Уроки утопления

— …лен. Аллен! Голос. Знакомый. Фатально-знакомый. Он режет слух, вклиниваясь в оглушительную тишину, прожигающую изнутри. Он не сразу понимает, что это его зовут по имени. Кажется, он снова отключается. Сознание возвращается к Аллену не плавно — рывками, короткими острыми вспышками, словно кто-то пытается поменять слайд в заевшем диапроекторе, но тот постоянно гаснет. Сначала — холод. Не просто холод — врезающееся в позвоночник анти-тепло. Земля под лопатками твердая и гладкая, как патологоанатомический стол. Потом — запах. Едкий. Горелый. Химический. От которого язык непроизвольно прилипает к нёбу. Аллен морщится — кожа на лице натягивается, словно её слишком много для черепа. Каждый вдох обжигает лёгкие. Тело — тяжёлое, чужое, безвольное, словно разбитая марионетка. Где-то в глубине, в самом костном мозгу, звенит ледяная пустота — магическое истощение, выскоблившее изнутри всё. Только потом возвращается звук. — …должен быть здесь… его след… После нескольких мгновений переваривания деталей мозаики реальности в голове, Аллен узнаёт голос. Себастьян. — …Мерлин, Сэллоу, только посмотри… И второй — женский. Патриция. Шаги — рваные, нервные, перемолотые на пополам с тревогой. Под их ногами что-то хрустит. Не снег. Но это что-то хрустит в такт биению его сердца, если от него ещё что-то осталось. Рывок. Кто-то грубо переворачивает его на спину. Ладони цепляются за плечи, сотрясая. Холодные грубые пальцы с силой пытаются открыть его веки. — Годрик тебя подери, Аллен, очнись! — Себастьян резко втягивает воздух — издаёт болезненное шипение, словно ему дали под дых, — Что с тобой? Что они с тобой сделали? Аллен хочет сказать, что это он сам. Что он — это «они». Но язык не слушается. Горло слипается. Воздуха не хватает. Он делает ещё один вдох — короткий, панический, почти всхлип. Тело не подчиняется. Пальцы дрожат мелкой, неконтролируемой судорогой. Он пытается шелохнуться — и ощущает только мягкую, ватную слабость, словно из костей вычерпали кальций ложкой. Патриция шумно вдыхает. — Никто… — её голос дрожит, — Никто не делал этого с ним. Это… он. Всё вокруг — результат выброса его магии. Аллен наконец разлепляет глаза — ощущая, как ресницы цепляются друг за друга. Мир расслаивается мутными волнами и рябью, будто на голову надели грязный аквариум. Выжженная земля. Седое, низкое небо. И два силуэта, склонившихся над ним. Увидев, что Аллен в сознании, Себастьян резким, почти грубым движением взмахивает палочкой. — Анергоспеллиарм. Слабый золотой свет стекает по коже, как тёплая вода, от которой внутри становится холоднее, а снаружи — щекотно. Аллен чувствует, как магия скользит по нему, как щуп, выискивая повреждения. Себастьян хмурится, вглядываясь в невидимые глазу узоры. Конечно, у него был опыт с чарами диагностики благодаря недугу сестры. — Внутреннее истощение… сильный шок… но ран… — его голос ломается, а пальцы вздрагивают, когда с нечеловеческими усилиями Аллен пытается вывернуться из его рук. Ему почти удаётся выскользнуть. По крайней мере, так кажется. — Держи его крепче, — кратко бросает Патриция, роясь в сумке. Себастьян снова удерживает непослушное тело, но теперь его движения осторожны, практически болезненно трепетны. Такие, словно он никогда прежде не прикасался. Он приподнимает голову Аллена, поддерживая затылок, путаясь в волосах. Его пальцы ледяные. От них бегут мурашки по спине. Патриция подносит к его губам маленький пузырёк с дымящимся зельем. — Пей. Медленно. Горло стягивает спазм. Едкая жидкость обжигает пищевод, но тут же по телу разливается волна мучительно-живительного жара, смешанного с судорогой. Это возвращает ощущение собственных конечностей, грубым ершом прочищает сознание, но вместе с тем обнажает всю глубину физической боли. Мир становится слишком чётким и ярким, до рези в глазах. Наконец, он видит склонившееся над ним лицо. Себастьян бледен до неузнаваемости. Его мягкие черты искажены гримасой, в которой смешиваются ярость, страх и паника. Его мантия в грязи и порвана. А глаза… глаза — как у покойника, которого нашли спустя неделю после кончины. Аллен слабо отталкивает женскю руку, пытаясь сесть. — Хватит, — собственный голос, но какой-то чужой. Хриплый. Как будто он разговаривает через прорезь в глотке. Себастьян ловит его, не давая упасть. Патриция деликатно отстраняется. — Сиди, идиот, — слышится тихий всхлип, и в следующую секунду Аллен чувствует как чужие ладони судорожно и хаотично оглаживают всё его тело, прижимают к себе так близко, что слышно бешеное биение чужого сердца. — Живой, — шёпот срывается с иссушенных губ, и слова звучат как молитва. — Сраный-блять-господи-ёбаный-боже. Ты жив… — в слипшиеся на виске, не то от пота, не то от крови, волосы прилетает рваный поцелуй. — Ты, блять, не представляешь, как я тебя… Эти прикосновения, эти слова пронизывают тело хуже Круциатуса. Обдают кожу кипятком. Выворачивают внутренности наизнанку. В сознании одновременно смешиваются картина локального апокалипсиса, воспроизведенного собственноручно; голос Регулуса, нашептывающий о том, что Себастьян его обманул; эти чертовы слова, которые тянутся за ними с ночи Самайна: «Они становятся частью тебя. Или убивают тебя»; то, что сказал Руквуд — их цель — убить своих любимых. Всё складывается так, как и было предсказано — один падёт во имя другого. Их связь фатальна. Она была такой всегда. Рано или поздно он сам станет причиной смерти Себастьяна. Это неизбежно, когда под кожей тикает смертельный механизм, оборачивающий всё живое в прах. Это нужно уничтожить. Прервать. Изрезать. Выкинуть и забыть. Аллен вырывается из его рук. Он отползает, ударяясь спиной обо что-то, и поднимает на Себастьяна взгляд. Не благодарности. Не облегчения. А холодной, острой как лезвие, настороженности. В следующую секунду внутри него что-то щёлкает, он выхватывает волшебную палочку и направляет на него. — Даже, сука, не смей заикаться, что ты меня любишь. С последним брошенным словом карточный домик их несбыточного счастья начинает рушиться. Каждая надежда, каждая мечта, которую Аллен возводил в абсолют, в которой он был уверен как в неизбежном будущем всего-то несколько часов назад, обращалась в кромешное ничто. Как и всё, что