Он молчит — просто делает вывод, как положить её проклятию конец. Как и просил Регулус Блэк — нужно убить Виктора Руквуда. Мужчина усмехается и разворачивается к пленному. — Не пытайся геройствовать, мальчик. Герои заканчивают одинаково — глупо и преждевременно. Он подходит ближе. Всё происходит за секунду. Аллен делает вдох — и чувствует, что не может выдохнуть. Воздух становится вязким. Магия — глухой, отмерший орган в груди. Руквуд поворачивается к нему. Он поднимает руку. Вспышка — и Аллена швыряет на спину. Что-то хрустит, во рту — привкус железа, в глазах — лишь искры. Он хватает губами воздух и слышит собственный хрип. Грудную клетку словно сковывает изнутри. — Контроль, — усмехается Руквуд, — начинается с дыхания, — его голос — монотонный, практически педагогичный. Он окидывает приспешников взглядом. — Вы все — свободны, — он жестом указывает на тело Блэка. — Этого закиньте куда-нибудь, я разберусь с ним позже. Волшебники торопливо покидают шатёр, один из них при помощи чар поднимает Регулуса и левитирует его наружу. Тень Руквуда накрывает Аллена. Он приближается медленно, с той ленивой грацией, которая есть только у тех, кто знает, что им никто не может помешать. — Ты ведь не думаешь, что я убью тебя сразу, — произносит он, почти ласково. — Умереть — слишком просто. Ты нужен мне живым. Каждое слово нарочито растягивается, чтобы стало понятно, какое огромное удовольствие он получает от происходящего. Аллен пытается что-то ответить, но звуки не складываются в слова. Его рот словно потерял связь с мозгом. Он не слышит внутренний голос. Не чувствует в пальцах дрожь, не чувствует, как в переносице щиплет. Его внутренний демон словно заглох. Руквуд с оскалом наблюдает за его жалкими попытками совладать с собственной магией и подносит палочку к виску. — Легилименс, — он не выкрикивает заклинание — он выдыхает его. Всё обрывается. Звук, свет, дыхание. Аллен падает — в себя. В болото собственной памяти. Вспышка. Смех. Удар об ледяную воду. Лёгкие горят изнутри. Воздух вырывается изо рта пузырями. Ноги опутывают водоросли. Он вырывается — нет, он сдаётся и хочет принять смерть. Но выживает. Скрипучий голос прорывается в сознание, как нож сквозь полотно сновидения: — О, какое трогательное начало. Самый важный урок в твоей жизни — и тебе преподали его, как щенку, тыча мордой в лужу. Только собаки не ноют, когда их воспитывают, в отличии от тебя. Аллен буквально физически чувствует чужое присутствие в своей голове. Словно пальцы бесцеремонно копаются в картотеке воспоминаний, превращая мозг в податливую глину. Кадры мелькают в сознании, пока не останавливаются на выбранном. Вспышка. Оминис. Восковое лицо. Дрожащие безвольные пальцы под действием Империуса. Опьяняющая сладость власти и ужас до блевоты. Мерзкий, грязный поступок, от которого не отмыться. — Уже тогда это сидело в тебе, — Руквуд тихо хмыкает, словно узнает знакомый мотив. — Власть тебе нравится больше, чем совесть, не так ли? — голос звучит будто из-под воды, но Аллен ощущает его физически — вибрацией в зубах, давлением на барабанных перепонках. Голова кружится. В висках пульсирует кровь. Воспоминания сменяются вновь и вновь, проносясь в безумном хороводе, смазанным в непрерывный поток перед глазами. Вспышка. Тёмная ванная. Крик матери. Боль. Слёзы, от которых выкручивает желудок. Он никогда не вырвется отсюда. Не станет волшебником. Бритва в дрожащих пальцах, разрезающая кожу. Пустота. Аллен хотел бы зажмуриться, чтобы не видеть этого вновь. Но это не поможет. Это всё в его голове. От этого