Стань моим мужем, Ренгоку-сенсей!

      Фукуока       Первый год старшей школы       Аказа 16 лет, Кёджуро 23 года       Прошла всего пара дней, прежде чем Аказа понял, что за словами о том, что он хочет защищать Ренгоку, должны последовать действия. Этот факт не пугал его сам по себе: Аказа был готов сделать что угодно, но перед ошеломляющим объявлением войны всё равно замер. Снаружи он был почти неподвижен, но внутри сердце заколотилось так, что кровь прилила к голове, наверняка выделяя ненавистные им пятна от витилиго. Возможно, Аказа отреагировал так потому, что это случилось в его классе, при всех одноклассниках, прямо сейчас, на последнем уроке и даже в присутствии самого Ренгоку, который пришёл на свой урок в тот момент, когда сам Аказа в остолбенении стоял возле своей парты. Кулаки сжались до боли.       — Добрый день, ученики мои! — от громкого голоса учителя парень отмер и едва ли не подскочил, судорожно пытаясь сообразить, чем закрыть от Кёджуро то, что было нарисовано на стуле цветными маркерами.       Вместо положенного этикетом ответа учителю, в классе началось какое-то волнение. Девочки отворачивались или вовсе закрывали лица руками, парни недовольно бурчали, обращая больше внимания на Аказу, который злобно грохнул свой рюкзак на парту и принялся развязывать рукава олимпийки, обёрнутой вокруг талии, едва справляясь с онемением в пальцах. Скорее! Пока Кёджуро не подошёл, не увидел…!       «Наконец-то эта тупая форма пригодилась!» — едва ли не рыкнул вслух Аказа, успевая бросить синюю форменную олимпийку на стул и развернуться за миг до того, как Кёджуро подошёл к нему.       Он встретил возлюбленного лицом к лицу, сжав челюсть и глядя в его глаза с вызовом. Внутри всё кипело от злобы. И почему они вообще спорят и противостоят друг другу! И почему ему нельзя хотя бы просто тихо любить его…!       — Что случилось? — спросил Кёджуро, опуская взгляд на стул, закрытый спортивной курткой.       — Мой стул испорчен, — сквозь зубы выдавил Аказа, пытаясь справиться со злостью.       — Покажи, — Кёджуро едва двинул кистью руки, как Аказа упрямо двинулся в ту же сторону, преграждая ему даже малейший путь к злосчастному стулу.       — Нет! — прозвучало настолько злобно и категорично, что Кёджуро вздёрнул брови.       По ощущениям, Аказа готов был вцепиться в его горло зубами, только бы не допустить того, чтобы Ренгоку увидел стул. Атмосфера стремительно накалялась.       — Кто это сделал?! — прорычал Аказа, не отводя взгляд от Кёджуро, но обращаясь явно не к нему.              В ответ его встретило лишь тихое шушуканье девочек с явно различимой фразой «Так это правда!», на которую Аказа болезненно дёрнулся, и молчание от парней. Кто-то из них? Но кто? Только фотоклуб мог узнать об этом! Как много людей уже знает?       Ренгоку сообразил, что эта злость направлена вовсе не на него и энергично кивнул.       — Хорошо! Если твой стул испорчен, садись на мой!       Аказа удивлённо моргнул, когда учитель кивнул ему на своё место. Неужели он это всерьёз? Вот так просто отступит? Аказа ожидал, что Кёджуро примется настаивать, воспитывать его на глазах у всех и просто не представлял, что будет делать, если он увидит то, что нарисовано на стуле.       — Не трогай… — с трудом проговорил он, будто оценивая взглядом уровень вероятности того, что Кёджуро посмотрит на стул, как только Аказа отойдёт.       — Хорошо, Сояма! Бегом на моё место! Твоя олимпийка в безопасности, даю слово.       