Стань моим мужем, Ренгоку-сенсей!

      Позже Ренгоку, который договорился с сотрудниками лагеря о ночной вахте заранее, заглянул в палатку, чтобы посмотреть, как Аказа устроился на ночь. Тот занимал треть палатки и, видимо, даже не собирался спать, листая соцсети. Упрямо отказавшись от одеяла Ренгоку, Аказа проигнорировал грозное обещание закутать его в это одеяло как гусеницу, тихо фыркнув. Ренгоку понял, что заставлять парня бесполезно и ушел на первую вахту, которая длилась с девяти часов вечера до полуночи. После него один из сотрудников лагеря заступил на пост до трёх утра, а затем должен был заступить и второй, но Кёджуро подумал, что неплохо будет составить ему компанию и заодно убедиться, что с детьми всё хорошо.       Вернувшись в палатку после своей вахты, в полночь, он увидел, что Аказа не спит, вперившись в пространство уставшими глазами. Парень поморщился от света фонаря Ренгоку.       — Выключи, — тихо попросил он.       Немного помедлив, мужчина выключил фонарик. Стало очень темно и Аказа подумал: чуть позже, ночью, можно будет приоткрыть палатку, чтобы впустить немного воздуха. Сетки, конечно, предусматривали защиту от насекомых одновременно с проветриванием палатки, но парню казалось, что внутри уже мало воздуха, так же мало, как и места. Кёджуро расположился совсем рядом с ним, казалось, что можно вытянуть руку и забрать себе истинное солнце.       Привыкший спать или пытаться заснуть в полной темноте, Аказа совсем позабыл о том, что Ренгоку темноту не любит и вспомнил об этом только тогда, когда мужчина, подложив руку под голову, устроился на своем месте и уставился во тьму палатки.       — Спи, Кёджуро. Я присмотрю за тобой, всё равно не усну.       Мужчина едва заметно улыбнулся, наверняка думая, что его лица не видно в темноте. Но Аказа видел.       — Попробуй уснуть, — отозвался Ренгоку, — сон на свежем воздухе очень полезен.       — Дашь себя обнять? — усмехнулся Аказа, на что последовал незамедлительный ответ, тихий, но решительный.       — Нет.       — Тогда без шансов, Кёджуро. Спи уже.       Ренгоку продолжил хмуро всматриваться в темноту, явно не различая даже границ палатки. Было такое ощущение, что он ждёт нападения оттуда, из сплошной непроглядной тьмы. Аказа хотел было спросить, в чем причина такого напряжения, но не стал. Кто станет признаваться в собственной слабости? Уж точно не Кёджуро. Это Аказа уже показал все свои болевые точки этому человеку. Казалось, что ничего личного у него уже и не осталось. Почти не осталось.       — Хидеки уже весит кан? — вдруг тихо спросил Аказа.       — Да, — столь же тихо отозвался Ренгоку, — я боялся, что врач скажет кормить его меньше и мне придется мучить его голодом, но оказалось, что он просто большой сам по себе, — хмурость Кёджуро разошлась от воспоминания о питомце.       — Тогда тебе нет никакого смысла бояться спать в темноте сейчас, — отозвался Аказа.       Ренгоку повернулся к нему и Аказа понял, что тот с трудом различает его очертания: взгляд янтарных глаз смотрел будто в пустоту перед Аказой.       — Я не боюсь, — тихо ответил Кёджуро, — но теперь мне любопытно, что ты имеешь в виду?       — Раз твой кот весит больше кана, значит, он уже стал бакэнеко, — размеренный голос Аказы тихо мурчал, будто рассказывая сказку, — и он тоже любит тебя. Любимца доброго духа не коснется никакое зло. К тому же, самое главное зло здесь сейчас — это я. Поэтому спи спокойно, ты под двойной защитой.       »…тоже любит тебя»       После этих слов лицо Кёджуро озарила улыбка, не похожая ни на какую другую: Аказа затаил дыхание. На секунду ему почудилась какая-то мягкая и добрая, искренняя ранимость в этой улыбке, которую Кёджуро тут же спрятал за благодарными словами:       — Спокойной ночи, Аказа.       — Спокойной, Кёджуро.       Три часа утекали долго. Аказа снова пролистал соцсети, но ему быстро надоело и он отложил телефон. Перед ним было кое-что более интересное. Ренгоку действительно глубоко уснул и тихо посапывал во сне. Этот звук вызывал у Аказы лёгкую улыбку: его папа тоже сопел так, когда спал. Аказа увидел это, когда они всей семьёй ночевали в одной комнате, путешествуя по морскому побережью. Если папа переворачивался на спину, то мог даже всхрапнуть. Мама в такие моменты даже не просыпалась, но могла положить руку на своего мужа, как бы пытаясь сквозь сон призвать его к порядку. Аказа знал секрет: если щёлкнуть зубами рядом с ухом, папа настороженно замирал, переставая сопеть, но при этом не просыпался.       