его окружало. От неожиданности второй вскидывает руки в воздух и отшатывается в сторону. — Что… Что ты несёшь? — Что я несу? — наконец, сил хватает, чтобы подобрать собственное никчемное тело с земли. — Ты мне врал, Себастьян. Врал и не краснел. Ты уже отматывал время, ты знал всё, продолжал мне пиздеть, продолжал играть в любовь, трахать меня и лгать! — с каждым произнесённым словом Аллен чувствует, как разгорается сильнее, как набирает такие обороты, что его уже не остановить, он сам себе не отдаёт отчёт, искренен ли его гнев, или это просто театр. — Просто скажи — зачем? Что ты скрываешь? Не хотел, чтобы я узнал, что ты натягивал рейвенкловку? Так ты сам мне рассказал. Или… — Аллен, просто, пожалуйста, замолчи, — опуская руки, но демонстрируя безоружные ладони, Себастьян делает шаг навстречу, — Ты не знаешь, о чём говоришь. В ответ второй фырчит, удерживая лжеца на прицеле палочки. Нужно обесценить. Унизить. Отбить любое желание находиться рядом. — Так просвяти меня! — с губ срывается нервный смешок, — Может, ты не хотел, чтобы я трахался с Регулусом, а?! — Аллен мерит приближающийся силуэт взглядом и, в проступившей на лице растерянности, с ужасом считывает собственню правоту. — Это же было на самом деле, да? — Не важно, было это или нет, — Сэллоу подходит почти вплотную, — важно лишь то, что ты жив. Лицо напротив не выражает враждебности или агрессии, лишь толику настороженности и непонимания, и, на мгновение, теперь уже Аллен испытывает растерянность, но быстро стряхивает с себя это чувство. Нужно отгородиться. На самое больное нажать. Оттолкнуть. — Может, ты просто используешь меня? — палочка утыкается ему в грудь. Голос принимает совсем истеричную ноту, Аллен не уверен — обманывает ли он сам себя или нет, говорит ли в нём собственное отчаяние или это голос первородной тьмы. — Можешь заканчивать строить воздушные замки, Бастьян. Анна скоро исцелится. Я спас её. Как ты и хотел. — их взгляды встречаются, глаза напротив выражают неверие, — Её проклял не гоблин, как ты считал. Виктор Руквуд, — свободной рукой он обводит выжженное поле и с губ срывается смешок, — как можешь заметить, он мёртв, — из всех сил Аллен пытается натянуть на лицо самодовольную улыбку, но она выходит болезненной и печальной. — Я… я не знал… — Сэллоу хватает воздух губами, не в силах подобрать слова. — Спасибо? Что спас мою сестру, но… — его глаза снова становятся живыми, тёплыми, такими, какими были всегда. — извини, ты не прав. Я не хочу тебя обмануть или использовать. Я просто… тебя люблю. Аллен отскакивает от него, как ошпаренный. К своему ужасу он понимает, что по щекам бегут горячие, солёные, совершенно непрошенные слёзы. К своему ужасу он понимает, что он слишком хочет, чтобы всё было вот так. Чтобы Себастьян его сука-просто-любил. Чтобы у них было просто-счастье. Просто-жизнь. Но некоторые люди попросту не созданы для того, чтобы у них было просто. Они созданы лишь для того, чтобы разрушать. — Не смей этого говорить! Не смей продолжать мне врать, — речь прерывается на всхлип, — Ты не можешь любить того, кто сотворил это. — он давится слезами, глотает собственную мерзость, но продолжает. — Я чудовище. Я рождён, чтобы им быть. Я не умею ничего, кроме как разрушать. — Хватит! Орёте друг на друга как старые супруги! — вклинивается Патриция, размахивая руками, которая незаметно нарисовалась рядом. — Ты не чудовище, Аллен. Себастьян издаёт тихий звук, похожий на усмешку. Не понятно, позабавило его то, что Патриция не считает Аллена монстром, или назвала их супругами. — Чудовище тот, кто тебя таким сделал, — и, без толики осторожности, он подходит ещё ближе. С такой уверенностью, словно волшебная палочка не представляет для него совершенно никакой угрозы. Аллен замирает от этой наглости так, что рука обмякает, и Сэллоу удается приблизиться вплотную. Он склоняет голову набок и голос принимает заботливую ноту, словно он разговаривает с неразумным ребёнком, — Не запрещай мне говорить то, что я чувствую, — его дрожащие пальцы скользят по полыхающей щеке, утирая слёзы, — Ты не знаешь, о чём говоришь. Мне всё равно, монстр ты или святой. Я грёбаный мир готов был уничтожить, лишь бы ты жил. Стук. Нет. Грохот. Ненавистная сердечная мышца оживает, напоминает о себе. Радостно откликается на слова своей главной зависимости. Эта дурацкая мышца стучит, пульсирует, орёт: люби меня-люби-люби-люби. Выкручивается наизнанку от восторга. Ноет. Гудит. Требует. Аллен сглатывает подступающее чувство обманчивой эйфории. Воспалённые, красные от слёз глаза впериваются в лицо напротив. — Что… что ты имеешь в виду? — Я должен был тебя защитить. — От чего? — Аллен выдавливает из себя, и в его глазах вновь вспыхивают предательские искры надежды. — От правды? Теперь же не выдерживает Патриция: — Мантикора тебя дери! Хватит! Он не сказал тебе, потому что не смог найти слов, — девушка шумно вздыхает, — Но я могу показать то, что он видел. То, что он пережил. — Показать?! — Да, я сильный легилимент и могу показать тебе воспоминания Себастьяна. — То есть ты хочешь сказать, что… — Да, Аллен! Да, — Себастьян перебивает его, не выдерживая, — Патриция всё это время читала мысли, и в прошлом ты уже знал что она легилимент, — Аллен не успевает опешить, — те записки, которые ты получал — писала она, — ему приходится прокашляться, чтобы продолжить, — но это были мои мысли! — в речи происходит заминка и Аллен успевает вспомнить, как Себастьян вылетел из Крипты, когда прочитал одну из записок. — И как по-твоему мы нашли тебя в грёбаном лесу?! Аллен застывает. Останавливается всё, даже вращение Земли. Разрушенный карточный домик его надежды и мечты собирается по обратную сторону горизонта. Складывается в персональное чистилище. В эту же секунду ему хочется исчезнуть. Испариться. Никогда не существовать. Всё это время его лучшая подруга знала буквально в-с-ё. Каждую его мысль. Каждый постыдный проступок. Каждое преступление. Ему не дают времени переварить полученную информацию и вытянуть из себя реакцию. Словно прочитав мысли, нет, действительно их прочитав, колдунья кладёт руку ему на плечо. — Куколкин, брось. Это не меняет ровным счётом ничего. Это для тебя я начала читать мысли только что. Я живу с