Аказа зацепил свой рюкзак и пошёл на учительское место, не отводя взгляда от Кёджуро. Тот ободряюще улыбнулся, самую малость растапливая ледяную злость ученика. Взгляд Аказы чуть оттаял, когда он увидел, что Кёджуро подходит к доске, покидая опасное место.       Правда, оттаял Аказа только для Кёджуро. Пока тот объявлял и прописывал тему урока, Аказа обнаружил, что с учительского места превосходно видно каждого ученика в классе. Это оказалось очень удобно.       И класс подвергся молчаливой пытке. Никто и не подозревал, что в нелюдимом однокласснике прячется демон, который лишь одним взглядом мог передать все муки, уготованные им для неизвестного горе-художника. Это определённо будут очень жестокие истязания.       Пока Аказа раздумывал, кто мог так детально набросать огромный член по диагонали стула, добавив оранжево-красные волоски снизу и подписи «наслаждайся тем, что так любишь» и ещё что-то в духе «поёрзай и кончи», он неотрывно сверлил взглядом каждого, кто имел неосторожность поднять на него глаза. Девочки краснели и отводили взгляд, не выдерживая мысленного допроса, некоторые парни пытались игнорировать, но вскоре начинали тихо беситься, кто-то откровенно пожимал плечами, мол, в душе не знаю, кто это сделал. Кое-кто пытался играть в гляделки, но быстро сдавался. Передышку ребята получали лишь тогда, когда учитель проходил мимо закрытого олимпийкой стула: тогда напряжённая злость Аказы сменялась искренней тревогой и он напрягался всем телом, будто в любой момент был готов сорваться с места, чтобы остановить Ренгоку.       Первые два ряда были уже совсем никакие, когда учитель заметил, что класс непривычно тихо сидит, и дал время на самостоятельное чтение нескольких страниц учебника. Пока страницы потихоньку шелестели, мужчина успел увидеть ледово-голубой взгляд, пронизывающий души одноклассников и заставляющий их дышать реже, чем необходимо. Учебник Аказы даже не был открыт, поэтому Ренгоку спросил:       — Сояма, в каком году Тоётоми Хидэёси наложил запрет на работорговлю?       — Не читал, — холодно отозвался Аказа, продолжая сверлить взглядом одну из одноклассниц, которая сидела позади его обычного места. Та нахмурилась недовольно, поправляя круглые тонкие очки.       — Почему? — легко спросил Ренгоку.       — Мне нужно узнать, кто это сделал! — с напряжённой злобой отозвался Аказа.       Ренгоку развернулся к нему полностью, собираясь строго вернуть его внимание себе, но девочка, которая сидела позади Аказы, Ватанабэ Кагура, его опередила, шустро поставив свой рюкзак на стул Аказы поверх его куртки.       — Сояма-сан! — громко произнесла она, потеряв терпение, — Когда я открыла класс своим ключом, это уже было здесь! Мирай-сан и Хиори-сан видели это вместе со мной и могут подтвердить мои слова. Вряд ли это сделал кто-то из класса, так что перестань!       — Мы все очень удивились и думали, что делать, когда стали заходить и другие ребята, — тихо отозвалась Мирай, — это правда не наш класс, С-сояма-сан, — девочка говорила все тише и тише, словно страх перед Аказой душил её за горло.       Ренгоку уступил, понимая, как ребятам важно сейчас установить понимание. А ещё осознавая, что никто не услышит ни слова из его лекции, если Аказа продолжит так смотреть на каждого из одноклассников. Поэтому учитель решил дать им несколько минут и сложил руки на груди, наблюдая за обсуждением. Парень по имени Хиори согласно кивнул, подтверждая слова девушек. Остальные парни в основном молчали, отчего создавалось некоторое напряжение: Аказа подозревал всех, и одноклассники злились в ответ.       — Нам нет дела до твоих предпочтений, — наконец заметил один из них, — это вообще глупо, такое накалякать! Может, это кто-то из младших.       — То, что там нарисовано, слишком даже для нас, а уж для младших — тем более, — робко предположила Мирай, — наоборот, это могут быть старшие классы, которые не успели подружиться с Ре…нм! — сидящая рядом с Мирай Кагура быстро зажала ладошкой рот подруге, пока та не сболтнула лишнего.       — Кто ещё мог взять ключ? — спросил Аказа.       Девушка лишь пожала плечами:       — Не знаю! Я беру в учительской, там всегда кто-то есть. Надо спросить у учителей.       Ренгоку довольно кивнул. Никто не обвинял Аказу, никто не говорил о том, что было на стуле — значит, ребята его поддерживают. Свой рюкзак Кагура поставила на испорченный стул поверх олимпийки явно ради того, чтобы та ненароком не соскользнула, обнажая рисунок. Или даже просто в качестве жеста поддержки! Похоже, дети наконец сдружились!       Учитель продолжил урок, поглядывая на Аказу. Тот будто бы успокоился и больше не мучал одноклассников и вскоре Ренгоку удалось вовлечь ребят в горячее обсуждение отмены работорговли и отношений императора с португальским королём. Когда все вышли, Аказа остался в классе, как и Ренгоку. Они снова встретились возле несчастного стула и Аказа, уставший от эмоций и прошедшего учебного дня, тем не менее, упрямо заслонил это место снова.       — Отойди, — с заметным трудом вытолкнул он из себя.       — Точно, Аказа? — мягко спросил Ренгоку.       — Да. Уйди, Кёджуро, — с горечью, но непоколебимо настаивал парень.       Ограждающим жестом он упрямо вцепился рукой в угол парты, будто опасаясь, что Кёджуро вдруг ловко извернётся и сбросит куртку со стула. И увидит это. Мерзкое извращение его абсолютно искренних чувств. Может, Аказе было бы не так обидно, если бы он только и грезил о той фотографии из душа и фантазировал о сексе с Кёджуро. То есть, да! Конечно, фантазировал! Но ведь он хочет в первую очередь быть семьёй с этим человеком. Держать его за руку в темноте, научить готовить нормальный рамен, следить за тем, чтобы он был счастлив своим странным учительским счастьем и… что угодно, но гораздо, гораздо больше, чем просто секс.       В общем, Кёджуро мог бы отодвинуть ученика и обнажить его секрет — на кендо Аказа вообще не успевал иногда уследить за движениями его меча. Но учитель лишь стоял перед ним и смотрел в глаза, пытаясь понять.       — Аказа, если ты пытаешься защитить меня… — начал было Кёджуро.       — То что? Мне нельзя? — вдруг резко и громко спросил Аказа, с упрямством отвечая на мягкий взгляд.       — Это я должен защищать тебя, — как можно более проникновенно сказал Кёджуро в упрямые голубо-ледяные глаза.       — Должен? — выдохнул Аказа, — А я хочу! И всё равно буду. Этого ты меня не лишишь, откажи мне хоть миллион раз!       Его упрямство явно говорило о том, что он не сдвинется с места, даже если придётся покусать любимого учителя. Но Кёджуро убедился в своей догадке: на стуле было нечто, что унижало Аказу по причине его чувств к нему. Всё же кто-то заметил его влюбленные взгляды и, видимо, распускал слухи. Возможно, случай в фотоклубе сыграл свою роль. О своей репутации Ренгоку не беспокоился, потому что не делал абсолютно ничего предосудительного, а вот Аказа, очевидно, беспокоился и это было намного важнее любых слухов. Ведь Кёджуро до сих пор так и не поговорил с Аказой после того подслушанного разговора.       А поговорить нужно было срочно. Чем скорее они поймут друг друга и установят здоровое доверие, тем надёжнее смогут противостоять и глупым слухам и тревожности Аказы. Стоило поставить на то, что Аказа — умный, заботливый, сильный и любящий маленький человек. Ломать что-то из этого Кёджуро не собирался: наоборот, искренне желал поддержать все эти замечательные качества.       