Стань моим мужем, Ренгоку-сенсей!

      Фукуока       Первый год старшей школы       Аказа 16 лет, Кёджуро 23 года       Гютаро привлекал своим взглядом.       После нескольких скупых фраз, брошенных друг другу на крыше школы, они с Аказой не сказать чтобы подружились, но как минимум признали существование друг друга.       Взгляд болотно-зелёных глаз, распахнутый и до жути заинтересованный в том, что видит, будто говорил собеседнику: «И как ты только ходишь по этой земле? Как живёшь своей странной жизнью? Завидую!».       Этот парень с болезненной фигурой, будто анорексия внезапно настигла его кирпичом из-за угла, и торчащей во все стороны прической, учился в параллельном 1-В и тоже был переведённым учеником. Говорили, что у него есть сестра и вскоре Аказа её увидел: в край обнаглевшая блондинка, вообразившая себя королевой вселенной — такую хотелось сбросить с крыши пинком под зад. Но с братом она вела себя как шёлковая, что сходу повышало интерес к его личности.       — Кое-что вырезали, — Гютаро с ухмылкой сделал в воздухе жест, имитирующий ножницы, — пришлось по пути убрать нижние рёбра.       Его ухмылка была наполовину болезненной, наполовину насмешливой. Просто Аказа открыто и грубо спросил: «А с тобой что не так?», увидев Гютаро впервые. Тот отчего-то развеселился, с удовольствием рассказав про операцию по удалению опухоли лёгких.       Это сделало его практически калекой на всю оставшуюся жизнь. Проблемы с дыханием, с набором веса — а рост у парня был выше среднего, да и плечи широкие — ему бы в спорт. Но какой уж теперь спорт: не загнуться бы от опущения почек, фантомных болей и прочих последствий удаления рёбер. Широкие плечи и торс теперь держались на такой тонкой талии, что было страшно даже подумать о том, что будет, если его просто толкнуть.       Благодаря всему пережитому, взгляд цвета увядающей листвы был переполнен жаждой к жизни. Он страшно хотел всё то, что ему теперь было недоступно: здоровье, красивое тело, компанию друзей, девушку, перспективы для будущего вместо сплошных ограничений. Постоянно хотелось есть, а было нельзя: никак нельзя набирать мышечную массу, нельзя расти. Ничего нельзя.       Зато его сестре было можно всё. Казалось, будто она старается жить и за брата тоже. Гютаро это нравилось: создавалось впечатление, что он по какой-то невидимой связи между ними получал ощущения и от вкусной еды и от обожающих взглядов, — от всего, что яркими пятнами ложилось на школьную жизнь.       — Видел, как веселится фотоклуб? — спросил Гютаро, кинув на колени Аказы стопку снимков, — Аж завидно от каждой фотки.       В тот день они сидели на крыше втроём, благополучно прогуливая урок живописи. От тонких изысканий искусства спасся так же одноклассник Гютаро, имя которого Аказа не запомнил. Высокий тощий парень сидел на полу и зависал в своём смартфоне.       Аказа рассмотрел верхнюю фотографию какой-то неизвестной ему девчонки и хмыкнул — внизу была подписана цена. Почему-то сразу же появилось чувство брезгливости. И чему тут завидовать?       — А что мне мешает забрать это себе бесплатно? — спросил он.       — Это только превью, верхушка айсберга, — отозвался Гютаро, — заплати и получишь эротику и может даже нюдсы. Кое-кто даже сам сотрудничает с ними, а кого-то они фотографируют тайком. Теперь понятно, откуда у них деньги на объективы и прочую фигню.       Аказа без особого интереса раскидал снимки по полу, прикидывая, скольких ещё школьников со своих параллелей не успел запомнить. На фото были в основном девушки, но попадались и парни. Доума Хасухагори — президент студсовета, Гию Томиока — та ещё темная лошадка, но тоже состоит в студсовете.       