этим давно. И, поверь, я читала мысли и похуже, чем твои. Девушка переводит взгляд с одного на другого — Аллен, бледный как вываренный овощ, с дрожащей палочкой в руках, и Себастьян, лицо которого выглядит так, словно его сейчас вывернет наизнанку. Она делает такой вдох, словно собирается нырнуть под лёд. — Мне нужно ваше согласие. Обоих. Себастьян откликается первым. — Нет. Слишком быстро. Слишком категорично. У него дёргается вена на виске; пальцы сжимаются в кулак и тут же разжимаются обратно. — Он… он едва держится на ногах. Легилименция может его добить. Аллен коротко смеётся — сухо, нервно. Не может понять, говорит ли Себастьян искренне — переживает ли. Либо просто в очередной раз пытается утаить правду. — Да куда уж хуже, — он выдыхает и моргает так медленно, словно сейчас отключится. — Ты же сам говорил — я жив. Вот и отлично. Значит, выдержу. Себастьян смотрит на него с такой болью, словно тот добровольно ложится под поезд. Приходится отвести взгляд. — Аллен, пожалуйста… Он делает шаг ближе — механически, инстинктивно, — ладонь скользит к лицу, но вовремя останавливается, словно натыкаясь на невидимую стену из непривычной к нему неприязни. Его плечи передёргивает. — Позволь мне… Я объясню сам. Не надо лезть в это сейчас. — Ты уже «объяснял». Аллен выдыхает с булькающим звуком, словно в его горле пинта гноя. Глаза у него красные, и каждая линия на лице — хрупкая, острая, как треснувший лёд. Он и сам сейчас треснет весь. Нельзя столько всего испытывать одновременно. Это ненормально. — Сейчас я хочу правду. Не твою версию. Не твои слова. А то, как было на самом деле. Патриция делает полшага к нему — медленно и осторожно. — Аллен… ты точно согласен? Он вскидывает подбородок и оборачивается на неё. — Да. Пауза. Только потом девушка переводит взгляд на Себастьяна. — А ты? Его лицо в этот момент выражает только капитуляцию. Он кивает едва заметно. Выбора у него нет, как нет у человека, которому вынесли смертный приговор, и осталось только сказать последнее слово. — Просто… пожалуйста, не делай поспешных выводов. Дай мне всё объяснить. Я не могу потерять тебя снова. Аллен вздрагивает. Как от пощёчины. Себастьян не хочет его терять. И впервые за всё время опускает палочку. Нежные девичьи пальцы аккуратно берут его ладонь, затем ладонь Себастьяна. — Закройте глаза. Они делают это синхронно. Волшебница практически беззвучно шепчет неизвестную магическую формулу. Тьма под веками сменяется на вспышку тёплого света. Аллена затягивает водоворот чужих воспоминаний. Катакомбы. Волны синего света разрастаются, заполняют всё пространство. Его отбрасывает в стену. Он открывает глаза. Анна жива. Она исцелилась. Объятия до хруста костей. У них всё будет хорошо. Вспышка. Лестница. Себастьян несётся сломя голову в спальню, пока не сталкивается с Оминисом. Взгляд улавливает эфемерную немую скорбь на безэмоциональном, пустом лице. Слуха касаются слова: «Аллен… он мёртв». Вспышка. Ванная. Удушающий запах. Практически жидкий чёрный дым утекает в вентиляцию. Кровь. Ванная полная полная крови. Вода в ней не розовая. А алая. Себастьян блюёт прямо на пол. Он не даёт себе плакать. Он опускает руки под воду, нащупывает холодные плечи, вытягивают скользкое тело на поверхность. Кожа ещё была мягкой, продавливалась пальцами. Он шепчет в пустоту: «Что ты наделал, Аллен?» И целует его мокрые волосы, окрасившиеся в медно-розовый цвет. Вспышка. Подсобка. Пальцы дрожат, делают четыре оборота маховика в обратную сторону. Губы шепчут: «не подведи». Себастьян несётся сквозь Хогвартс, сердце отчеканивает победный марш. Видит его в Главном зале. Живым. Вспышка. Себастьян влетает в злополучную ванную. Она пуста. Он выходит в коридор и слышит из спальни седьмого курса голос: «Я хочу этого. Я хочу, чтобы ты трахнул меня грубо и жестко, хочу, чтобы ты заставил меня кричать до хрипоты». Мир останавливается. Земля уходит из-под ног. Он достаёт маховик и судорожно пытается отмотать время вспять. Реальность плывёт перед глазами. Вспышка. Себастьян врывается в ванную и едва не поскальзывается на крови. Аллен на полу, его тело пробивают конвульсии. Себастьян падает на колени, судорожно пытаясь заткнуть руками рану на шее, зажать артерию. Он чувствует, как жизнь утекает под его пальцами. Ещё мгновение — и пульса нет. Он шепчет: «Прости меня, прости, прости, прости». И целует в ещё тёплый лоб. Взгляд скользит по окровавленной бритве. В эту же секунду Себастьян принимает решение уйти из жизни следом. Глаза щиплет от слёз. Из кармана выпадают часы прямо в лужу крови. Они шипят, рунические символы на их корпусе начинают светиться. Себастьян быстро поднимает их, механизм открывается, из корпуса выпадает записка: «Мой дорогой мальчик, я с прискорбием пишу эти строчки, ведь если ты их читаешь — время пришло». Вспышка. Коридор. Себастьян хватает Хелену за рукав. Девушка тянется к нему за поцелуем. Он отстраняется от неё. Он говорит: «Извини, но иначе нельзя». И отправляет в её голову Обливиэйт. Вспышка. Астрономическая башня. Ночь такая ясная, что Себастьяну удаётся найти созвездие Скорпиона не прилагая усилий. Их созвездие. Они сидят на полу. Аллен смеётся и утягивает его в поцелуй. Сердце готово проломить рёбра. Ладони требовательно исследуют разгоряченное тело. Лишь бы убедиться, что он рядом, он жив. Язык проникает в податливый влажный рот. Себастьян готов скулить, чувствуя его вкус. Только совиное уханье заставляет их разлипнуть. Себастьян оборачивается и узнаёт сову. Соломона. Он перестаёт дышать. Дядя не стал бы писать ему просто так. Пальцы выхватывают из птичьего клюва письмо. Он видит послание: «Себастьян, я надеялся, что мне никогда не придётся писать тебе эти строчки. Моё сердце разрывается на куски. Но ты должен понимать, что я обязан тебе сообщить: Анна мертва. Возвращайся домой». Вспышка. Взрывы сотрясают стены катакомб. Себастьян и Соломон удерживают проход. Кто-то кричит: «Быстро, на выход». Себастьян оборачивается и видит, что Анна уже у арки, Аллен прикрывает её сзади. Мгновение. Своды сотрясаются. Груда камней обрушивается на них. Протяжный хрип. Хруст костей. Вспышка. «Видеть тебя больше не хочу!» Вспышка. Огонь. Всё горит. Отчаянный визг. Зубы мертвеца вгрызаются в