Парень с интересом распахнул было взгляд, но тут же отогнал прочь эту идею. Они ведь обещал Кёджуро, что присмотрит за его спокойным сном. Щёлканье зубами над ухом явно противоречит этому обещанию.       В какой-то момент Аказу выдернуло из настороженной дымки дремоты сигналом будильника Кёджуро. Мужчина сразу отключил его, будто проснулся за секунды до этого звука. Слепо оглядев очертания Аказы, Кёджуро будто задумался, проверить ему лагерь или нет, пока дежурит Изуми-сан, когда Аказа тихо сказал:       — Спи. Я проверю сам.       — Ты совсем не спал? — обеспокоенно спросил Кёджуро. Его голос после короткого сна был окрашен лёгкой хрипотцой.       — Совсем. Спи.       Аказа бесшумно, словно призрак, поднялся и вышел из палатки. Звук молнии, которую он расстегнул, прозвучал будто из другой реальности: Кёджуро понимал, что проснулся не до конца. Нахмурившись, мужчина пошарил рукой по месту, где лежал Аказа — оно почему-то не сохранило тепла его тела. Будто Аказы здесь и не было. Это немного тревожило. Кёджуро вздохнул, осознав, что одеяло все это время было на нем. Вот ведь упрямый мальчишка. И как он выдержит второй день похода, если не отдохнёт ночью? А если ещё и простудится?       Мелкие тревоги одолевали его сонный разум, пока Аказы не было. Стоило парню вернуться и коротко доложить, что все на месте, как дымка этих тревог рассеялась и Кёджуро коротко вздохнул, вслепую накрывая Аказу согретым своим теплом одеялом. Аказа цепко взглянул на мужчину, чего тот, конечно же, не увидел, но не стал противиться, просто-напросто выжидая, чтобы Кёджуро уснул. Тот и впрямь быстро провалился обратно в сон, но, видимо, не в глубокий сон, а снова в дрёму.       Кёджуро выловил из туманной дремоты вопрос, ответ на который он так и не получил. Будь он в состоянии бодрствования, этот вопрос так бы и остался неозвученным, отодвинутым на задний план рамками приличия и воспитания. По-хорошему, такую обширную тему, как проблемы со сном у Аказы, нужно было решать с психологом и, возможно, с другими врачами.       Но в полудрёме будто развязался язык. Границы размылись.       — Как объятия влияют на сон?       Аказа помолчал с полминуты, вспоминая, о чем речь, а потом ответил:       — Не знаю, мы ведь ещё ни разу не ночевали вместе.       — Но ты сказал, — сонно пробормотал мужчина с закрытыми глазами.       — Я предположил. Потому что ты очень теплый, а в этом гребаном лесу и правда холодно ночью.       Сомнения в правильности своих действий были посланы к черту, их выпихнули из сонного сознания мелькнувшие полусном воспоминания: лицо, окровавленное из-за осколков стекла и искаженное болью, безразличный уставший взгляд сегодня, когда он снова не смог спать и все равно не сказал ни слова упрека в адрес своего нерадивого учителя, который и думать забыл об этой особенности своего ученика, потащив его в двухдневный поход во время каникул, когда он мог бы отдохнуть и, быть может, добрать столь нужный сон.       «Надо было просто обнять его» — так ведь думал Ренгоку, наблюдая за болью, что выливалась слезами на лист проф теста, где Аказа писал о том, как сильно он тоскует по своей семье. Невыносимое воображение подсунуло на место Аказы Сенджуро, сжав сильное пламенное сердце тисками. Какую боль должен испытать человек, теряя всю свою семью, оставаясь один на всем свете, лишенный даже теплого объятия? И прямо сейчас Кёджуро просто сделал это, с закрытыми глазами притянув обалдевшего парня к себе, забирая его в это простое объятие, которому всё же нашлось хотя бы шаткое оправдание в виде холода и бессонницы посреди ночного леса.       Цветочные волосы оказались неожиданно мягкими наощупь, а кисти рук, от неожиданности происходящего ненадолго уперевшиеся в грудь Кёджуро, поистине ледяными.       — Без глупостей, ледышка, — пробормотал мужчина, распределяя одеяло так, чтобы оно укутывало их обоих.       — М-мгм, — ошарашенно выдавил Аказа, едва дыша.       