нельзя убежать. — Семейные драмы. Как трогательно. Мать рыдает, сын режет вены и надеется на чудо — настоящая рождественская открытка. Вспышка. Большой зал. Сотни глаз. Выкрики: «Сквиб!» «Акселерат!» Он пытается вдохнуть, сделать шаг, но паника вызывает оцепенение. Это не то, как он представлял первый день в лучшей школе чародейства и волшебства. Вокруг — голоса и смех. Внутри — клокочущий ужас. Извне раздается раскатистый гогот. — И это всё, на что ты способен? — он приближается, почти вплотную, и произносит дальше, понижая голос. — Ты мог стереть их в порошок по щелчку пальцев, но струсил. Этот мир сразу понял, что из тебя выйдет никудышный герой. Вспышка. Комната Регулуса. Его собственное полуобнажённое тело под пристальным, оценивающим взглядом. Его хриплый голос: «Ты сам пришёл… умолял…» Себастьян ждёт его. Себастьян ему верит. А он стоит здесь и позволяет делать это с собой. Жар стыда, разливается по всему телу. И смешивается с грязным непозволительным любопытством, скручивающимся в узел внизу живота. — А это что? — волшебник практически мурлычет на ухо, смакуя вкус чужого позора. — Тебе понравилось чувствовать себя вещью. Хотелось внимания Блэка, да, озабоченный сукин сын? Аллен пытается вырваться, но его тело не поддается мысленному порыву. — Империус. В череп, разрывающийся от боли, втекает тёплая опиоидная жидкость. Скованные мышцы расслабляются под действием чар. Аллен пытается ухватиться за ускользающую волю, но он теряет контроль. Его собственные руки медленно, против его желания, ложатся на лицо. Пальцы с силой надавливают на глазницы. Боль, острая и яркая, пронзает голову. Он не может кричать. Не может дышать. Не может сопротивляться. — Видишь? Ты силён лишь когда из тебя делают послушную игрушку. В сознании заедают фрагменты воспоминаний — как Регулус по воздуху пальцами очерчивает его тело. Его слова: «Кто-то стёр тебе память, либо, кто-то играет со временем, не хочу тыкать пальцем, но…» Вспышка. Главный зал. Пальцы Себастьяна, толкающиеся в персик. Его губы жадно впиваются в мякоть. Капля сока падает на стол. В паху гудит. Аллен несётся в ванную. Он судорожно дрочит под тёплыми струями воды. Его пальцы скользят в рот. Он представляет, что в его рту вовсе не пальцы. — Годрикова Впадина! — речь прерывается на нервный смех. — Эту мерзость даже комментировать нет желания, — он хлопает в ладоши, словно умалишенный на театральном вечере, и тишина после этого звука становится оглушающей. Аллен чувствует, как его желудок выворачивает от стыда. Наверное, он бы сейчас захлебнулся в собственной рвоте, слезах и умер, если бы не стабилизирующее действие Империуса. Он чувствует себя на грани распада, тотального разложения, но тонущим и законсервированным в этом моменте магическим формалином. Вспышка. Крипта. Глаза Себастьяна, полные презрения. Слова, разъедающие внутренности хлеще любого заклятия: «От-со-си, ты меня заебал». Собственная слабость, боль, когда Аллен отбрасывает палочку и кидается на него с голыми руками. Кровь на костяшках. Ослепляющая ярость, от которой темнеет в глазах. Он ломает то, что хотел сохранить. Он бьет его в лицо, пинает ногами, пока они не падают на пол. Себастьян не сопротивляется. Аллен не выдерживает. Он кидает ему: «Ты мне противен». И уходит. Уже на пороге его догоняет ответ: «Я знаю, ты меня любишь». В ту секунду он, кажется, умер. Тишину разрывает такой смех, словно Руквуд услышал лучшую в жизни шутку. — Какая ирония, не находишь? — он продолжает хохотать. — Он угадал! Какая проницательность… что же ты не исполнил просьбу