плоть. Вспышка. «Я давно хотел тебе сказать, что мне слишком понравилось курить с тобой одну сигарету на двоих». Вспышка. «Нет-нет-нет, пожалуйста, только не снова» Вспышка. Кровь на руках. Вспышка. Пальцы сплетаются в замок. Вспышка. Кожа обугливается. Вспышка. «Я так давно этого ждал». Вспышка. Смерть. Вспышка-смерть. Вспышка-смерть. Вспышка-смерть-вспышка-смерть-вспышка-смерть. Вспышка. Серебряный корпус часов вылетает из сжимающей их ладони. Себастьян поднимает взгляд на Соломона. Мгновение. И он наводит палочку на него. Он произносит: «Авада Кедавра». И зелёная вспышка разрезает воздух. Глухой стук тела о камень. Часы выскальзывают из его ладони и падают на землю. Анна отшатывается от него в ужасе и бежит. Аллен прижимает дрожащее тело к себе. Его пальцы запутываются в волосах. В это мгновение Себастьян понимает, что всё закончилось. Что Аллен, наконец, жив. Лёгкие схлопываются мгновенно, стоит вынырнуть из потока чужих воспоминаний. Аллен понимает, что он не может открыть глаза. Проще позволять увиденным наяву кошмарам прокручиваться под веками опять и опять, чем дать себе увидеть собственные руки, по которым стекает фантомная тёплая кровь. Увидеть лицо Себастьяна. С каждой секундой нахождения в этой реальности медленно до него доходит смысл увиденного. Он уже умирал. Не единожды умирал. Убивал себя сам. А Себастьян его спасал. Каждый раз. Снова и снова, и снова, и снова. Предсказание уже исполнилось. Себастьян его уже спас. Но он не знал, кого он спасал. Наконец, Аллен открывает глаза и видит его. Видит человека, прошедшего ад. Ставшего убийцей, чтобы он жил. Это не то, чего он заслуживал. Это не то, что кто-либо должен был пережить. Себастьян смотрит на него растерянно, силясь поймать ответный взгляд, увидеть в нём что-то; не позволяя себе сказать и слова. Он не двигается и молчит, ожидая реакции. — Я… я… — это всё, на что хватает и сил, и голоса, прежде чем волна вины накрывает его с головой, а из глотки раздаётся болезненный жалкий всхлип. — Я должен был умереть там, Себастьян. Я не должен был жить. Судьба не раз показывала тебе, что мне здесь не место. Меня не должно было быть. Лицо напротив кривится так, словно ему в глотку залили пинту лимонного сока. По обветренным щекам текут слёзы. Патриция делает шаг в сторону. Себастьян подаётся вперёд. Его сухие холодные ладони сжимают дрожащие руки. Изнутри Аллена облизывает знакомая тёплая волна. Раньше он называл это любовью. Сейчас эта любовь горчит на языке. Потрескавшиеся от мороза губы, с точно такой же родинкой как у него самого, раскрываются, чтобы с них сорвался нечленораздельный звук. Через мгновение этот звук оформляется в слова. — Я верю в то, что мы сами выбираем свою судьбу. — эти сухие губы сминают его собственные. От неожиданности, или же по привычке, Аллен приоткрывает свои, отвечая. Они встречаются в мокром, солёном, коротком поцелуе, от которого щемит под рёбрами. Себастьян словно сам этого не ожидал. Ему приходится прокашляться, чтобы продолжить. — Потому что свою я выбрал. Их красные от слёз глаза встречаются. Аллен смотрит на него и не верит, что этого человека он встретил четыре месяца назад в гостиной Слизерина с фолиантом у камина. Разве он мог тогда знать, что они связаны судьбой? Связаны с рождения. Кровью. Магией. Предназначением. Эта высшая сила, которая пророчила их связь, их смерть — она объясняла всё. Эту нечеловеческую тягу. Это нездоровое влечение. Эти вспышки по коже каждый раз, когда Себастьян Сэллоу оказывался рядом. Разве это не судьба сама выбрала их? — А как же предсказание? Оно ведь сбылось. Себастьян делает глубокий вдох. — Аллен… никакого предсказания никогда не было. Это мистификация. — Не может этого быть! А как же часы? Записка? Мои смерти? — Аллен отрицательно качает головой, сопротивляясь услышанному бреду. — Куколкин, иногда судьба — это слишком хорошо продуманный план. — Патриция напоминает о своём присутствии, — Твой отец… Как ты уже догадался — занимался исследованием Древней магии. Ему нужен был носитель обскура, чтобы продолжить исследования и… — И обскуры обычно не живут долго, Аллен, — продолжает за неё Себастьян, — Эдмунд знал, что ты умрёшь, он не мог этого позволить. Поэтому он создал «предсказание», — пальцы описали кавычки в воздухе, — чтобы мой отец создал часы, способные переписать время, чтобы твою жизнь можно было спасти. Догадка рассекает сознание в ту же секунду и убегает куда-то вглубь, пока её не ухватили за хвост и не разглядели получше. — Только не говори, что… — Я нашёл записи, в которых он упоминал то, что он зачаровал часы и записку так, чтобы они попали в… нужные руки. — Хороший дар — не тот, что ценен вещью, а тот, что находит правильного хозяина, — Аллен повторяет сказанные отцом слова. Догадку удаётся схватить. — Я думаю, что… — Себастьян мнётся мгновение, не уверенный, стоит ли продолжать мысль, — что он спровоцировал смерть моих родителей. Каждый раз, стоит подумать о том, что хуже быть уже не может, жизнь умудряется удивить и доказать обратное. Аллена трясёт. От информации. От этой гребаной правды. От того, что вся его жизнь — полностью и абсолютно — была обманом. Шуткой, неряшливо выведенной чужой кровью на клочке бумаги. От того, что он пытался походить на человека, не считавшего за человека его. Лишь за эксперимент. За сосуд. Что он гордился отцом, равнялся на него. Жил тем, чем жил он. А он оказался лжецом, манипулятором и, возможно, убийцей. Убийцей своих близких друзей. Убийцей родителей человека, благодаря которому сейчас бьётся его сердце. Впервые за все эти годы Аллен испытывает искреннее неподдельное счастье от того, что отец пропал. В глубине души засвербела надежда на то, что он всё же сдох. Резко становится стыдно. И за него, и за себя. — Извини, я… не знал. Мне так жаль. — Тебе не за что извиняться. Ты — это не твой отец. — лицо Себастьяна выражает облегчение от того, что теперь между ними нет недомолвок. Аллен не выдерживает. Из-за всего. Он ловит одной рукой Себастьяна, другой притягивает Патрицию. Он стягивает их обоих в объятиях. И этот простой человеческий жест становится слишком странным и правильным одновременно. Он шепчет им слова благодарности, что они нашли его, что не бросили и помогли. Простой ритуал помогает почувствовать себя больше человеком, чем монстром. — Но у меня будет ещё одна просьба, — шумно выдыхает он. — Мы отправимся в хранилище немедленно. Мне нужно выскаблить из себя эту дрянь как можно скорее.

