Стань моим мужем, Ренгоку-сенсей!

      Фукуока       Первый год старшей школы       Аказа 16 лет, Кёджуро 23 года       После тёплых весенних дождей в Фукуоке началось лето. Хоть иногда бывало жарковато, в целом, температура была терпимой. Городок утопал в зелени, а с моря часто приходил прохладный бриз. Через месяц, в конце июля, нервной встряской пройдут промежуточные тесты, и школьники наконец-то отправятся на летние каникулы.       Сосредоточиться на учёбе у Аказы получалось чуть лучше, чем у других, но появились и новые заботы. Одной из них было «фальшивое солнце». Так Аказа мысленно называл дневное светило, злясь на него за жару и загар, который делал более заметными белые пятна от витилиго на его лбу, левом виске и ухе. «Глупо выглядит, лучше тебе не загорать» — заявила как-то Даки. Аказа был с ней согласен. Настоящее же солнышко — Ренгоку — светило вроде бы и рядом с Аказой, но не только ему одному. Всем своим ученикам, а не персонально Аказе. И он был здесь бессилен, всё больше злясь из-за категоричного отказа.       Конечно, Ренгоку и не думал ему ничего объяснять, зато подбрасывал задания, как домашние, так и для выполнения в классе. Помимо этого он стал часто заглядывать на занятия Аказы по борьбе, смущая парня до дрожи в руках, а по первой и вовсе заставляя сбиваться, спотыкаться и падать, когда периферическое зрение улавливало огненно-золотые волосы. Вскоре Аказа не выдержал и просто выгнал любимого учителя с занятия. Но Ренгоку всё равно приходил, только добродушно смеясь на все эти всплески, не то злобные, не то смущённые.       Преодолев смущение и купив себе солнцезащитный крем в аптеке, Аказа понял, что его это не спасёт на уроках физкультуры, которая теперь часто проходит в открытом бассейне. Пока что он отсиживался в тени, выходя лишь на заплывы, но вообще-то ему хотелось бы плавать подольше. В младшей школе он ходил в бассейн и теперь хотел возобновить занятия, заметив, что его мышцы начали крепнуть от занятий Со Рю.       — Ходи в городской бассейн, — посоветовал ему Гютаро, — там есть спортивный, закрытый.       Они зашли в класс Аказы, чтобы переодеться: он сейчас пустовал. Небольшой учительский кабинет, который Ренгоку обычно использовал как библиотеку и склад, был заперт: Гютаро подёргал дверь. Оставался последний урок после перемены.       — От физры это меня не спасёт, — ответил Аказа, — хотя идея хорошая.       Он быстро переоделся и парни решили посидеть в пустом классе до конца перемены.       — Так что? — после минутной тишины спросил Гютаро, очевидно, желая продолжить какой-то другой разговор. Его голос был слегка хрипловатым, будто он заболел простудой.       — Да ничего! — громко, на выдохе ответил Аказа, — Сам посмотри: я полюбил человека, но он отказал мне и даже не дал ни единого шанса. Во-первых, почему так несправедливо? Ведь он даже не знает меня, почему же сразу отказал? Очевидно, есть некая причина, которая бросается в глаза. Это потому, что я — больной урод? Потому, что у меня нет родителей? Потому, что у меня нет ничего, кроме меня самого? Потому, что я младше?       Ренгоку, который уже некоторое время стоял за дверью внутри закрытого учительского кабинета, задержал дыхание и отвёл руку от ключа, торчащего в замочной скважине. Он зашёл сюда, чтобы переодеться после кендо, потому что оставил здесь сумку с одеждой и даже подумать не мог, что будет подслушивать! Учитель сначала не обратил внимание на парней, но когда уже собирался выйти, Аказа выпалил всё это. Шансы? Больной урод? Мужчина замер всем телом. Он и понятия не имел обо всём этом, а с Канаэ-сан Аказа не смог бы поделиться очевидно из-за того, что влюбился он не в одноклассницу, не в соседку, а во взрослого мужчину, да ещё и в своего учителя! Ренгоку по-прежнему ничего не понимал в этом человеке.       — Ого, Сояма, — удивлённой хрипотцой отозвался Гютаро, — давай уж дальше, раз начал. Что именно ты сказал, когда признавался?       — «Стань моим мужем, Кёджуро», — это прозвучало тихо и немного в нос, на что Ренгоку невольно улыбнулся, сбрасывая неприятное оцепенение с тела. Хорошо бы сейчас уйти, оставить разговор без лишних ушей, но деваться было уже некуда. И спугнуть такую откровенность казалось уже неправильным.       — Какого хрена, это реально Ренгоку-сенсей?! Я был прав! Я видел, как ты спятил из-за той фотки в душе!       Учитель беззвучно вздохнул, сжимая руку в кулак. Вот так детки! Значит, вот в чём дело. Вот почему Аказа так разозлился: защищал того, кого любит. И как же его умудрились сфотографировать в душе? Надо бы придумать побольше полезных дел для ребят из фотоклуба, чтобы у них не оставалось времени и сил на подобные глупости!       — Да. Не болтай, Гютаро. Это может навредить ему, — уже более уверенно отозвался Аказа.       — Я идиот, по-твоему? — язвительно отозвался Гютаро.       — Если что-то услышишь, сразу скажи мне.       — Ясно, Сояма. Выдохни, принцесса влюблённая. Но… Сразу мужем? Ты всерьёз? — хоть тон Гютаро и был саркастическим, но Ренгоку всё же улыбнулся: Аказа завёл друга. Это превосходно!       — Да.       И это «да» было столь же уверенным, сколько и простым.       — Но почему он? Мужик! Да ещё и нелепый в край! Ты извращенец?       — Не неси чепухи! Кёджуро как дракон или… Как настоящее солнце. Но вообще он — как Кёджуро.       — Кёджуро как Кёджуро? — с явным непониманием спросил Гютаро, — Ты хоть сам слышишь, что несёшь?       — Уникальный и неповторимый, — Ренгоку едва не засмеялся вслух, потому что на доли мгновения голос Аказы был похож на голос человека, застенчиво рассказывающего о любимой группе айдолов.       — Сояма, дело дрянь, — уже с долей сочувствия прокомментировал Гютаро.       — Да знаю! А ведь я даже не могу перейти в другую школу. Разве что, если скандал устрою.       В этот момент Ренгоку потерял суть разговора, который, видимо, был продолжением незнакомой ему беседы. Но такие мысли Аказы однозначно его настораживали. Что ещё за идеи такие? Правильно ли понял Ренгоку: Аказа думал перейти в другую школу из-за того, что влюбился в учителя? Или было что-то ещё?       — Теперь ты несёшь чушь, блядски влюблённая принцесса. Слишком поздно для детских выходок.              Ренгоку согласно кивнул, пропуская мимо ушей выражения парня, раз уж Аказа позволял другу так разговаривать. Никаких скандалов! Никаких других школ! Преодолей трудности, Аказа!              — Тогда пропущу неделю, должно помочь? — Аказа, очевидно, не был воодушевлён на преодоление.       — Бежать глупо, — категорично заявил Гютаро, добавив, — разве может эта твоя любовь подохнуть за неделю?       Аказа промолчал, пережидая, когда пронзительная трель звонка отпустит школьников на перемену.       — Она не умирает, даже когда умирают те, кого ты любишь. — негромко сказал он, — Поэтому так больно.       Ренгоку услышал короткий сочувственный вздох Гютаро и неслышно коснулся пальцами закрытой двери. Вся ладонь легла на преграду, которую хотелось толкнуть, смести, чтобы ворваться и разрушить эту боль! Дети не должны так страдать!       — И что решит эта неделя?       — Может, я хотя бы немного приду в себя? Мне не нравится быть влюблённым, — с некоторым трудом признал Аказа.       — Пф, как это? — заинтересовался Гютаро, — Разве ты не счастлив?       — Да какое там счастье, если он отверг меня? А сердце всё равно скачет, когда вижу его. Он мне снится каждую ночь, я всё время скучаю по нему и даже разговариваю с ним в своей голове.       — Пиздец, — оценил Гютаро.       — Вот именно. Я не хочу этого всего. Может, за неделю хоть мозги встанут на место?       — Вряд ли, Сояма. Судя по твоим словам, там уже нечему становиться на место. Думаешь, он даст тебе спокойно отдохнуть? Если исчезнешь сейчас, он же тебе покоя не даст, только хуже сделаешь.       — Твою мать, — обречённо ругнулся Аказа.       — Терпи, скоро каникулы. Так он окончательно отверг тебя? — спросил Гютаро.       — Вообще-то я смутил его и сначала он сказал, что не сможет дать мне ответ, пока я не выпущусь из школы, — тщательно проговорил Аказа, будто припоминая каждое слово.       — Херня, — отозвался Гютаро.       Ренгоку за дверью изумлённо моргнул. Почему сразу «херня»?       — Да, — согласился с такой низкой оценкой Аказа, — а потом он сказал, что мы не будем встречаться ни сейчас, ни потом.       — И ты уточнил, какие слова ближе к правде? Нихера непонятно же!              Ренгоку едва сдержал желание хлопнуть себя по лбу ладонью. Как же он мог так неаккуратно выразиться! Теперь ясно, в чём дело — он запутал Аказу своими словами! И тот теперь метался в догадках. Надо всё исправить!              — Чёрт, нет! Я чуть не сдох от волнения! — досадливо прорычал Аказа, — Сначала слова как-то сами собой… а потом, когда он заговорил, меня чуть не заколотило! Бесит это!       — Какой же пиздец! Если я скажу, что влюбился, прибей меня сразу! — презрительно сказал Гютаро.       — Хорошо. Думаешь, стоит переспросить?       — Я бы не стал позориться.       — Вот и я не хочу. Но я хочу его, — это прозвучало бесстрастно, но Гютаро тут же уцепился за возможность поддеть друга.       — Ух, как горячо. Мозоли уже натер на ладонях, Сояма?              Аказа фыркнул, будто желая показать, что взрослыми разговорчиками его не смутить, пока Ренгоку за закрытой дверью изо всех сил старался не рассмеяться, прижимая кулак к улыбке. Юность удивительно прекрасна! Он и сам был таким же как будто только вчера.              — Да уже и не только на ладонях, — легко признался Аказа, — слушай. А что, если он гетеро? Может, в этом причина?       — Херня, — категорично отверг эту идею Гютаро.       — Почему?       — Он бы сразу сказал. Мол, извини, но никак, не могу и всё тут. Люблю только сиськи.       — Хм…       — Проверь, Сояма.       — Что? Как? — встрепенулся Аказа.       — Поцелуй его.       — Как будто он позволит! — усмешка вышла такой тоскливой, что Ренгоку на миг стало стыдно за то, что отверг любящее сердце.       — Как будто ты девочка, — отозвался Гютаро с долей раздражения, — я видел, как ты достал мяч с кольца сегодня. Грёбаный человек-паук, чтоб тебя! Захочешь — достанешь и его.       — Он оттолкнёт меня, — уверенно ответил Аказа.       — А если нет? — настаивал его друг.       — Но это грязно — лезть к человеку без его согласия, — Аказа был убеждён в своих словах и Кёджуро согласно кивнул этому убеждению.       — Мне не понять этих высоких материй, — фыркнул Гютаро, — неужели тебе не хочется поцеловать того, кого ты любишь?       — Конечно, хочется. Но ему — нет.       — Ты просто ссышь. Он не девочка — сможет это пережить, — Гютаро был тоже уверен в своей правоте.       — Да не в этом дело. Как же сказать…              Аказа помолчал, собираясь с мыслями.              — Родители, моя болезнь и мой возраст. — перечислил парень, — Я успел узнать Кёджуро. Он не тот, кому все эти причины важны. Он намного выше всей этой шелухи. Но тогда получается, что со мной что-то не так, а я даже не представляю, что именно. Может, у меня и правда нет души? А такие, как он, это сразу видят.       Пока Кёджуро беззвучно шептал «Нет», коря себя за необдуманные слова, голос Гютаро стал чуточку мягче и тише, будто бы даже перестал скрипеть.       — Понимаю. Думаю, моей сестре досталась душа в двойном размере - её и моя. И хвала богам — я бы свою просрал. С ней такого не случится. Я защищу её от любого дерьма и мне похер, нравлюсь я кому-то как человек или нет. Тебе тоже стоит меньше думать и больше делать.       Аказа слабо улыбнулся.       — В крайнем случае, я могу быть его другом.       — Друзья не дрочат на друзей.       — Блядь, Шабана, — укоризненно отозвался Аказа.       — Ладно, ладно! — довольно сказал Гютаро.       Ренгоку услышал, что парни идут к выходу из кабинета и, как только дверь за ними закрылась, он глубоко вдохнул и длинно выдохнул. Определённо, небеса помогают ему! Сам он никогда в жизни не смог бы понять, о чём же так переживает Аказа и почему он до сих пор не доверяет ему. И как же так вышло, что в университете не научили понимать влюблённых подростков?       Влюблённость — это так прекрасно! Она лёгкая, яркая, как морская волна оглушающая, и если Аказа способен испытывать всё это — значит, депрессивное состояние позади! Верно? Должно быть так! Нужно бы спросить у Канаэ-сан. И поговорить с Аказой по-нормальному.       С этим воодушевлённым настроением Ренгоку покинул пустой класс.       Мысли о том, что слова Аказы претендуют на нечто большее, чем простая влюблённость, он строго отогнал.