Внезапно взгляд уловил знакомые уже наизусть золотые локоны с алыми кончиками. Аказа поспешно достал фотографию из вороха других и подавился воздухом, увидев её полностью.       Прикрытые от короткого мгновения наслаждения глаза, мокрые тёмные брови, с которых тонкими ручейками стекает вода, потяжелевшие от воды медовые волосы и ладони, разминающие уставшую шею, обнажённая сильная грудь с маленькими ореолами карамельных сосков: от такого вида голова вмиг закружилась и Аказа резким хлопком накрыл фото ладонью.       Это что, Кёджуро? Голый? В душе?!       Не может быть, нет. У него там такое лицо!       Аказа преодолел миг смущения благодаря внезапному озарению и уже без промедления рассмотрел фото. Всё верно! Это его Кёджуро — наслаждается горячим душем и, очевидно, понятия не имеет, что его фотографируют!       Превью? Вот это — верхушка айсберга?! Получается, что у фотоклуба есть кадры в полный рост с Кёджуро в душе?       Голову заполнила звенящая ярость, раскаленная добела. Виски заломило болью. Вытеснив все мысли, злость стала искать в памяти имена и внешний вид членов фотоклуба. Ничего толкового сходу не нашлось и Аказа рявкнул:       — Сколько их там?!       — Фоток? — отозвался Гютаро, — Без понятия. Ты что, по мужикам, Сояма?       — Сколько… — с силой выдавил Аказа сквозь удушающую злость, — Сколько там этих блядей в фотоклубе?!       — Главных шестеро, — заинтересованно отозвался Гютаро, назвав их имена и классы.       Оказалось, что все эти люди Аказе прекрасно знакомы — они преследовали его в первые дни учёбы, пытаясь затянуть в свой чёртов фотоклуб, пока Кёджуро не определил его на кендо. Он быстро перебрал остальные фотографии и, не найдя больше снимков с Кёджуро, резко встал. Гютаро поднялся вслед за ним, собрав брошенные фотографии в небрежную стопку.       — Сояма? — с предвкушением спросил он, — Что ты собираешься делать?       — Где бейсбольный клуб? — сквозь зубы процедил Аказа.       — Пфф, здесь такого нет.       Вот чёрт! Через миг сознание, жужжащее злостью, словно осиный улей, нашло решение и парень поспешил прочь с крыши, сжимая в руках фото своего возлюбленного.       Пока он спускался по лестнице, спиной ощущая присутствие Гютаро, в голове пронеслось всё, что случилось за последнее время. Кёджуро полностью увлёк его своим непонятным отношением, своим… Всем вот этим вот, чем он и являлся! Он отверг чувства Аказы и, возможно, в глубине души успел возненавидеть и пожалел, что потратил силы на то, чтобы переселить школьника от горе-опекунов. Сначала затащил Аказу в клуб кендо и занимался с ним на каждом занятии, обжигая прикосновениями, гипнотизируя всеми этими тёплыми, уже до одури родными жестами, когда собирал волосы в хвост или поправлял сбившееся хаори, а потом (после того, как Аказа признался в чувствах!) спихнул его другому учителю по какому-то неизвестному миру стилю рукопашной борьбы. И мало того, чуть ли не силком потащил к психологу, идиотскими тестами замазывая намерение вправить ему мозги — наверное, думая, что гомосексуальность лечится у психолога? Что, может, ещё и любовь лечится психологом? Хрен разбери, что в голове у Кёджуро и чего он хочет, пусть даже ненавидит. Но Аказа не мог позволить этим фоткам гулять по школе!       Он этот грёбаный фотоклуб сровняет с землёй!       Аказа внезапно остановился. Что, если эти фото уже купил какой-то извращенец и теперь пускает на них слюни?       Лишь бы одни только слюни, иначе Аказа рискует сесть за убийство.       