***

Каменные двери смыкаются с грохотом за их спинами, поглощая последние звуки с верхних этажей. Тишина в коридоре, ведущем в Хранилище, была не естественной, а стерильной. Воздух разряжен, словно не насыщен кислородом. Либо Аллен просто разучился дышать. Он идёт первым, силясь выпрямить спину, изображая несуществующую уверенность. Изображая то, что в нём ещё осталась надежда и жизнь. Его шаги механические, а рассеянный взгляд стремится в пустоту впереди, словно перед ним есть какая-то реальная видимая цель. Он не видит мерцающих прожилок Древней магии, пульсирующей в стенах. Он не слышит настойчивого шёпота силы, звавшей его, обещая долгожданный покой и забвение. Внутри него только выжженная равнина после бури. И тишина. Та самая, что наступает после того, как отгремит самое страшное. По крайней мере, он надеется, что самое страшное уже позади. Себастьян шагает следом, так близко, что его пальцы мимолётно касаются спины — не из сантиментов, скорее тревожно, чтобы убедиться, что тот ещё здесь. Что он не распадётся на части в следующее мгновение. Его собственное лицо — бледное и напряжённое, взгляд мечется, выискивая опасность в сгущающемся мраке незнакомого подземелья. Патриция замыкает их строй. Она идёт, обняв себя за плечи, и её дар, обычно такой назойливый до раскалывающихся висков, сейчас подобен ране, в которую нещадно сыплют соль. От Аллена волнами исходит гулкая, бездонная пустота — не мысли, не чувства, а состояние. Кромешное ничто, утягивающее в свой омут каждого на расстоянии мили. А от Себастьяна — вихрь отчаянного страха и яростной, практически безумной решимости. Она чувствует, как её собственное дыхание сбивается, пытаясь подстроиться под этот разорванный ритм разрозненных реальностей. Волшебница испытывает физический дискомфорт, она на грани того, чтобы просто сбежать из этих ментальных тисков. Но сейчас она не имеет права оставить своих друзей. Стоит им пройти через арку, она чувствует что-то ещё. — Тут кто-то есть, — её голос звучит хриплым шёпотом, разрывая давящую тишину. Она не видит никого. Но её внутренний слух, её проклятая чувствительность, улавливает постороннее присутствие. Себастьян мгновенно выступает вперёд, заслоняя спутников собой, вставая на изготовку. Из-за массивных, покрытых изумрудной патиной колонн появляются сторонники Ранрока. Тяжелые зачарованные доспехи гремят в тишине. Короткие, но смертоносные клинки, сверкают в магическом свете Хранилища. Их глаза, узкие и жёлтые, блестят хищным самодовольством. Добыча сама грянула в ловушку. — Длинного взять живым, — рявкает командир, — остальных — уничтожить. Первый залп красных вспышек пронзает полумрак. — Протего! — выкрикивает Себастьян, и его щит с треском принимает удар, осыпая их осколками магии. Аллен стоит неподвижно, как монолит. Он наблюдает, как сгусток энергии, предназначенный ему в спину, расплывается о сияющий барьер Себастьяна. Он видел атаку, но среагировать не смог. Его пальцы не потянулись к палочке. Внутри ничего не шевельнулось. Ни ярости, ни страха, ни даже инстинкта самосохранения. Словно что-то перемкнуло, отключилось. — Аллен! — рваный крик Себастьяна заставляет его моргнуть. — Двигайся! Себастьян работает за двоих. Его магия — груба, эффективна и смертоносна. Он не уклоняется, он ломает. Депульсо отшвыривает арбалетчика в колонну. Конфринго взрывается в центре группы, разбрасывая противников в стороны. Он двигается виртуозно, с разных сторон прикрывая их группу. Полы его чёрной мантии разрезают воздух, вырисовывая ломанные линии. Патриция, прижимаясь спиной к колонне, короткими, точными заклятьями сбивает тех, кто пытается зайти с тыла. Её сосредоточенное лицо искажается не от усилия, а от внезапного прорыва в сознание. Через поток чужих мыслей она улавливает обрывок. — Их слишком много, мы не выстоим. — Прорываемся вперёд. — бросает Себастьян, — мы здесь не для того, чтобы драться. Прикрываем Аллена, идём в центр хранилища. Аллен слышит всё, как сквозь толстое, мутное стекло. Он видит, как капля пота с виска Себастьяна падает на камень. Видит, как губы Патриции беззвучно шепчут заклинания. Видит, как один из гоблинов, уворачиваясь от оглушающего заклятья, оборачивается дымом и трансгрессирует в его сторону. И в этот миг что-то щёлкает. Не мысль. Инстинкт. Глубокий, животный, как зов собственной крови. Его рука поднимается. Не к палочке. Он просто толкает ладонь в пустоту. Воздух перед гоблином собирается в единый поток, схлопывается. Существо отбрасывает на несколько футов назад. Оно падает в неестественной позе. Оставшийся след на каменном полу похож на вмятину от удара. Тишина. На мгновение. Аллен стоит, не видя глядит на свою руку. Из его носа медленно, практически лениво, течёт привычная струйка крови. Не той чёрной жижи. Он чувствует её тёплый, солёный вкус на губах. Вкус собственной крови граничит с счастьем. Он ещё человек. В его венах ещё осталась алая кровь. Вслед за осознанием этого, впервые за много часов, в глубине выжженной пустыни его души, что-то шевелится. Не радость. Не торжество. Жажда. Словно он сделал глоток воды после долгой засухи. А вокруг него священный нерукотворный оазис. Чистейшую воду которого нужно испить досуха. Себастьян застывает, глядя на него с ужасом. Патриция не сдерживает стон. Аллен делает шаг. Потом ещё один. С каждым движением горячее, пульсирующее, алое в нём растворяется, уступая место леденящему, застывшему, чёрному. С каждым шагом, приближающим его к ядру, он чувствует, что человеческое утекает из него — от сердца по венам, через всё тело к кончикам пальцев. Сбегает на пол, просачивается под мраморные плиты. Не оглядываясь на своих спутников, не замечая гоблинов, глядя лишь на источник Древней магии, который пульсирует совсем близко, где-то в глубине пещеры, маня его обещанием конца. Нашёптывая, притягивая, окутывая звенящей-пьянящей-необходимой силой. Он не замечает, что пещера Хранилища, прежде бывшая таинственным святилищем, превращается в поле боя. Не