Поэтому Кёджуро медленно поднял руку и коснулся плеча Аказы легко и невесомо. Он вторгся в его личное пространство и заглянул в душу, что скрывалась за прозрачными озерами голубых глаз. Аказа замер перед гипнотически горящим взглядом: из-за янтарно-алой радужки казалось, что из Кёджуро будто выглянул дракон, раздумывая, не перекусить ли ему непослушным учеником.       — Лишить тебя чего-либо, что ты хочешь, не является моей целью, — тихо, но отчётливо сказал учитель, — ты решил защищать то, что тебе дорого. Если ты уверен, что мне не нужно видеть это, я не стану смотреть, я доверяю тебе.       — Тогда не смотри, Кёджуро, — тихо отозвался Аказа, едва сдерживаясь от того, чтобы не шагнуть назад, потому что лицо Кёджуро было слишком близко.       Это не было проблемой, просто чем ближе был Кёджуро, тем меньше мыслей оставалось в голове Аказы. Вернее, оставалась лишь одна, которую Гютаро ввёл в него, словно вирус. Поцеловать его. Хотя бы просто прикоснуться и посмотреть, что будет. Или даже не смотреть, просто… Просто…       — Взамен обещай, что если тебе будет трудно, ты придёшь ко мне за помощью, — продолжил Ренгоку, — придёшь и мы решим проблемы вместе.       — Обещаю, — с трудом соображая, произнес Аказа, — если пойму, что не справляюсь, я приду к тебе.       — Спасибо, Аказа! — и снова эта громкость, от которой удивительно, что не звенят стёкла.       Едва сдержав добродушный смех, Ренгоку отошёл к своему столу, вновь припоминая подслушанный ранее разговор. И вот с такой беспомощной робостью друг советовал Аказе поцеловать учителя? Да он же сейчас чуть не сгорел от смущения, стоило Кёджуро всего лишь положить ему руку на плечо в дружеском жесте и взглянуть поближе. Ему определённо следует скорее поговорить с Аказой, пока тот не надумал себе лишнего.       — Чем можно оттереть маркер? — негромко спросил Аказа.       Ренгоку открыл ящик стола, пока ученик подходил к нему.       — Сейчас дам тебе клей.       — Клей? Хочешь, чтобы я учился без отдыха, приклеев свой зад к стулу? — с подозрением предположил парень.       — Нет, правда! — развеселился Кёджуро, кидая ему в руки небольшой прозрачный пузырек, — Клей растворяет маркер!       — Быть не может, — не поверил Аказа, но всё же взял губку, возвращаясь к своему стулу.       — Не ворчи и просто попробуй! — наставительно сказал Ренгоку, — Ну как?       Через минуту возни Аказа удивлённо признал:       — И правда оттирается! Хм… а чем теперь оттереть клей?       — Вот этим! — Кёджуро подошёл, чтобы отдать ему пузырёк с антисептиком для рук. На стуле теперь были только следы клея, никакого рисунка.       — Ты так уверен, будто уже делал подобное, — проворчал Аказа, недовольный тем, кто клей попал на его пальцы.       Залить бы этот клей в глотку тому, кто веселился здесь с маркером!       — Это правда! — вспомнил Кёджуро, развернув стул из соседнего ряда и сев на него, — Когда я учился в младшей школе, меня часто дразнили совой и креветкой.       — Совёнок? Как безобидно, — тихо заметил Аказа, но всё равно был услышан.       Ласковое «совёнок» было столь же далеко от обидных дразнилок, сколь луна далека от земли. Казалось, что Аказа вновь погрузился в какую-то уютную часть своего разума. Именно в такие моменты тон его голоса был совершенно особенным: спокойным и просто обезоруживающе мягким. Может быть, сейчас стоило бы сделать замечание, но в сравнении с почти постоянным напряжением и злобой Аказы, эти редкие моменты были настолько контрастно тихими, что Кёджуро просто не мог заставить себя осечь неподобающее неформальное поведение, разбивая эту уютную тишину на части ради никому ненужного официоза.       — Мне было обидно! Но потом я понял, что люди боятся того, чего не понимают. А в средней школе уже вовсю начали писать признания в любви, — Ренгоку усмехнулся, вспоминая школьные годы.       — Бедная твоя парта, мой стул и рядом не стоял, — уже веселее и более осознанно отозвался Аказа, открывая крышку антисептика.       — Уверен, что в прошлой школе и твою мебель разрисовывали, — посмеялся Кёджуро, на что Аказа лишь робко улыбнулся, тут же отворачиваясь, чтобы спрятать эту улыбку.       «Вот и зачем его лишний раз осекать, — подумал Кёджуро, — когда он и без того постоянно прячется, когда осознает свою реакцию на любимого человека»       К тому же, со стыдом вспоминая свою прямолинейность по неопытности и разбитые им сердца, Кёджуро понимал, что лучше ему быть осторожнее и мягче.       — Мне в инсте написывали, — отозвался Аказа, оглядывая результат своих усилий.       Очевидно, разница их поколений очень даже ощутима. Если просто примерно прикинуть, когда Ренгоку учился в младших классах, был ли у него телефон? Аказе сейчас шестнадцать лет, Ренгоку — двадцать три. Выходит, он родился в прошлом тысячелетии? Динозавр. Они и правда очень разные и выросли по-разному. Может ли возникнуть понимание, когда разница в возрасте кажется пропастью?       Парень решил ещё раз протереть стул от клея и остался доволен результатом. Стул слегка побледнел от антисептика, но главное, что Аказе удалось стереть рисунок, который мог задеть Кёджуро. Осталось стереть ухмылку с лица неизвестного художника. С этими мыслями Аказа закинул рюкзак на плечо и взял в руки олимпийку.       — Готово. Я домой, Кёджуро.       Ренгоку вдруг замер, осознавая, что вовсе не против ещё поговорить с Аказой. С трудом он остановил слова «идём домой вместе». Они ведь не ровесники, чтобы ходить вместе из школы, пусть даже им по пути. Да и нужно просмотреть расписание тестов перед каникулами. А ещё обсудить школьную поездку. Наверное, Ренгоку просто устал?       — До завтра, Аказа, — непривычно тихо проговорил он.       — Кёджуро? — с любопытством позвал парень.       — Что?       — Сильно устал? — вдруг попал в точку Аказа.       — Немного, — улыбнулся Кёджуро, — куда хочешь поехать на каникулах? Школьная поездка.       — Впервые слышу, — признал Аказа, с интересом рассматривая уставшего мужчину. Таким он его ещё ни разу не видел и теперь чуть ли не затаил дыхание.       — Младшие едут, а мы с тобой сопровождаем, — решил пропустить мимо эти рассматривания Ренгоку.       — Окинава! — сразу же ответил Аказа.       — Далеко для младших, — немного оживился Ренгоку: ему нравилось на Окинаве, хоть он и был там всего один раз в старших классах.       — Тогда в ближайший лес, чтобы потерять их там, — придумал Аказа.       — Поход! — ещё немного оживился Ренгоку, — Хорошая идея. Спасибо.       — Я пошёл домой, пока ты меня ещё куда-нибудь не вписал, — вздохнул Аказа.       Он не успел разобраться, нравится ему уставший Кёджуро или же нет. В распоряжении его памяти был Кёджуро-солнышко: вечно сияющее бесконечное пламенное вдохновение. Так же Аказа видел Кёджуро в обычной одежде — когда они встретились в Нагасаки. Захватывающим был образ Кёджуро в додзё, с мечом в руках и свободной красивой черной хаори и с собранной в хвост прической. Образ с фотографии не в счёт, так как Аказа не видел этого лично. Образ грозового урагана Кёджуро, который громко втолковывал чрезвычайно важные вещи Аказе на крыше, почему-то доставлял странное оглушающее удовольствие. А теперь коллекция Аказы пополнилась уставшим Кёджуро.       