Музыкальная минутка

Арсений прыгает по комнате, втянув живот. Это всё вчерашний пирог! Ну откуда, скажите, в семнадцатилетнем подростке жир? А джинсы определенно в прошлом месяце на нём сходились! Пуговица застегнута, Арсений смотрит на результат в зеркало — просто бомба. И задница, и бёдра. Попробуй найди такие джинсы вообще, маме на работе из-за границы привезли, похожие варёнки на рынке не отыскать и самому в тазике не сделать! Фирма! С верхом сложнее. Футболки как-то инфантильно, а рубашки превращают в ботаника. Для майки, открывающей ключицы, уже прохладно. Ну что за невезуха! Остановившись на рубашке, которую ушивал сам — чтобы талию немного облегало! — Арсений хватает рюкзак, ключи и пакет с пирожками. От аромата аж живот сводит, они всё ещё тёплые, пакет лоснится от жира румяных бочков. От таких пирожков не отказываются. Арсений бежит так, будто возможно опоздать — хотя он действительно после школы слишком долго возился с джинсами и пытался привести в порядок волосы. Дурацкие вихры ни в какую не желали ложиться хотя бы в подобие нормальной причёски! Бабушка открывает дверь после второго звонка. Арсений уже стоит с ключами наготове — мама поменяла замки на такие, которые можно всегда открыть снаружи после того случая, как бабушка два часа не слышала никаких звонков, увлёкшись сериалом. — Арсюша, вну́чек, радость моя, заходи, заходи, я борща наварила, салатик открыла с капусткой, заходи, после школы, небось, голодный!.. Бабушка удаляется вглубь квартиры, Арсений бегло осматривает прихожую. Знакомые кроссовки сорок пятого размера на месте. Крутяк! — И Антоша тут, он мне кран подкрутил, а то капал, зараза, а я думаю, что за счета приходют… — сетует с кухни бабушка, а в Арсении всё верещит от восторга. Но на лице у него только надменное удивление, он его почти час тренировал перед зеркалом. — О, привет, Антон, — Арсений моет руки в раковине и садится на самое выгодное место за столом — сбоку, закидывая ногу на ногу. — Привет, Арсений, — растекается в привычной улыбке от уха до уха Антон. — Рубашка потрясная. — Пасяб, такой ни у кого нет, — зачем-то добавляет Арсений и сам чертыхается. Достаточно было и просто благодарности! — Арсюша, держи, хлебушек, борщик… Антоша, доел? Дай тарелку, котлеток положу… — бабушка суетится, наотрез отказываясь от чужой помощи. Это традиционно заведено: гости сидят, хозяева суетятся. И возраст бабушку в этом не разубедил. — Спаси-и-ибо, Марь Санна! Я вам в следующий раз такую колбасу принесу, закачаетесь! Мне обещали! — Антон запихивает за щеку сразу половину котлеты. Жир стекает по подбородку, Антон утирает его ребром ладони, а у Арсения сердце делает ебоньк от такого действия. Ну что за мужик! — Ой, Антоша, не надо мне твоёй колбасы, ну не по-христиански это, была б Светлана Игоревна, земля ей пухом, жива, она б тебя выпорола, бежал бы ты быстрее от нелюдей этих, и без колбасы проживём, сантехником бы вон устроился, руки ж золотые… — бабушка наговаривает так быстро, что ни слова не вставить, Антон жуёт задумчиво и лишь вздыхает. — Марь Санна, завязывайте. Я ж ничё плохого не делаю, время сейчас неспокойное, мы просто с ребятами защиту предлагаем, кто хочет — тот нанимает. — Антоша, помяни моё слово, ну сколько по телевизеру передают — там застрелили, тут застрелили! Это ж, как там бишь его, говорил мне Дим Темурыч, крышевание, во! — Да какая разница, как это называют, — сверкает глазами Антон и Арсению вдруг подмигивает. В Арсении определенно весь борщ сейчас круговорот совершает, чуть не выйдя через нос. Какой он красивый, Боже. Кудряшки сами на лицо спадают, не надо с сестринской плойкой целый час прыгать у зеркала. Родинка эта на носу, прелесть же. Арсений бы целовал её каждый день и не по разу. Антон и по школьным временам был красавчик, а сейчас, к двадцати, совсем стал крышесносным. Просто жесть! — Ой-ей-ей, горюшко луковое, как померла бабка, так подался, Антошенька… — Я пирожки принёс. Сам делал! — решает сменить тему Арсений, ставя жирный пакет на стол. Он этот разговор слушает уже полгода. Все полгода, которые он поджидает Антона — внука почившей соседки, оставшегося сиротой больше года назад — у бабушки, которой тот помогает по старой памяти по дому. Сейчас, конечно, и Арсений бы мог взять на себя эту функцию, но тогда и Антону не будет повода заходить на обед, да и сам Арсений с инструментами на Вы — папа умер, когда Арсению было девять, а с тех пор мужчин в доме так и не водилось. Бабушка уже и сама привыкла Антона кормить — ну что он там сам ест, только пустые макароны? Молодой парень, девку бы ему хорошую найти, говорит она. Арсений внутренне рычит на такие предложения и учится делать пирожки