видит, как появляются преподаватели и ученики, пришедшие отбить Хогвартс у врагов. Воздух, некогда искрящийся и звенящий от древней мощи, теперь прогрет криками до хрипоты, взрывами и свистом заклинаний. По стенам, где пульсировали светящиеся артерии магии, теперь мечутся тени, а с потолка сыпется каменная пыль от ударов магических механизмов — мощных металлических конструкций, изрыгающих потоки волшебного пламени. Он не чувствует попадающих в него проклятий, не чувствует боли. Не слышит Патриции и Себастьяна, кричащих ему вслед, прикрывающих его спину. Сейчас всё мирское — неважно. Важен лишь звон Древней магии. Важен лишь сгусток тьмы под его рёбрами. И эта невидимая нить, которая натягивается между ним и огромной магической сферой. Он видит её, чувствует, вдыхает, осязает и слышит. И это всё, что ему нужно. Словно он был рождён для того, чтобы получить это себе. Всё остальное — помеха и шум. Его тело машинально отражает атаки. Разбрасывает препятствия на своём пути. Кто-то хватает его за плечи. Он спотыкается, но движется дальше, завороженный. Он не знает, что то был профессор Фиг. Он не видит Гекат, откидывающую гоблинов от студентов, не замечает Шарпа, атакующего Ранрока, декана Уизли, восстанавливающую каменный мост прямо под его ногами. Всех преподавателей и учеников, вставших на пути шторма. Они сдерживают периметр, отсекая волны гоблинов от сердца пещеры. Себастьяна и Патрицию сражающихся на краю этого безумия не видит тоже. Не слышит грохота за их спинами, и как в этот момент в подземельях появляется отряд авроров во главе с Коннором Монтроузом. — Остановить гоблинов! Обезвредить Ранрока! Вывести студентов! — этот голос разрезает гул битвы. Они вступают в бой. Заклинания падают чёткими, смертоносными лучами. Они подавляют гоблинов с методичной, неумолимой жестокостью. В этот момент чаша весов склоняется в сторону волшебников. Элеазар Фиг нагоняет юношу. — Аллен! — его крик полон отеческого ужаса. — Вам нельзя находиться здесь! Уходите, немедленно! Но юноша не ведёт и плечом. Фиг бросается вперёд, прегрождая дорогу. Он не успевает произнести и слова. Как из алого дыма появляется гоблин и пронзает мужскую спину зачарованным клинком. Быстро, как змеиный укус. Он пробивает профессора насквозь. Лезвие с мокрым хрустом выходит из груди, всего в паре дюймов от застывшего лица Аллена, окропляя его горячими алыми брызгами. Он чувствует на губах солоноватый вкус чужой крови, смешивающийся с его собственной. Короткий, булькающий выдох. И наступает тишина. Элеазар Фиг замирает, его остекленевшие глаза, на мгновение встречаются с глазами Аллена. Потом тело рушится на каменный пол. Просто. Безмолвно. Был человек. И его уже нет. Время для Аллена останавливается. Он видит только неподвижное тело учителя. В его груди, в выжженной пустоте, что-то рвётся с новой, неистовой силой. Дикая ярость. Он даже не поднимает руки. Просто сжимает кулак. Воздух вокруг гоблина сдавленным хрустом схлопывается, и тело противника, с переломанными костями, рушится на пол, как тряпичная кукла. Волшебник рвётся в битву, чтобы отомстить, но сильные руки обхватывают его содрогающееся тело сзади, стискивая, утягивая в сторону. — Нет! — шипит Себастьян ему в ухо, его голос хриплый от ужаса. — Нет, Аллен, это убьёт тебя! Аллен вырывается, ослепший от собственной одержимости, но хватка Себастьяна оказывается сильнее. — Ранрок захвачен. — рапортует один из авроров. Два слова сигнализируют магическому миру о завершении зарождающейся войны между гоблинами и волшебниками. Участники переводят дух. Сотрудники министерства выводят студентов и преподавателей, оказывают помощь раненым. Постепенно, Хранилище пустеет. Кажется, самое страшное позади. И в этой зыбкой умиротворённости шаги Монтроуза звучат особенно громко. Он идёт сквозь пещеру, приближается к группе студентов, переступая через тело профессора. Его лицо выражает профессиональную озабоченность. — Вы отлично справились, иного не ожидалось. — голос Монтроуза ровный и бархатный, взгляд обращается к Себастьяну. — Но теперь ваша часть работы завершена, оставьте это профессионалам. — мужчина с беспокойством смотрит на второго. — Аллен, ты ранен. Тебе нужна помощь. Министерство может помочь. Иди со мной. Он протягивает руку как жест, приглашающий следовать за ним. На мгновение Аллен теряется. — Нет! — крик Патриции прорывается сквозь стеклянный купол глухоты. Она указывает на Монтроуза дрожащей рукой. — Аллен, не слушай его! Они пришли не за гоблинами, они пришли за тобой! Маска спадает с лица мужчины мгновенно. Его глаза становятся холодными, как сталь. — Девчонка легилимент. Обезвредить. Ближайший к ней волшебник мгновенно разворачивается. Алая вспышка врезается в Патрицию. Она не успевает вскрикнуть. Заклятие ударяет её в грудь, откидывая назад. Девушка падает на спину. И в этот миг откуда-то сверху пикирует Имельда Рейес верхом на метле. Её появление — подобно атаке гарпии. Два коротких, хлёстких заклинания — и авроры отшатываются от её подруги. Она спускается к телу Патриции, сажает её на метлу и в следующую секунду они скрываются за колоннадой. — Держись, — шепчет она, её голос дрожит от ярости. — Блокировать выходы! — рычит Монтроуз, его спокойный голос берёт ноту раздражённости, — Не дать им уйти! Авроры отправляются в погоню, в сторону арки, за которой скрылась метла, заклятья рассекают темноту. Аллен всё ещё видит их сквозь пелену — Имельду, прижимающую к себе безвольную Патрицию, её лицо, искажённое не страхом, а холодной ненавистью. Аллен бросается вперёд — тело реагирует раньше, чем нутро успевает напомнить о собственной опустошённости. Рука рефлекторно выхватывает палочку — мышечная память — прикрывать своих. Разуму не остаётся и секунды на то, чтобы взвесить все за и против того, чтобы атаковать сотрудников министерства. Он кидает заклятие в аврора, отвлекая его на себя. Другого, не сговариваясь, атакует Себастьян — его заклятье хлёсткое, полное той самой сдержанной ярости, что копилась в нём всё это время. Имельда петляет между колоннами, уворачиваясь от алых вспышек, но путь к выходу отрезан. Один из волшебников, вместо того чтобы целиться в летящих, разворачивает палочку на массивную каменную глыбу, нависающую