Бейсбольного клуба, увы, не было в школе такого маленького городка, как Фукуока, но был клуб кендо, от помещения которого у Аказы имелись ключи. Поэтому он под протяжное «оооуу» Гютаро взял ближайший деревянный меч и зыркнул на парней, которые шли за ним.       Гютаро молча показал пальцем в сторону класса, который занимал фотоклуб. Как и большая часть клубных помещений, нужный был на первом этаже.       Во время всей этой беготни злость ничуть не угасла, только собралась в тяжёлый, горящий под солнечным сплетением ком. Под кожей словно разливался горячий металл — стоило только взглянуть на фото Кёджуро. Насколько красивым он был, настолько же зол был Аказа. Кёджуро! Беззащитен в своём незнании о том, как грязно его используют. Поэтому Аказа, ногой распахнув дверь фотоклуба, явился там воплощением злости.       Четверо учеников, до этого мирно болтающих за чашкой кофе, все как один уставились на него. Двое парней и двое девушек. Да, всё верно, это они звали Аказу вступить в фотоклуб. Их лица одинаково вытянулись, когда Гютаро помахал в воздухе «каталогом» в виде пачки фотографий.       Аказой же вдруг завладело странное холодное спокойствие, будто кипящая злость улеглась. Будто штиль перед бурей: вот-вот сорвёт крышу, если честно. Он прорычал, не сводя глаз с ребят:       — Удалили. Сейчас же, — он показал фото учителя, — полностью. Все до единой.       — С чего вдруг? — опомнился один из членов клуба, — Тебе какое дело до…       Аказа не стал слушать до конца. Он поднял ногу и с силой пнул одну из ближайших парт так, что та отлетела к стене. Девчонки взвизгнули и все повскакивали со своих мест.       — Ты спятил?! — закричал один из парней.       Аказа лишь усмехнулся. Парень носил очки — вот бы вмять их кулаком прямо в его глаза! Ведь это он мог караулить Кёджуро в душевых. В мужских душевых наверняка подловил именно кто-то из парней — не могли же там находиться девчонки! Взять и просто сделать фото, когда Аказа, каждый раз специально ждал, пока Кёджуро переоденется или примет душ, чтобы не мозолить глаза и не смотреть, не подглядывать…! Начерта! Когда какой-то изврат мог просто подойти и сфоткать его или спрятать куда-нибудь камеру? Да лучше бы Аказа находился рядом!       — Мы же звали тебя к нам с самого начала! — продолжил парень из фотоклуба, — И ты…       Следующая парта от яростного пинка полетела уже прямиком в компанию — едва успели разбежаться. Аказа понял, что они хотели выбежать из класса, но Гютаро вовремя встал возле двери и они не решились приблизиться к нему. Оказалось, что его молчаливый долговязый одноклассник увязался за ними и теперь тоже перекрывал выход из кабинета.       — Удаляйте фото учителей, — посоветовал Гютаро, — вас всё равно поймают на этом, мало не покажется. Исключат.       — Ладно, ладно! — вскинул руки в защитном жесте второй парень, — Только пусть отойдёт!       — И как он увидит, что вы всё удалили? — усмехнулся Гютаро, — Ты не понял? Сояма бешеный!       — М-мальчики, пожалуйста, успокойтесь, — начала одна из девочек с пышным хвостом, — мы можем просто поговорить и…       — Да мне похер на твои разговоры! — внезапно сорвался Аказа, — Сколько вы уже продали его фото? Сколько?!       — С-Сояма-сан, пожалуйста, — едва не плакала девочка, — ты имеешь в-в-виду фото Ренгоку-сенсея?       — Всех учителей! — внезапно резко встрял Гютаро, — У вас ведь там есть и Канаэ-сенсей тоже? Быстро удаляйте всё, что наснимали с учителями, придурки! И все распечатанные фото давайте сюда!       