the stupid, the proud

      Наискучнейшее — а по правде говоря, таковым Хуа Чэн считает каждое — собрание небожителей заканчивается на неприятной, несколько напряжённой ноте. Толпящиеся боги поспешно расползаются, под страхом быть задержанными на лишние тридцать минут, и в конечном итоге позолоченный зал опустошается, оставляя внутри лишь двоих: проклятого Бога и Небесного Императора.       Они выдерживают лёгкую паузу, а потом Цзюнь У встаёт с насиженного места, одаривая подопечного короткой улыбкой.       — Умин.       Старое прозвище неприятно царапает затылок, но Хуа Чэн лишь вздыхает; смирился.       — Старик, — бросает он с присущей себе небрежностью.       Выверенными движениями, хорошо знакомыми жестами, они оказываются подле друг друга — Цзюнь У, шагающий с заломленными за спиной руками, с распрямлёнными плечами, и Хуа Чэн, извечно устраивающийся под его боком, со сложенными руками на груди — совсем как бунтующий подросток.       — Сколько времени минуло, — наигранно ругается тот, — а я всё ещё в твоих глазах старик!       Генерал закатывает глаза, парируя с весёлой улыбкой на лице:       — Но правильно ведь! Время идёт, ты стареешь с каждым годом всё больше. Это у меня имена новые, а ты их никак не запомнишь, разве не так?       Бархатный смешок Владыки раскатывается по роскошным стенам, и он поворачивается в его сторону, подталкивая вперёд. Хуа Чэн следует, практически не задумываясь — должно быть, они снова в оружейную. Да и даже если бы не знал куда, всё равно бы последовал.       С Цзюнь У спокойно. Так сделалось не сразу — первое время после возвышения он отчаянно кривил нос, избегая компании всех божеств в целом, — но стоило ему завоевать уважение бога Удачи, как этот фактор, сделался, пожалуй, неизменным.       У Хуа Чэна никогда толком не было отца, а тот что имелся, научил его опасаться мужчин, не доверяя им ни на минуту. Взрослых он авторитетными фигурами тоже особо не видел — да какой там авторитет, если они сами дети? — и в жизни его было лишь трое людей, чьё мнение он считал обоснованно важнейшим.       Госпожи и господина Хэ, и Цзюнь У.       Эти люди были единственными, чьим словам Хуа Чэн, вопреки напыщенному безразличию, внимал. В какой-то степени, мог даже повиноваться без сомнений или лишних размышлений, почти слепо.       По забавному обстоятельству, перед этими же людьми он испытывает жгучий стыд и по сей день.       — До моих ушей дошла новость, что ты имел счастье познакомиться с никем иным, как Золотым Бедствием, — начинает издалека Император, бросая на него малость позабавленный взгляд. — Или Его Высочество, Пронзающее Корону. Как угодно.       Хуа Чэн выжидающе молчит.       — …Он крайне незаурядная личность, должен заметить. Знакомых ты выбираешь, из раза в раз, всё интереснее и интереснее.       — Пресвятые небожители, — фыркает он, — не говори, что планируешь провести мне ликбез о дурном влиянии призраков и демонов.       Цзюнь У — о, ужас! — пожимает плечами.       — Ну пап! — поддразнивает Хуа Чэн, намеренно звуча как можно капризнее.       Цзюнь У потирает переносицу с совершенно усталым видом — пять минут общения после восьми веков разлуки, а Проклятый Бог надоедает всё так же быстро и искусно; талант на улицах не проиграешь — и откашливается:       — Если быть полноценно серьёзным, наставлений давать не намерен. Кто-кто, Умин, а ты и твоё клиническое недоверие к людям излишне сильно, чтобы сомневаться в тебе.       И почему это звучит почти как оскорбление?       Хотя, Владыка и не ошибается толком. Паранойе Хуа Чэна по отношению к людям скоро стукнет целое тысячилетие, и доверие — это не тот ресурс, которым он готов делиться с остальными. Вот только… Вот только, хвалённая осторожность — страх? — куда-то запросотился, стоило на горизонте появиться Се Ляню. И даже Эмин, его избалованный ятаган, подозрительно в компании короля демонов послушный. Это уже что-то.       Что-то странное.       — Тем не менее, я звал тебя поговорить об ином. У меня припасено для тебя задание, связанное напрямую с Золотым Бедствием. Разумеется, ты в праве отказаться, однако… Мне не хотелось бы отправлять Повелителя Ветров одного.       Услышав титул старого друга, Хуа Чэн неосознанно замедляется. Склоняя голову на бок, спрашивает:       — Причём здесь Хэ Сюань?       Цзюнь У лукаво сужает глаза.       — Подумай ещё раз. Ответ на поверхности, Умин.       