и варить суп. — Арсюха, пахнут просто офигенно! Я съел борщ, котлеты, салат, но для такого пирожочка точно найду место. Арсений проглатывает язык вместе со слюной. Он сейчас про пирожки? Про пирожки же? Боже, даже слушать этот низкий с хрипотцой от курева голос сложно, не умерев тысячу раз, а тут ещё пирожочек. Антон запихивает его пирожок, как и котлету — сразу наполовину, и довольно урчит. — С ягодами, просто бомбезно! — чавкает он. — Ладно, Марь Санна, стучитесь, коли чё, а я почапал, спасиб за ужин, я б без вас загнулся! — Антон поднимается, чмокает жирными губами бабушку в щёку, потом, подумав, нагибается к Арсову уху, чмокает звонко прямо в него и вдруг тихо говорит: — Джинсы тоже отпад, кошка. Арсеньевское сердечко на такое не подписывалось. *** Арсений сжимает между ног одеяло и сучит ногами. В квартире жарко, отопление уже дали, а сильного минуса на улице нет, вот и приходится маяться. Если бы причина горения Арсового тела была только в батареях. Бабушка ещё минут двадцать сетовала, как Антон ушёл. Что связался тот с бандитами. Что дела у них на рынке чёрные. Как бы не кончил Антоша с пулей в голове. Девочку бы ему, хорошую, чтоб и неповадно было, и кормила его. Бабушке почти девяносто, она часто одно и то же повторяет, забыв, что уже не раз рассказывала, что Антоша не с теми связался. И что сегодня придёт кран чинить. А завтра обещал ещё и унитаз посмотреть, а то вдруг и он счётчик мотает. Арсений и завтра придёт навестить любимую бабулю сразу после школы. Прости меня, мама, прости меня, бабушка, думает Арсений. Но никак не выкинуть из головы ни кудряшки непослушные, ни родинку, ни глаза серо-зелёные с золотыми крапинками. Арсений ещё сильнее стискивает одеяло и ныряет рукой в трусы. Сегодня ночью совсем невыносимо было, Арсению снились такие поцелуи, которые даже по Рен-ТВ после полуночи не увидишь, Антон ласкал его тело длинными пальцами, целовал в солнечное сплетение, в живот, стекал всё ниже, ниже… Арсений сжимает в руке сочащийся член — как повезло, что сестра, с которой он комнату делит, сегодня уехала на спортивные сборы. После таких снов у Арсения не было шанса не стискивать бёдрами одеяло, а рукой — собственный член. Как же сложно, как же невозможно, мамочка, что со мной будет? Если кто узнает, ещё неясно, за что больше осудят — за то, что в парня втюрился, или за то, что он — бандит. Арсений на золото идёт, в школе уже проверка до седьмого колена прошла, абы кому медали не дают, там помимо оценок ещё и репутация имеет вес, а Арсений и так себя джинсами компрометирует. Если в школе узнают, что он гуляет с бандюгой… Опасный такой, ухмыляется, в руках гоняет чётки деревянные, в зубах сигарета — Арсений как его такого видит на рынке около палаток с часами, так и готов стечь к его ногам послушным ковриком и выполнять всё то, что он попросит. А если он ещё и как во сне будет целовать Арсения туда, трогать сгиб бедра… Во сне Антон резко оторвался от его тела, возвысился на коленях над ним и расстегнул ширинку. Арсений как проснулся, чуть слюной не подавился — как ему хотелось прикоснуться к Антону тоже вот так. Кто бы узнал, на такой смех бы подняли. Пацаны точно не поймут. Мамочка, куда я нас веду. Ничего хорошего же не выйдет, с бандитом чем плохо — вся семья потом страдает первой. Но сердце навеки разбито, Антона оттуда не выковырять, лежит на осколках, ухмыляется, ласково кошкой называет. И можно самого себя убеждать раз за разом — да он не знает ничего о твоих чувствах! Он постоянно смотрит загадочно, на нелепые Арсовы комплименты молчит, даже прогуляться ни разу так и не предложил: все их «свидания» — это урванные у жизни обеды и ужины у бабушки. …И короткий диалог в подъезде, когда Арсений Антона провожал и сам домой собирался, тот его к подоконнику прижал и жарко на ухо что-то шептал, поглаживая горячими руками талию под майкой. Арсений думал, что умер и остался в этом подъезде навечно — так горело его тело и так билась его душа в окольцованных ладонях. Он тогда его первый раз кошкой и назвал — Арсений рассказал накануне, как подкармливает около школы мать-кошку и её троих котят. Арсений двигает рукой, мешая в голове воспоминания о реальных Антоновых прикосновениях и приснившиеся ночью развраты. Если Антон перевернул бы его на живот и языком скользнул между ягодиц, Арсений точно бы умер прямо на месте — потому что это финальная точка счастья, и плевать ему было бы и на медаль, и на своё будущее, и что люди скажут. Боже, какой он красивый. Как же любить его сложно. Улыбки его, касания ненароком, голос хриплый. Арсений кончает в кулак и утыкается потным лбом в подушку. Завтра под куртку точно наденет майку. Плевать на холод.