Пока в голове Аказы пытались состыковаться вновь поднявшаяся волна слепящей злости и непонятные слова Гютаро, второй парень из фотоклуба, который до этого молча наблюдал за происходящим, резко заговорил, обращаясь к Аказе:       — И что ты сделаешь, если мы сейчас удалим, а потом сделаем новые? Свои тупые требова…       «Не нужно сжимать рукоять с такой силой, — говорил на первых занятиях Кёджуро, касаясь сжатых кулаков Аказы тёплой ладонью, — распредели силу правильно, держи цепко, но не сдавливая»       За вспыхнувшей злостью Аказа вовсе ничего не забыл, поэтому обрушил на стеклянный шкаф с техникой фотоклуба яростные удары, держа меч правильно: цепко и крепко.       Комната фотоклуба в один миг наполнилась звенящим хаосом вперемешку с грохотом. Пока члены фотоклуба кричали так, будто им разбивали головы, у Аказы промелькнула мысль о том, что теперь-то уж точно Кёджуро его возненавидит, если узнает, что он тренировочным мечом для кендо — практически святой вещью — разбил шкаф фотоклуба. Осколки брызнули фонтаном! Объективы ломались, как детские игрушки, как и все рамки, висящие и стоящие рядом. Этим же мечом Аказа переломал все фанерные стеллажи со всяким хламом.       Кендо это искусство познания мира, да? Слишком, мать его, сложно. Кендо это отличная дубинка, которой можно много чего переломать. Аказа согласно кивнул этой мысли и под возрасстающий визг девчонок сокрушил ряд навесных полок с фотографиями членов клуба.       В закрытую дверь уже громко стучали снаружи, кто-то звал учителей. Из сломанного стеллажа выпали несколько конвертов с распечатанными фотографиями. Зыркнув на девчонок, одна из которых дрожала молча, а вторая тихонько плакала, Аказа обратил свой взгляд на парней. Один из них замахал руками:       — Забирай и уходи! Это всё, что мы распечатали. Фотки учителей продавать не будем, только уйди, мы все сотрём!       — Стой! — дернулся второй парень в очках, — Он нам тут всё разбил, пусть возмещает! Сейчас придут учителя и…       — Заткнись, дебил! — прошипел его друг, дёргая того за локоть.       Аказа усмехнулся снова: фотографий было прилично, целых четыре конверта. Кисти рук мелко дрогнули, кожа на ладонях всё равно горела. Чёрт, как же погано! Левый глаз пёк, будто в него сыпанули песка. О, Кёджуро теперь точно его возненавидит? Да и гори оно всё…       Забрав конверты, Аказа шагнул к окну, обернувшись к фотоклубу:        — Увижу ещё раз — к чертям собачьим разобью уже ваши головы!       Он взглянул на дверь: оказывается, Гютаро заблокировал её ручкой от швабры. Она тряслась от стука снаружи. Аказа тяжело вздохнул. В голове наконец прояснилось. Гютаро кивнул ему, махнув рукой в сторону окна. Аказа на остатках злости пнул один из стульев — слегка, только чтобы подвинуть его ближе к подоконнику — и шагнул на него. Повезло, что этаж первый.       После того, как Аказа исчез, словно демон разрушения, оставляя за собой обломки многолетнего труда клуба фотографии, Гютаро выждал несколько минут и спокойно открыл дверь. Ему не терпелось лично увидеть реакцию на погром и узнать, как фотоклуб собирается объяснять случившееся. В кабинет ввалилась целая толпа: завуч, школьный психолог, учителя, да ещё и студсовет прибежал.       Мицури Канроджи горестно охнула, закрыв рот ладошками: фотоклуб был полностью разгромлен!       — Тут случайно шкаф упал и всё разбилось, — с издёвкой протянул Гютаро, сложив руки на груди.       — Этот…! — крикнул было парень в очках, но девочки из фотоклуба внезапно одёрнули его, шипя ему что-то на ухо.       