Этот образ был расслабленным и притягательным: словно большой хищный кот, вроде льва, что разморённо дремал на солнышке, так и маня наблюдателя запустить пальцы в роскошную гриву, погладить, чтобы помурчал. С другой стороны, этот лев, очевидно, собирался ещё работать и устанет ещё сильнее. Есть ли у него дома готовый ужин?       — Ты против? — спросил Кёджуро, внимательно глядя на Аказу.       Тот понял: если он сейчас скажет, что не хочет участвовать в поездках, Кёджуро не станет его заставлять.       — Я нужен тебе там? — в свою очередь спросил Аказа.       Кёджуро молча кивнул. Так легко и просто, будто напрочь позабыл о том, что недавно Аказа признался ему в чувствах. Аказа мог бы вообразить себе, что нужен ему как-то по-особенному, но… это простое молчаливое подтверждение было лишь просьбой: обычной, человеческой. От этого становилось только хуже. Аказа чуть сжал лямку рюкзака. Да уж, поход с младшеклассниками — какая там вообще может быть романтика? Чушь.       — Тогда поеду, — так же просто отозвался Аказа, — голова болит?       — Ой, и правда! — понял Кёджуро после того, как прислушался к себе в течение нескольких мгновений.       — Пойдёшь в медпункт?       — Это ерунда! — с новым воодушевлением мужчина встал, возвращая стул на место и направился к своему столу, чтобы собрать документы, — Чем тратить время зря, лучше займусь работой!       — Понятно. До завтра, — сказал Аказа, направляясь к выходу из класса.       — До завтра, Аказа!       Попрощавшись и собрав нужные бумаги, Ренгоку направился в учительскую, даже не оглянувшись на испорченный стул. Погрузившись в расписание, а следом вспомнив и о домашних работах одного из младших классов, он едва заметил, как в учительскую вошла Канаэ-сан. На девушке был халат медицинского работника поверх платья цвета припыленной розы. Очевидно, сегодня она дежурила за медсестру, которую часто отпускали пораньше из-за её маленького ребёнка. В руках Канаэ-сан был небольшой поднос со стаканом воды и белой баночкой какого-то лекарства.       — Ренгоку-сенсей! — начала она с воодушевлением, — Один из учеников сказал, что у вас болит голова и велел принести вам лекарство.       — Велел?! — расхохотался Кёджуро.       — Буквально велел, — тихий смех Канаэ прозвенел нежным колокольчиком.       — Спасибо, Канаэ-сан! Голова уже не болит, я просто немного устал. В лекарствах нет нужды. Простите, что вас так побеспокоили.       Ренгоку снова фыркнул, качая головой. На сегодня работы точно хватит — решил он, наблюдая, как Канаэ-сан подходит к его столу и уже привычно садится напротив.       — Сояма-сан заботливый, хоть и выглядит букой, — улыбнулась девушка.       — Он полон сюрпризов, — кивнул Ренгоку, начиная создавать хотя бы видимость порядка на своём столе перед уходом, — кажется, ему намного легче, чем в начале семестра. Это благодаря вашему профессионализму, Канаэ-сан.       — Что вы, что вы! — искренне смутилась девушка, всплеснув тонкими руками, — Вы ведь всю работу за меня сделали!       — Без вас я бы сделал только хуже, — пожал плечами Ренгоку, вставая из-за стола.       — Значит, мы отличная команда! — тоже поднялась девушка, — Я тоже закончила с делами. Не хотите зайти со мной в кондитерскую через дорогу? У них превосходный горячий шоколад.       — С удовольствием! — засиял Ренгоку.       Ничто не было способно излечить усталость лучше, чем горячий шоколад!