над ближайшим проходом. — Бомбарда! Камень не взрывается — он с грохотом падает, обрушая тонны мрамора и пыли. Метла Имельды резко взмывает вверх, уходя от камнепада, но оказывается на открытом пространстве, как мишень. Две вспышки оглушающих пролетают мимо них, третья цепляет древко, метла даёт крен. Кто-то кричит — женский голос, может Патриция, может Имельда — они съезжают с метлы в груду камней. И сразу резкий, ввинчивающийся в уши хлопок заклятья. Аллен оборачивается — но видит только свет: белую вспышку, как снег брошенный в глаза. Всё происходит слишком быстро — или слишком медленно. Он не может понять. В него прилетает заклятье, сбивает с ног. — Задержать. Стереть им память. — командный тон раздаётся правее. Двое министерских движутся к сбитым колдуньям. Кто-то преграждает им путь. Темноту разрывает белый всполох. — Не приближайтесь! — знакомый приказной тон, но говорящего не разглядеть. — Импедемента! — подмога приходит вовремя. Удаётся сфокусировать зрение. Аллен видит Себастьяна над собой. В следующее мгновение он хватает его за руку и помогает оторваться от пола. Аллен разворачивает голову и замечает, как девушки перекатами уклоняются от заклятий, съезжают по груде камней. Имельда хватает метлу. Мгновение. Аврор нацеливается в сторону студенток, он едва успевает произнести заклятие, как Аллен выкрикивает: — Экспеллиармус! Палочку выбивает из рук, и выпущенное Редукто отлетает в сторону — подругам удаётся взлететь. В следующую секунду раздаётся грохот. Стук. Не сердце. Предчувствие стучит в кадыке. Низкий, сокрушающийся гул обрушающегося камня. Аллен едва успевает заметить, как силуэт появившегося волшебника вскидывает руку с волшебной палочкой и исчезает под лавиной обломком. Нет. Только не ещё одна смерть. Хруст костей. Время замедляется. Себастьян что-то кричит, но его голос теряется в бешеном стуке крови в висках. Ладони сжимают плечи. Аллен вырывается. Сам не замечает как перемещается к обвалу. Каждый широкий шаг вторит биению сердца. Он протягивает руку — не палочку, а ладонь, сжатую в кулак. Он не произносит заклинаний. Невидимая сила вырывается из него к груде обломков. Камни дрожат, с грохотом отскакивая в сторону, по фрагментам обнажая окровавленный изувеченный труп. Нет. Осколок плиты — чёрная мантия с зелёными вставками. Худощавая долговязая фигура. Нет. Булыжник — переломанные тонкие бледные пальцы. Он видел их не один раз. Нет. Обломок портала — проломленный череп со слипшимися от крови и мозга длинными чёрными волосами, смешавшимися в багрово-серую массу. Помутненное сознание само подсовывает ответ. Регулус. Недавно Аллен угрожал ему смертью. Нет. Сейчас он лежит, раздавленный грудой камней. Нет-нет-нет. Он был манипулятором, крысой и предателем. Нетнетнетнет. Он не заслуживал смерти. Не такой. Не сегодня и не сейчас. Это не Регулус. Воздух пронизывают вспышки заклятий. Чей-то крик. Аллен чувствует руки, которые пытаются его оттащить. Он не поддаётся. Он падает на колени. Сам не знает зачем. Чернеющие пальцы скользят по воздуху, очерчивая изуродованный силуэт. Словно какая-то магия может его вернуть. Зачем его возвращать? Аллен не знает, что чувствует. Этого слишком много. Это должно быть не так. Это не может быть он. Его отбрасывает в сторону. Резкий, истеричный толчок. — Не трогай его! — это визг Имельды, дикий, полный ненависти. Она встаёт между ним и обломками, её красное лицо залито слезами. — Отойди! Ты привёл сюда смерть! — она не то орет, не то воет. — Это ты его убил. Она падает на колени. — Люкорис… — её молитвенный шёпот слышен несмотря на грохот вокруг. — Люкорис, нет… Люкорис. Имя — как пощёчина. Не Регулус. Люкорис. Другой Блэк. Тот, который был лучше. Он убил Люкориса Блэка. Что-то клокочет внутри. С губ срывается нервный смешок. По венам растекается яд. Он ошибся. И на мгновение, на одно крошечное мгновение в этой выжженной пустоши тьмы, боли и ненависти, вспыхивает горькое отвратительное облегчение — это не тот Блэк. Эта самая тлетворная вспышка поджигает фитиль. Его взрыв уже не остановить. Всё, что он сдерживал — ужас от собственной мерзости, собственных неоднократных смертей, отчаяние от предательства, горечь от бесполезных утрат, — всё сливается в чёрный, кипящий поток под кожей. Он не кричит. Воздух вырывается из его лёгких с шипящим звуком. Пальцы впиваются в виски. Из носа, из глаз хлещет густая, чёрная, как смола, жидкость. Тьма внутри него пробуждается. Накрывает сознание чёрной волной. Последний хрупкий барьер его человеческого рушится. Не как ответ на зов, а как взрыв. Она выплёскивается наружу, разрывая его изнутри. Кожа на руках темнеет и трескается, из трещин пробивается обратный, поглощающий свет. Пещера вибрирует, искажаясь. Камни под ногами крошатся в пыль. Он стоит, превращаясь в эпицентр тихого апокалипсиса. Воздух трещит от перенапряжения. Сферическое ядро Древней магии пульсирует в такт бешеному сердцебиению. Сейчас они говорят на одном языке, договариваясь о сумме за сделку. Каждый нерв в его теле горит, требуя этой силы. Это физиологическая ломка. Вены пылают, в ушах — навязчивый звон. Он готов заплатить любую цену, чтобы её получить. Возьми её. Голос внутри — сладкий как патока. Липкий как мёд. А он муха, застрявшая в этих сотах тонкими хрупкими лапками. Ты создан для этого. Сила — единственный верный ответ. Она твоя по праву. Возьми её и всё закончится сейчас. Аллен стремительно шагает вперёд. Нет. Он не идёт. Его просто несёт. Он скорее парит. Его рука, его пальцы, сведённые судорогой, тянутся к сияющей сфере. Чёрные прожилки ползут от его висков. В каждой вене во всём его теле бурлит чёрная густая смола. Она тянет его. Требует и ликует. Поёт. Потому что внутренний демон знает, что он почти победил. Он получит своё. Остаётся лишь шаг. Ядро тянет. Пульсирует. Оно ближе, чем кажется — не в пространстве, а в теле. Внутри. — Коуэл! Стоять! Голос. Блёклый. Из вне. Аллен даже не оборачивается. Воздух вокруг сгущается, принимая заклятье в себя, растворяя его, как каплю чернил в океане тьмы. Ещё одна вспышка. И ещё. Авроры. Они похожи на размытые тени за мутным стеклом сознания. По телу бьют волны заклинаний — одна за другой. Они не режут, не жгут — они вязнут. Сминаются. Исчезают