Конечно же, всех участников происшествия повели к директору: предстоит долгое разбирательство. Зрителей было едва ли не половина старших классов. Потоптавшись, толпа вскоре разошлась по классам или направляясь в столовую: начался перерыв на обед.       Ренгоку, оказавшийся здесь не сразу, внимательно осмотрел разбитую мебель и, заметив следы крови на полу, нахмурился. Несмотря на испуг, ни один из ребят не выглядел пострадавшим: это было самым главным. Одно из окон было открыто нараспашку, а рядом с подоконником стоял стул. Мужчина выдохнул сквозь зубы: интуиция толкала его подняться на крышу школы. А ещё говорила о том, что в таком происшествии мог быть замешан кто-то с нестабильным состоянием.       Но почему? По какой причине? Вдруг он ошибается и Аказа здесь совершенно не при чём?       Дверь на крышу была заблокирована чем-то с обратной стороны. Глубоко вздохнув, Ренгоку для начала сдержанно постучал и ему, что было вполне ожидаемо, в ответ прилетело глухое и нецензурное пожелание убраться куда подальше. Очень знакомым голосом. Интуиция не подвела! Поэтому Ренгоку строго сказал:       — Открой!       К его удивлению, дверь почти сразу распахнулась.       С крыши школы было видно бескрайнее весеннее небо, а человек, открывший ему дверь, хранил в своих радужках его частички. Будто неизвестное существо только что спустилось прямо оттуда, из воздушных потоков. Спустилось и теперь смотрело на опешившего непонятно из-за чего учителя, обратив к нему поцарапанное лицо, измазанное чем-то серым.       Со стороны моря приближались тучи и воздух уже наполнился влагой и свежестью. Должно было полить в течение ближайших десяти минут.       Ренгоку нахмурился и поднял руку к лицу Аказы. Тот отпрянул диким зверьком и мужчина шагнул вслед за ним, но Аказа упрямо отошёл от него снова. Краем глаза отметив какие-то обрывки бумаги, перемазанные пеплом и разбросанные ветром по всей крыше, Ренгоку достал платок из кармана и вновь сделал осторожный шаг. Аказа поднял на него взгляд — безразлично застывший, словно упирающийся в пустоту, но больше не делал попыток отойти. Ренгоку осторожно промокнул платком кровь, стекающую по щеке и подбородку Аказы. Под скулой был тонкий, но глубокий порез, а над бровью в кожу вошёл небольшой кусочек стекла.       — Расскажешь? — спросил учитель, ни на что не надеясь, просто наугад. Аказа опустил пышные ресницы.       Из-за того, что они стояли так близко и Ренгоку всё равно уже касался его лица, Аказа решил украсть себе прикосновение и положил ладонь на его запястье. Теплое и сильное — венка стучит почти ощутимо. Будто каждая клетка кожи на ладони парня слушала эту пульсирующую музыку. Ах, если бы Кёджуро был красив только внешне, отказаться от него было бы намного проще!       «Я хочу помогать детям, это делает меня счастливым»       И как ему скажешь правду? Как можно взять и сказать: «Те, кому ты даришь столько любви, взяли моду делать и продавать твои обнажённые фото»?       Пусть и не нашлось ни одной фотографии, более откровенной, чем первая, но всё же. Сам факт такого отношения мог его обидеть, унизить… Что, если он не сможет больше быть счастливым своим странным учительским счастьем? Не захочет работать в школе? Что, если решит уволиться и… тогда Аказа больше его никогда не увидит?       — Чего так разозлился? — почти ласково позвал Кёджуро. Кровь всё не останавливалась, а тёмная туча, полная дождя, все приближалась.       А что, если это повторится и Аказа не успеет ничего сделать? Значит, надо сказать правду? Прямо в лицо?       — Увидел фото с ценниками, — наконец ответил Аказа, — они тайком фотографировали меня и толкали фотки за деньги, вот я и взбесился.       