друга? Ты так хотел… Или ваша суть в другом — поубивать своих любимых? Боль от собственных пальцев, впивающихся в глаза, сливается с болью от воспоминаний. Аллен задыхается в немом крике. Картинки продолжают мелькать в сознании в безумном неудержимом потоке. Но он уже не различает их. Только ритм: смех — пульс — гул крови — тьма. И последнее, что он успевает ощутить — как внутри что-то рвётся с хрустом, словно ему вырвали позвоночник. Мир заедает, как музыка на затёртой пластинке. Всё становится двухмерным и плоским. Свечи мигают — и гаснут. Даже дыхание исчезает, будто воздух перестаёт быть необходим. Всё, что остаётся — вкус. Медный, солёный — вкус собственной ярости, накопившейся в глотке. И вдруг — тишина. Не просто отсутствие звука, а его отрицание. Аллен поднимает голову. Руквуд говорит что-то, но губы двигаются беззвучно. Он видит каждую морщину на его лице, каждую пору коже, дрожащую жилку на виске — и вдруг понимает, что может разорвать его взглядом. Треск. Тихий, как хруст птичьих костей. Он смотрит на ладони — кожа обугливается, трескается как иссушенная глина. Сначала кисти, затем запястья, предплечья и выше. Под ней — не кровь, не плоть, а что-то, похожее на обратный свет. Эта тьма двигается под кожей, словно у неё есть собственный пульс. Из носа, из глаз хлыщет что-то тёплое. Но это не слёзы и даже не кровь — густая, чёрная, маслянистая жижа. С каждым вдохом она струится сильнее. Застилает собой взор. — Что… ты… — Руквуд делает шаг назад. Голос срывается на хрип. Его палочка подрагивает в руках. Он пытается произнести заклятие, но голос ломается на гласных. Аллен пытается сделать вдох. Ему удается, но как-то неправильно. Вместе с воздухом в него втягиваются звук, тепло, свет. Магия не выходит наружу — она втягивает внутрь себя. На секунду становится страшно. Но этот страх такой тёплый, густой и сладкий, что сразу становится как-то приятно. Немного щекотно от этой наполненности. Огонь сжимается в пульсирующую точку между рёбрами. А дальше была не вспышка — затмение. Тело сковывает нечеловеческий спазм, словно его сейчас разорвёт. Тень развёртывается из него, как чёрное море, живое, голодное, неумолимое. Секунда — и мир начинает рушиться внутрь себя. Имплозия. Камни под ногами не трескаются — они растворяются в воздухе, превращаясь в прах. Ткань и дерево не горят — они истлевают на глазах. Обугливаются и рассыпаются пеплом. Он словно перемалывает реальность. Руквуд отступает спиной, успевает поднять щит — но его рука срезается, словно фантомный нож отсекает её от тела. Ни крови, ни звука. Просто — нет руки. Он кричит без звука, потом стареет за секунды: лицо морщинится, волосы седеют, глаза проваливаются внутрь черепа. Через миг от него остаётся пыль. Аллен стоит среди этого вакуума. Реальность вокруг дрожит, вывернутая наизнанку. Он ничего видит — он чувствует. Каждое разрушение вибрирует в унисон с ним. Всё, что исчезает, наполняет его изнутри. Это не убийства. Это поглощение. Он делает шаг — и земля уходит из-под ног. Ещё шаг — и воздух горит от холода. Он поднимает руки — трещины на коже расширяются. Тьма пытается выйти изнутри, поглотить его полностью. Каждая клетка тела полыхает. И он чувствует, как эта сила препарирует каждый его сосуд, каждый орган разрезает и выворачивает наизнанку. Почему-то он не чувствует боли. Он не чувствует ровным счётом ничего. Сейчас его внутренний голос не шипит. Сейчас он поёт. Снаружи кто-то кричит. Этот звук раздаётся совсем близко, но словно извне. Падает огненный град, рушится магический барьер. Тела