в чёрном мареве вокруг. Один из них, кто-то явно отчаянный, делает шаг вперёд. Он выкрикивает: — Петрификус Тоталус! Аллен просто отмахивается рукой, как от надоедливой громкой мухи. Раздаётся не крик, а грохот и хруст. — Он неуправляем! Окружить! — в голосе Монтроуза уже треснул лёд профессионального спокойствия. — Не приближаться! Обезвредить на расстоянии! Но расстояния не было. Поле искажённой реальности вокруг разростается как стая саранчи. Она пожирает заклинания, не давая им зародиться. За спиной раздаётся приказ: — Отставить огонь. Наблюдать. Аллен делает ещё шаг. И кожей чувствует, как в его бесконечно жужжащем вакууме образуется сквозняк. Не от магии. От биения сердца. От живого тела в его мёртвом ореоле обитания. Себастьян не бежит. Он идёт. Медленно, преодолевая сопротивление, телом раздвигая невидимую, липкую плёнку. Его мантия дымится по краям, закручивается чёрными хлопьями пепла. Открытая кожа покрывается мелкими, кровавыми трещинками — как фарфор, поставленный в раскалённую печь. Себастьян толкает Аллена — руками, не магией бьёт, сбивает с траектории движения, валит в сторону. Он ударяется о мрамор, прокатывается, оставляя за собой тёмный, дымящийся след. Себастьян шипит, одёргивая обожженную руку. — Хватит. Знакомый голос не громок. Он пробивается сквозь стук в висках. Требуется не больше секунды, чтобы подняться и встать. — Аллен. Он поворачивает голову медленно, как из-под воды. Одно слово. Имя. Оно прорезает пустоту, как горячий нож масло. Аллен замедляется. На долю секунды. Чёрные прожилки на его шее пульсируют быстрее. Демон узнаёт своего соперника. Себастьян оказывается перед ним. В упор. Его глаза красные от лопающихся капилляров, но в них нет страха. Лишь та же ярость. Та же решимость, что подстёгивала его всё это время. — Не делай этого, — его голос — хриплый, но чёткий, как удар стеклореза по льду. — Не отдавайся этому А кому отдаться? Ему? Этому жалкому куску плоти? Аллен издаёт звук — нечеловеческий, скрипучий хрип. — Ме-ша-ешь. — что-то сипит из его глотки, но губы не двигаются. Он чувствует, как леденеет внутри, но вокруг — всё плавится. Себастьян откидывает палочку в сторону и распахивает руки. Он стоит — безоружный, надломленный, покрытый ожогами. Стоит между чудовищем и силой, способной всё закончить. — Ты прав, Аллен. — в его голосе нет вызова. — Я всё время мешал тебе. Он делает шаг вперёд, сокращая последнюю дистанцию. — Я мешал тебе умереть. Тридцать три раза. Я стирал реальность. Я убил своего дядю. Я стал тем, кого раньше бы презирал. — голос его дрожит, но не прерывается. — Я сделал всё это, чтобы ты жил. Не из-за пророчества. Не из-за силы. Чтобы ты жил. Не оно. — он кивает на пульсирующее ядро. — Ты. Аллен застывает. Внутри него что-то шевелится, клокочет, бурлит, щёлкает. Его рука подрывается, замирает в воздухе. Чёрная жижа стекает из его глаз по лицу. Он понимает — то, что щёлкало — это сердце. Оно ещё бьётся. Ему лучше заткнуться. В следующее мгновение его раскалённая рука хватает второго за горло. Поднимет в воздух. Слишком легко. Себастьян хрипит, задыхается. Его дрожащие пальцы хватаются за запястье. — Я знаю, что ты — человек. — губы жадно хватают ускользающий выжженный кислород. — Ты — это двенадцать родинок на лице, тридцать семь шрамов, сто семьдесят восемь прикосновений и, — пальцы сжимают горло сильнее, он закашливается, но продолжает, — триста шестьдесят четыре упоминания меня в твоём дневнике. — Себастьян хрипнет, бледнеет, его судорожное дыхание становится реже и мельче, но он, сука, улыбается. Он не отводит взгляда. Он заканчивает: — Если ты хочешь взять силу — бери. Но убей меня первым. Внутри что-то выворачивается наизнанку. Аллен не знает, остатки ли его внутри собственной оболочки, либо его тьма, но что-то отшвыривает Себастьяна в сторону. Не яростно. Резко. Словно обжегшись. Его тело падает где-то на периферии сознания. — Себастьян! — девичий крик тонет в трясине магии. Наконец, Аллен разворачивается к ядру. Теперь никто не сможет мешать. Он тянется. Пальцы дрожат. Их сводит эйфорической судорогой. Смола в венах ликует, бурлит, щекочет внутри. Лукавый мурлычет: Возьми. Он чувствует это — как прикосновение к голому нерву. Не существует ничего. Только он и магическое ядро. Их связь. Одно движение — и ладонь прикасается к желаемому. Он уже чувствует, либо тьма продолжает шептать: Тебя ждёт тишина без боли, сила без страха, жизнь без утрат. Ты сможешь всё. Перевернуть мир. Отомстить. Воскресить. Восстановить. Ты хочешь. Просто возьми. Так было бы проще — получить всё. Но у него не может быть просто, правда? Так хотел бы отец. Пошёл он нахуй, мудак. Аллен чувствует собственную, живую, человеческую злость. Кристаллически чистую животную ярость. Не обскура. Свою собственную. На себя. На жизнь. На отца. Он только что чуть не прикончил единственного, кто видел в нём человека. Не силу, не ребёнка, не героя, не цель. Просто его. Чуть не убил того, кого любил больше жизни. Чуть не убил не по воли судьбы, проклятья или предназначения, а просто потому что мог. Но не убил. Да пошло оно всё. Судьба. Магия. Героизм. Мир застывает на один удар сердца. И этого словно достаточно. Его ладонь не сжимается, чтобы взять. Она открывается, отпуская. Толкая поток от себя. Он направляет всё — всю ярость, всю боль, весь чёрный, бурлящий внутри океан — прямиком в эпицентр Древней магии. Он выжигает это всё из себя калёным железом чужой, навязанной силы. Не красиво и не приятно. А так, словно вырывает из себя хребет. Тьма внутри вопит, но беззвучно. Ядро вспыхивает, вздрагивает. Раздаётся не взрыв, а оглушительное схлопывание реальности. Аллен чувствует, как что-то рвётся внутри — сама нить, связывающая его с магией. Или с жизнью. Он не произносит ни слова. Лишь короткий, сдавленный выдох, полный кромешным ничем. Гаснет свет, поглощая в себя чёрную дыру. На миг воцаряется абсолютная, непомерная тишина. Желудок словно делает сальто, припадает к сердцу, лёгкие судорожно втягивают раскаленный воздух, а голова кружится так сильно, словно весь мир мелькает в безумном хороводе — то ли от резкого прилива кислорода, то ли от вихря, в который его утягивает хлопок. Битва проиграна. И выиграна. Ценой всего.