Врать было легко, но желудок Аказы противно сжался.       — Вот оно что! — улыбнулся Кёджуро, краем платка стирая пепел с кончика носа Аказы.       — Ну, больше они так не будут, так что не наказывай никого, — проворчал тот, стараясь спасти нос от едва ли не материнской заботы.       — Закрой глаза и не двигайся, — чуть ли не проворковал учитель и Аказа послушно замер.       В следующий миг он едва ли не застонал от мерзкого ощущения движения стекла по открытой ране: Кёджуро осторожно вытащил осколок, застрявший над его бровью. И как только Аказа его не почувствовал? Освобождённые сосуды вытолкнули поток крови, устремившийся по закрытому глазу.       — Всё, уже всё, — сказал Кёджуро, прижимая платок к ране, — идём в медкабинет.       Аказа вдруг снова отпрянул, будто спасаясь от огня. Украденное волшебное прикосновение оборвалось.       — Просто умоюсь и сойдёт.       — Аказа, надо обработать, — настаивал Ренгоку.       — Нет. Оставь меня в покое.       — Не оставлю. У тебя пол лица залито кровью.       — Да зачем ты это делаешь?! — вдруг взорвался Аказа, — Раз ненавидишь меня, нечего играть в доброго учителя!       — Аказа! — охнул Ренгоку, — Я не ненавижу тебя! С чего ты вообще это взял?       В голосе Кёджуро промелькнула нотка обиды, едва заметная, но Аказа её заметил и немного успокоился, будто решив ещё раз прислушаться.       — Спихнул меня Сано-сенсею… — сквозь боль в груди вытолкнул он, — Только чтобы я был подальше, ещё и к психологу отправляешь! Думаешь, мои чувства это болезнь какая-то!       — Аказа! — потрясённо воскликнул Ренгоку, — Всё не так!       — Это же очевидно, — скривился Аказа. Желудок сжался ещё сильнее.       Кёджуро кивнул, словно за доли секунды понял, о чём говорит его ученик и заговорил уже спокойно.       — Сано-сенсей — мастер уникального стиля, я специально пригласил его вести дополнительные занятия в нашей школе потому, что я вижу: тебе не нравится кендо. Ты разве не заметил, что из нашей школы в его группе ты единственный ученик, остальные — из других школ или вовсе взрослые люди?       Аказа недоверчиво сощурился и тут же принялся тереть залитый кровью глаз.       — А к Канаэ-сан тебе нужно зайти прежде всего для того, чтобы заполнить те тесты на профориентацию. Всё остальное только по твоему желанию. Мы пропустили сроки сдачи и, возможно, слишком резко к тебе с ними подошли, но заполнить их всё равно нужно, — Ренгоку снова шагнул к Аказе и попробовал убрать кровь с его века платком. Получалось плохо, так как кровь быстро запеклась и уже не поддавалась сухому платку. Парень присмирел, опустив руки.       — Из-за меня у тебя… неприятности? — выдавил он.       — Нет же, — отозвался Кёджуро, — это мелочи! Прости меня. Я должен был всё это озвучить сразу. Мне очень жаль, Аказа. Надеюсь, что стану для тебя хорошим учителем!       — Ты уже много хорошего сделал, Кёджуро, — отозвался Аказа тихо, словно вновь пригревшись в сильных руках.       — Тогда пойдём в медкабинет?       Туча обошла школу стороной, проливая дождь где-то вдоль побережья, но оставив прохладный, свежий воздух, уносящий вдаль жар злости, которая охватывала Аказу. Заботливые тёплые руки покинули его лицо и Аказа открыл глаза. Вроде бы кровь больше не текла, хоть ранки и пекли совсем немного.       — Все узнают, что я сделал и меня вышвырнут из школы. Не пойду.       — Просто накажут, не выгонят.       — Сомневаюсь.       Кёджуро вдруг весело улыбнулся, рассматривая лицо парня. Подранный, упрямый дикий котёнок. Вот ведь. Ещё и хитрить тут пытается.       — Гхм. Аказа, ты рассердился из-за своих фотографий? — быстро спросил Кёджуро.       — Да.       — Только своих?       — Да.       — Моих там не было?       — Д… Нет, — оступился парень и нахмурился, отведя взгляд в сторону.       — Аказа.       — Чего ещё тебе нужно? — пробурчал тот.       — Мои были самые красивые? — снова спросил Кёджуро быстро-быстро.       — Да… Нет! То есть… Чего ты прицепился к этим фото! Не было там твоих! — вскипел парень, ощущая, как начинает краснеть. Его план спасения чести Кёджуро провалился, а тому хоть бы что! Стоит и просто смеётся!       — Ты одну не до конца сжёг и я вижу там свои волосы, — отвёл взгляд куда-то в сторону Кёджуро.       — Не может быть! — дёрнулся в ту же сторону парень, но тут же остановился, осознав, как глупо попался и подтвердил своим поведением подозрения Кёджуро, раздосадованно вздыхая.       — Аказа! — бодро начал тот, — Послушай. Дело серьёзное. Я не хочу, чтобы дошло до исключения членов фотоклуба и разбирательство затронуло всех, кто эти фотографии покупал. Это не такая серьёзная шалость. Глупая, но не вредная. Я хочу дать этим ребятам шанс взяться за ум. Понимаешь?       — Не хочешь скандала? — предположил Аказа.       — Именно. Но если там были мои фото и фото других учителей, я должен это знать. Я верю тебе и если ты сейчас скажешь, что их не было, значит, это правда и я буду в ней уверен.              «Я верю тебе» — на этих словах сердце Аказы будто решило затанцевать. Правда? Вроде бы, да… Иначе зачем Кёджуро говорит всё это? Конечно, он дразнится, но так безобидно, что и рассердиться-то не выходит. Мысленно Аказа обругал себя за беспомощность перед этой улыбкой, но это не помогло и он вновь тихо вздохнул.              — Из других учителей только Канаэ-сенсей. Совсем обычные. — спокойно ответил он.       — Мои не были обычными? — спросил Кёджуро.              «Твои были верхом соблазна» — как же хотелось так ответить, но ещё больше Аказе не хотелось выглядеть глупо. Он и без того совсем расклеился и рассказал Кёджуро почти всё. Сдался, положил голову на плаху. Да не надо было вообще открывать дверь на крышу. Но он это сделал. Он уже впустил его: на крышу, в своё сердце. Кёджуро будто незримой пламенной рекой проник в его душу, а теперь ещё и в тело — теперь, когда перед глазами стояла та фотография с лицом, напоенным наслаждением.       Аказа постарался собраться и ответил, соображая на ходу:       — Твои фото особенные только для меня.              Для благородной цели Кёджуро не имеет значения, какие именно фотографии с ним сделали идиоты из фотоклуба. А вот для его чувств…              — И ты ни одной себе не оставил? — улыбнулся Кёджуро.       — Оставил, — честно отозвался Аказа. Хотелось этой честностью перекрыть маленькую ложь, когда он сказал, что его взбесили фотографий с ним. Которых на самом деле не было ни единой.       — Покажи! — вдохновился Кёджуро, шагнув к нему.       — Отстань, — Аказа отступил на крохотный шаг.       — Аказа!       — Ты же веришь мне, — напомнил парень.       — Верю, но мне любопытно, я тоже человек. Я хорошо получился? — с искренним интересом допытывался Кёджуро.       — У тебя нет шанса получиться плохо… — Аказа посмотрел, далеко ли дверь на лестницу с крыши. Дверь была далеко.       — Показывай!       — Да чёрт тебя дери…       — Ругаться запрещаю!       Аказа понял, что сбежать не выйдет, да и выглядеть это будет глупо, поэтому достал снимок из-под чехла своего телефона. На этом фото Кёджуро находился в учительской и о чём-то глубоко размышлял, смешно зажимая карандаш между носом и верхней губой. Увидев этот кадр, он громко захохотал и вскоре вернул фото Аказе, утирая слёзы смеха.       — Позволишь мне её оставить? — не поверил тот.       — Хоть какой-то трофей, — пожал плечами Кёджуро, — но вообще-то ты можешь спокойно подойти и попросить меня сфотографироваться на память в любой момент.       — Ну это другое.       — Само собой! — снова захохотал Ренгоку.       Отсмеявшись, он глянул на часы и округлил глаза: большая перемена заканчивалась. Тучи с дождём вновь поползли к школе, закрывая солнечный свет. Вдруг Ренгоку о чём-то вспомнил и спросил:       — Чем ты разбил шкаф? Руки без единой царапины. Где-то ещё поранился? Если так, то в медкабинете…              Ренгоку замолчал на выдохе, потому что отследил направление взгляда Аказы — ошарашенного, застигнутого врасплох, — и увидел деревянный меч бокуто, лежащий вдоль стены, что переходила в заграждающую сетку.       Взгляд Кёджуро потемнел так, что Аказа вмиг раскаялся если не в содеянном, так в том, что на горячую голову выбрал не совсем подходящее орудие преступления.              — Сояма! — раскатом грома пронеслось по крыше, — Бокуто — это меч для тренировок кендо, а не орудие разрушения! Кендо — это способ познавать этот мир, а не какая-то бита…!       Колени Аказы будто превратились в желе, но почему-то при этом он продолжил стоять на том же месте. Кёджуро продолжал отчитывать его своим громовым, оглушающим голосом, рубя фразы, будто вколачивая слова прямо в голову нерадивому ученику, а тот словно загипнотизированный смотрел то на хмурые брови, то в потемневшие глаза. Аказа вновь очутился лицом к лицу с бушующим ураганом, на этот раз уже в роли его жертвы. И от восторга у него будто заискрила кровь во всём теле!       Кёджуро не был похож на человека! Он был стихией, пламенным смерчем! Такой громкий и горячий, что трудно было сделать вдох! Прямо вот здесь, перед Аказой! Вот бы потрогать! Но, наверное, нельзя?       Парень вдохнул через силу и осторожно выдохнул, пытаясь краем сознания понять, правда ли то, что его кровь горит, вскоре осознавая, что покраснел не только лицом и шеей, но, наверное, всем телом. По причине того, что утонул в безумном восторге от того, что Кёджуро кричит на него.       Поморгав, Аказа попытался понять, нормально это вообще или нет? Но интереснее было бы узнать, может ли Кёджуро быть ещё громче?       К тайному сожалению Аказы, Ренгоку вскоре закончил свою строгую лекцию и с некоторым сомнением смотрел на покрасневшего, как помидор, ученика. Такой реакции на себя он ещё ни разу не видел. Может, перестарался и парню стало плохо?       Но Аказа вскинул на него взгляд, полный ожидания и надежды, и Ренгоку решил, что тот проникся его речью.       — Иди в медкабинет! — приказал Ренгоку.       — Мгм! — послушно кивнул Аказа.       — И к Канаэ-сан!       — Мгм!              Ренгоку улыбнулся вдруг мягко и совсем-совсем не строго. Аказа поморгал, отгоняя наваждение и осознал, на что согласился, но прямо сейчас ему было всё равно: тело до сих пор звенело, пронизанное громовым голосом. Хотелось тоже закричать!              — Зайду, Кёджуро, — на всякий случай сказал он.       — Спасибо, Аказа.       — Мгм.       Через несколько минут после того, как они покинули крышу, полил весенний дождь: тёплый и освежающий, озоновым вкусом на языке обволакивающий не только школу, но и весь город. Вода смыла пепел и обрывки сожжённых фотографий, а раскаты грома пускали мурашки по спине Аказы, который будто бы снова и снова слушал любимый голос, сидя перед медсестрой.