Генерал устало вздыхает, старательно припоминая маленькие детали недавних событий. Начиная с их похода до Баньюэ, Хэ Сюань — ох, точнее Мин И! — путешествовал один, без девы Сюин под боком. Также, перед началом собрания, совершенная владыка любезно уведомила всех о том, что среди них сегодня не будет присутствовать Юйлуна. Крайне странное совпадение, не имеющее причины, не так ли?       — …Что случилось с этим бедолагой?       — Хороший вопрос, — Цзюнь У удовлетворённо кивает, радостный правильной догадке. — Все эти года Юйлун являлся нашим двойным шпионом. Помогая нам, он следил за Призрачным Городом. Ему понадобилось крайне много времени, чтобы вбиться в круг доверия Золотого Бедствия, однако… Недавно он не вернулся с задания, и лишь отправил зов о помощи. Разумеется, Повелитель Ветров Хэ вызвался первым. И в то время как я не сомневаюсь в его способностях… Твоё присутствие и связь с Золотым Бедствием могли бы сгладить углы. Понимаешь о чём я, Умин?       Увы, понимает. Как бы ему не нравился Се Лянь, он не мог отказаться от данного задания. Это осознание отзывалось лёгким уколом стыда за своеобразное предательство. Потому что… Се Лянь был едва ли не первым человеком за долгое время, принявшим его с крепкими объятиями и уважением. Подумать только! Он ведь отстроил ему храм, и даже обиделся, когда Хуа Чэн под прикрытием сбежавшего подростка оскорбил его бога!       — В каких отношениях Юйлун и Хэ Сюань находятся? — выпаливает неожиданно для себя генерал.       Цзюнь У застывает на месте, и прокрутившись вокруг оси, одаривает его шкодливой улыбкой — аналогичной той, что обычно окрашивает бледное лицо Проклятого Бога.       — Уверен, что ты можешь выяснить это сам во время вашего небольшого путешествия.       Под таким позабавленным взглядом Хуа Чэн начинает ощущать себя ещё глупее; подпинывает носком сапог воздух, и пожимая плечами почти беразлично откашливается:       — Мы с Хэ Сюанем уже давно не в хороших отношениях. Делиться со мной он таким не будет.       Всякая шуточная атмосфера распадается, и Цзюнь У пялит на него каким-то долгим, мучительно изучающим взглядом. Проклятому Богу от этого чудится, что он сказал что-то не то.       — Крайне распространённая ситуация. Те, что обещали быть главными последователями уходят, оставляя своих богов одних с воспоминаниями. Крайне одиноко, не так ли, Умин?       Хуа Чэн не уверен рассуждают ли они по-прежнему о нём.       — Я не хочу… Никогда не хотел, чтобы он был моим последователем, — шепчет он в ответ. — Я просто хотел, чтобы он был моим.       Зачем ему последователи, если он обречён на одиночество? Нет, Хэ Сюань не должен был быть его последователем; он мог бы сжечь каждый из его храмов, только бы оставался рядом, и Хуа Чэну этого бы хватило.       — О, — по-странному соглашается Владыка, смаргивая странную пелену перед глазами, — так вот оно что.       И словно осознав что-то для себя, почти разбито улыбается. Тяжёлая рука ложится на его плечо, сжимая, словно в немом жесте поддержки. И разговор плавно закрывается. Хуа Чэн старается удавить в себе непреодолимое желание ринуться вслед за наставником и наперебой начать извиняться, слишком напуганный чужим разочарованием.       У него получается.

***

      Призрачный город — это о нескончаемом празднике жизни для давно погибших.       Это радостные вскрики, смешки и развлечения. Это странный, необъяснимый покой и комфорт.       Но в первую очередь это маленькое королевство Се Ляня, где каждая деталь кричит о своём правителе. Не из-за золота, отсверкивающего на каждом углу — эти виды Хуа Чэну невольно напоминают некогда прозветающее государство Сяньлэ — а о любви. Любви призраков к своему городу, к своему градоначальнику. И о любви их градоначальника к ним. О заботе, проявляющейся в маленьких деталях. О спокойствии.       От этого обманывать Се Ляня ощущается ещё более грехоподобным.       Се Лянь дарит ему в шутку маленькую маньтоу, утягивает его в свои хоромы, и награждает совершенно неожиданным: взглядом на Хэ Сюаня, облачённого в костюм танцовшицы. И пускай о последнем даре само бедствие не осведомлено, Хуа Чэну это не мешает зрелищем наслаждаться.       А как не смотреть, когда его шиди с оголённым животом, воздушной красной юбкой, слабо висящих на поджарых бёдрах — своеобразное произведение искусства? Он честно пытается игнорировать это, думая о деле, о странном мальчишке в форме, с, кажется, кангой на запястье, но… Не ладится. Мысли не там. Совсем не там.       — Понять не могу, как мы могли так застрять с твоей-то удачей! — шипит возмущённо Хэ Сюань, упираясь ладонями в его плечи. Устало прикрывает глаза. — Почини её.       Хуа Чэн думает, что как раз с лёгкой руки его удачи они и застряли в невозможно узком туннеле, оказываясь прижатыми друг к другу грудями. Это ведь он размышлял о всяком, а теперь довольно подставлял кадык под сбитое дыхание Повелителя Ветров.       …Начали закрадываться дурацкие мысли — желания — о том, чтобы остаться здесь на подольше. Их генерал старательно отгоняет. Если они пробудут здесь дольше пяти минут, то шиди его небось придушит.       — Смею предполагать, что проблема в неудаче Се Ляня, — как можно спокойнее предполагает он, позволяя прохладным ладоням оказаться на чужих бёдрах. Хэ Сюань едва ощутимо вздрагивает, и он для всякой уверенности добавляет: — Мы на его территории. Логично, что здесь его неудача сильнее моей удачи.       Поразительно, но Хэ Сюань соглашается с полным бредом, вынесенным затуманенным разумом бывшего шисюна.       — Имеет смысл, — говорит он.       Они синхронно замирают. Хуа Чэн, рассматривая столь знакомые черты лица, а Хэ Сюань, переводя дыхание — всегда несколько излишне восприимчивый к жаре.       — Нам надо идти, — как-то вяло объявляет Повелитель Ветров. — Юйлун в опасности.       — Так ползи же, — фыркает в ответ генерал.       Никто с места не сдвигается. Хэ Сюань лишь приподнимает на него серьёзный, почти злобный взгляд из-под лба, сверкая своими рыбьими янтарными глазищами, и Хуа Чэну остаётся лишь безмолвно склонить голову набок, будто вопрошая что же не так.       Не так всё. Они об этом знают.       — Не ёрзай, — Хэ Сюань почти по-детски обиженно щипает его плечо.       — А ты бёдрами не жмись, — едва ощутимо пинает его в ногу Хуа Чэн.       Долго детская перепалка не длиться. В основном, потому что выдержка проклятого бога стремительно близится к завершению, и ему совсем не хочется жалкой псиной лезть снова выцеловывать своего шиди, который пытается зажить нормальной жизнью.       Поэтому он решительно впивается в его предплечья, и без предупреждений, одним лишь выверенным движением, переворачивает их местами, впечатывая Хэ Сюаня в стену. Раз уж не хочет двигаться, то это сделает сам Хуа Чэн!       Хэ Сюань резко дёргается, и первым, появившимся невесть откуда инстинктом, кусает его в шею.       Хуа Чэн широко раскрывает, глаза и…       — Ах!       Позорный стон эхом отражается по длинному туннелю. Он ощущает как загораются его кончики ушей от смущения, и хочется уж ткнуться лбом в грудь шиди, чтобы ненадолго спрятаться.       — …Хуа Чэн?       Столь отдалённое, противное сердцу прозвище, отрезвляет.       Верно. Они не любовники, и даже не друзья. Ему ничего не дозволено уже давно — и даже стоять столь близко к Хэ Сюаню, уже удача. У его шиди своя жизнь. Ему там места нет — было когда-то для Хунхун-эра, для Сань Лана, а для Хуа Чэна нет — и больше не будет. Так почему он старательно пытается отыскать себе хотя бы маленький уголок?       — Не волнуйся, — совладав с эмоциями, привычно холодно хмыкает он. — Это останется между мной и тобой. Твой золотой Юйлун может оставаться в блаженном неведении.       Лёгкое, почти мимолётное исступление, мелькнувшее на лице Повелителя Ветров, мгновенно сменяется неподдельным раздражением.       — Хуа Чэн, будь добр, научись не принимать собственные легкомысленные предположения за первой инстанции, — он не уверен, что они говорят о Юйлуне, даже. — И не лезь не в своё дело.       Он морщится, но не отвечает более.       А так ли ошибочны его предположения? Даже если и да, то какова разница? В конце концов, Хэ Сюань всё ещё считает его чужаком. И проблема здесь явно не в говорливом покровителе слабых.       — Двигайтесь уже, генерал, — в очередной раз повторяет Хэ Сюань, несмотря на него толком. — Человек в опасности.       Они больше ни о чём не разговаривают. Вообще.       Хуа Чэн лишь косится всю обратную дорогу на шиди, ласково тащащего на руках своего глупого раненного спутника, и отчаянно давит рвущуюся наружу желчь. Ему легчает лишь когда Се Лянь ненарочно его ранит, позволяя Жое, обматавшейся вокруг хуачэновского запястья, хрустнуть его костью.       Боль отрезвляет.       А вместе с болью вера.       Не в лучшее будущее, не в долгожданное счастье. А в кого-то.       Поэтому, когда он вновь пересекается с Цзюнь У по возвращению, то впервые со дня своего становления божеством, преклоняет перед ним колено под удивлённые взгляды окружающих.       Иногда, и циничному проклятому богу хочется предаться слепой вере. И тогда, он выбирает Небесного Владыку. Не первого человека, что был на его стороне, но похоже, последнего.       И пока Хэ Сюань идёт к своему Юйлуну, Хуа Чэн возвращается к трону Императора. Свернувшейся псиной в ногах хозяев, ему всё равно всегда шло больше, чем бытье собой.       Наверное.