превращаются в пепел, лица стираются в пыль. Лагерь становится ровным пятном серой земли. Внутри не остаётся ни мыслей, ни чувств. Кажется, не осталось даже Аллена. Снаружи — не остаётся ничего вовсе. Каждый заглохнувший крик резонирует аккордом блаженства. Каждая отнятая жизнь ощущается абсолютным животным удовлетворением. И это было самое ужасающе-прекрасное чувство в его жизни. Чувство тотальной наполненности священным ничем. Чистое бескомпромиссное зло. Безграничная сила, бурлящая под кожей. Аллен открывает рот, чтобы вдохнуть — и проваливается внутрь себя. Колени подгибаются. Тело ломается, как глиняная статуэтка. Изо рта течёт чёрная густая жидкость. Тишина. Она стала тяжёлой и вязкой, как кровь, после оглушительной симфонии разрушения. Воздух пахнет гарью, пеплом и… ничем. Словно сама жизнь здесь выжжена дотла. Аллен стоит, шатаясь, посреди апокалипсиса, который сам же воспроизвёл. Кожа горит, будто изнутри её прожигают те самые трещины, которые недавно источали тьму. В висках раздаётся глухой, назойливый стук — отголосок зияющей пустоты, что переполняла его мгновение назад. Тело плавно возвращает контроль. Он качает головой, словно отбрасывая морок. Подключаются органы чувств. Его затуманенный взгляд скользит по обугленным обломкам, по остаточным теням, что недавно были людьми. И он видит её — ту самую папку — «А. Коуэл. Дело №…» — разорванную, помятую, измазанную в грязи. Истина совсем близко — в двух шагах. Но у него не остаётся сил даже протянуть руку. Она так же недостижима, как и всё, что осталось от него самого. Сжимая зубы от напряжения, он поднимает дрожащую руку. Несколько смятых, полуобгоревших листов срываются с места и падают в его ладонь. Он не в состоянии прочитать. Расфокусированный взгляд лишь выхватывает обрывки сохранившихся фраз: …Э. Коуэл вносит новаторское предложение для продолжения экспериментов… …обскур как побочный эффект и инструмент контроля… …субъект исследования А. Коуэл проявляет опасную нестабильность… …куратор К. Монтроуз, рекомендует изоляцию… Этого достаточно, чтобы пальцы расслабились и отпустили листы, а ветер раскидал их в разных направлениях. Картина, которую он так долго складывал из осколков лжи, наконец, сложилась. И она оказалась уродливее любых представлений. В следующую секунду Аллена выворачивает на выжженную землю чёрной желеобразной неоднородной субстанцией. Раздаётся скрип. Из люка вдали появляется неразборчивый силуэт. Он приближается медленно и осторожно, как к смертельно раненому, но всё ещё способному разорвать глотку зверю. Аллен прикладывает усилия, чтобы обернуться — Регулус. Жив. Чёртов таракан. Но скорее крыса. Лунный свет очерчивает его бледное испуганное лицо, подсвечивает зелёные глаза в темноте. В следующую секунду Аллена скручивает вновь — его вырывает, но на этот раз — жидкостью. — Коуэл? — голос звучит очень тихо, совершенно не свойственно ему — неуверенно, без единой ноты насмешки. Он приближается медленно, как человек, который слишком поздно понял, что вернулся чтобы стать свидетелем конца. — Ты… живой? Аллен заставляет себя поднять голову. Глаза, в которых ещё тлеют угольки поглощённого света, встречаются со взглядом Блэка. Аллен слышит собственный голос словно со стороны. И его троит. — Ещё шаг… — он рвано вдыхает, и каждый звук даётся ему ценой нечеловеческих усилий, — и я убью тебя. Клянусь… Убирайся… Сказав это, Аллен исчерпывает последнюю крупицу силы. Его веки тяжелеют, колени подкашиваются, и он падает на холодную землю, покрытую снегом и пеплом. И всё застывает. Даже тьма.