Окаменев от неожиданности, он вцепился в футболку мужчины, будто ждал, что его вот-вот оттолкнут. Этого не происходило: Ренгоку вздохнул и, кажется, глубоко уснул, постаравшись ослабить руки на случай, если Аказе станет совсем неудобно: он прекрасно знал о крепкости своего хвата даже во сне.       Очень скоро температура их тел сравнялась. Кёджуро, словно печка, согрел их за считанные минуты.       Рассвет уже начал пробивать кромешную тьму тонкой вуалью сумерек, неумолимо приближая свой час. Или быть может, просто после самых темных часов было морально легче, будто неведомая ночная угроза отступила вместе с тьмой. Лесные шорохи давным-давно стихли, вся округа погрузилась в блаженную тишину. Если бы кто-то из детей сейчас решил ускользнуть, это было бы оглушительно громко.       В тот момент, когда время будто застыло предрассветным воздухом и разлилось по всему лагерю, между деревьями, у порога их палатки, слова Аказы прозвучали так тихо, что можно было подумать, будто они звучат в голове Кёджуро. Но едва ощутимое дыхание на ключицах мужчины обеспечивало их реальность. К тому же, Кёджуро замечательно слышал сквозь сон все, что происходило рядом с ним. Всегда. Только далеко не всегда мог проснуться и ответить, как происходило и сейчас.       — В тот день я пошел с другом гулять, — тихо проговорил Аказа будто бы в пустоту, думая, что Кёджуро спит и ничего не слышит.       Но Кёджуро слышал, осознавал, но никак не получалось проснуться: не было ни угрозы опасности, ни резких звуков, ничего, что толкнуло бы под локоть, приказывая срочно вставать. Он только и мог, что отвечать Аказе мысленно.       Тот день? О чем ты…? Почему говоришь это сейчас, пока я сплю?       — Мы выбрали новогодний подарок для Юки. Снежинку.       Новогодний? Постой. О каком дне ты говоришь?       — Я остался ночевать у друга. Мы играли, смотрели летсплеи. Уснули после полуночи.       Внезапное понимание накрыло спящий разум. Кёджуро знал: он хочет это услышать. Поэтому точно не проснется. Разум затаился, будто в засаде, ожидая ценных и нужных сведений, которые нельзя было спугнуть ни в коем случае. Ему очень нужно было это узнать, это очень важно! Только, может быть, лучше бы ему проснуться и посмотреть в небесные глаза, разделяя заполнившее их страдание?       Аказа…?       — Я спокойно спал, пока они горели. Н-ничего не знал и просто спал. Меня не было с ними рядом. Я д-должен был остаться дома.              Боль, в которой тонуло каждое слово тихого, сбивчивого признания, пронзила Кёджуро в самое сердце. Аказа говорил так, будто давным-давно смирился с тем, что с головой утонул в этой боли, в этой бесконечной бессоннице с кошмарами. Но хуже всего было то, что Аказа действительно всем сердцем желал вернуться в тот день.       Как ты можешь говорить так!       — Не могу теперь спать. Вижу во сне, как они горят.       Едва слышный выдох с последними силами обнажил всю боль его сердца. Она давным-давно затопила все существо человека, который сейчас был в объятиях Кёджуро. Аказа словно ушел так глубоко и далеко, что дотянуться до него, кажется, было невозможно.       Вот только Ренгоку четко ощущал его тело, вобравшее тепло его собственного. Тихое дыхание, что с абсолютным доверием касалось его кожи. Его слова, сказанные вслух, наконец-то выплеснулись апатичным и полумёртвым страданием, тоже коснулись Кёджуро. Как и его слезы, как строки, написанные на тесте, как настороженные взгляды и через край выплескивающаяся днем злость, как его признание в чувствах и желание стать одной семьёй, как само то, что он взял и поехал в этот поход, как и то, что каждый день он находит силы вставать и идти вперёд.       Аказа прямо сейчас здесь, живой и теплый. Живой.       Большие пальцы Кёджуро с нажимом прогладили плечо и лопатку сквозь одежду, будто ему обязательно нужно было ощутить реальность присутствия Аказы в своих руках. Никуда он не денется, будет в безопасности вот так, без всяких кошмаров.       Прежде, чем провалиться в сон, Кёджуро ощутил глубокий насыщенный вздох на своей шее и то, как Аказа расслабился в его руках полностью, словно согревшись после долгого холода.       Хвала небесам за то, что ты сейчас здесь.       Я так рад, что ты не остался дома в ту ночь.