Компромисс

*** В совместном правлении невозможно без размолвок, особенно учитывая скрытность, тоталитаризм Мальбонте и мою импульсивность, свободолюбие. Хотя этот непостижимый мужчина давно свёл меня с ума, я изначально понимала, что уживаться нам будет непросто. И как соправителям, и как… паре. Первые несколько лет после войны прошли в такой безумной суматохе, что у нас вообще не было времени друг на друга, мы сутками утопали в делах. Как ни странно, это нисколько не отдалило нас: едва только всё немного устаканилось, мы снова потянулись друг к другу, как полярные магниты, с ещё большей страстью, чем прежде. Порой мне хотелось запереть его в спальне, повесив на двери табличку с подробными и не очень цензурными объяснениями, куда следует пойти всем тем, кто захочет нас побеспокоить — а таковые находились ежечасно. Но увы, проза жизни к правителям оказалась особенно жестока. Иногда на волне усталости у меня даже проскальзывал чёрный юморок, мол, и в загробной жизни никакого отдыха. Что поделать, сама виновата: шило в одном месте было моим неизменным спутником, и без памяти влюбилась я в такого же неугомонного. Теперь уже я не мыслила жизни без Мальбонте. Никогда не устану тёмными ночами шептать ему на ушко слова любви, что выжжены вечной печатью на моём сердце, и наслаждаться лёгкой, едва заметной дрожью, что каждый раз вызывают у него эти простые, но искренние слова. За прошедшие пять лет я так и не услышала их от него, что, признаться, немного меня печалит, но я мирилась с этим, откуда-то точно зная, что однажды их всё же услышу. До сих пор мне более чем хватало действий, которые говорили громче любых слов, ощущала его любовь буквально кожей, всем своим существом, впитывая как губка, как сосуд, наполняемый до краёв и сполна отдающий взамен. Видела, понимала, чувствовала, почему для него, несгибаемого и почти всесильного, так сложны некоторые естественные для других вещи, вроде открытых проявлений любви и нежности, но, тем более ценя каждую его ласку, каждую улыбку, я готова с молчаливым пониманием, полным принятием лечить трепетными поцелуями каждую его невидимую рану, сколько бы времени на это ни потребовалось, ведь у нас его теперь достаточно. А этот его полностью лишённый всякой брони проникновенный взгляд, взгляд-откровение, который я ловила на себе в мгновения нашей близости — под ним во мне рождались и гасли звёзды, замирала и мчалась вскачь вечность. В такие моменты я принадлежала Мальбонте настолько, что прикажи он мне не дышать — не сделала бы больше ни единого вздоха. Перед этим чувством, что лишь крепло во мне с каждым днём, отступали все проблемы мира и притуплялась даже невыносимая скорбь по потерянным близким, что глодала мою душу с жадностью стервятника и медленно ломала, выворачивала, творя из меня совершенно другого человека. Точнее, бессмертную. Правительницу, первую Несущую Равновесие. Впрочем, всё это вовсе не мешало нам с Мальбонте иногда ссориться, не сходясь во мнениях, особенно по рабочим вопросам. Порой мы ругались так, что мебель не летала по комнате только чудом. И в этот раз я была особенно зла на него. Случай с Мелиссой и Непризнанными, сбежавшими на землю, в принципе не мог не задеть во мне всё что только можно и нельзя, разом сдёрнув корку с едва подзаживших ран. Дело было не только и не столько в том, что с бывшей Хранительницей земного Ока у нас сложились приятельские отношения, а в том, что я хорошо понимала её и её последователей, даже слишком хорошо. Если бы мне не повезло когда-то обрести на Небесах близких друзей, если бы сейчас у меня не было Мальбонте — вполне возможно, что и я когда-нибудь в своей неописуемой тоске по папе решилась бы пойти против всех законов и запретов. Что уж там, полюбив Мальбонте и перейдя на его сторону я и так нарушила парочку из них, пусть и на проверку оказавшихся далеко не столь важными для сохранения вселенского баланса. Схема для сбежавших была действительно неплохо продумана, довольно долго их не могли найти и вряд ли прикладывали бы к этому столько усилий, если бы не те самые последствия, о которых, как впоследствии выяснилось, Непризнанные не знали. Из-за катаклизмов и разрушений, которые они повлекли, дело сразу обрело нежелательную огласку, и вскоре должен был состояться публичный суд, однако, ожидаемо, Совет желал прежде прийти к какому-то предварительному решению по ситуации, поэтому данный вопрос рассматривался на обычном ежедневном заседании среди прочих. В Совете теперь было поровну ангелов и демонов, но я была единственной Непризнанной среди них, и хотя всегда уважительно отдавала дань уму и опыту бессмертных, что были в разы, а то и в десятки раз старше меня, а всё-таки отчётливо видела: ничерта они не понимают конкретно в этой ситуации. Точнее, абсолютно не способны посмотреть на неё под нужным углом, видя лишь со своей колокольни. Ещё бы! Для рождённых бессмертных не существовало более страшного наказания, чем вырывание крыльев с «падением» на землю, они и помыслить не могли, что кто-то мог искренне сам желать себе такой судьбы. Это накладывалось на лёгкое снисходительное пренебрежение, с которым ангелы и демоны относились к смертным и их миру. Примерно как люди относятся к муравьям: им бывает интересно наблюдать, как эти трудолюбивые, хорошо организованные насекомые строят себе целые «города», но едва ли человек испытает серьёзные муки совести, если случайно наступит на муравейник. И в представлении бессмертных Непризнанные должны быть в определённой степени благодарны не только за второй шанс на жизнь, но и за то, кем именно им давалась возможность стать, до какого уровня дорасти. Примерно как если бы муравью дали шанс эволюционировать до человека в плане интеллекта и возможностей. Даже Мальбонте не был лишён этих стереотипов. «Человеческая жизнь — лишь пробник перед чем-то большим». Ну-ну. Непризнанные навсегда оставались для многих бессмертных неким переходным звеном, а я, мама и другие, кому удавалось стать мало-мальски значимой фигурой, были скорее исключениями, подтверждающими правило. Что совершенно не мешало бессмертным судить о «самоизгнании» Непризнанных со священным негодованием и ужасом: уверена, даже если бы подобное не нарушало вселенского баланса, рождённые ангелы и демоны всё равно в большинстве своём считали бы такое непростительным преступлением. В общем, когда Мелиссу как зачинщицу привели в Зал Совета для повторного допроса (предварительный уже был произведён менталистом в темнице), обстановка была накалена, полна предубеждений и ничего хорошего ожидать не приходилось. Она ничего не собиралась скрывать, отвечала эмоционально, но честно и открыто, глядя в основном на меня, в поисках даже не поддержки, а понимания. Многим очень не понравилось то, что Мелисса хоть и признавала свою вину за не предусмотренные ею последствия, всё же не испытывала полноценного раскаяния, по-прежнему больше всего на свете жаждала вернуться домой, и ровно так же ни во что не ставила бессмертие, как бессмертные ни во что не ставили человеческую жизнь на земле. — Вы всё твердите о неблагодарности по отношению ко второму шансу, который мне был дан, но поймите: без возможности вернуться домой это не второй шанс, а издёвка. Неужели вам настолько сложно понять, как тяжело продолжать дышать, зная и чувствуя, как сильно, безутешно скорбят по тебе близкие? И не нужно вновь напоминать мне о зелье забвения. Добровольно вырвать часть себя, самую суть? И чем же это лучше Небытия?.. Признаю, я ошибалась. Мне жаль тех, кто невинно пострадал, и я готова понести справедливое наказание. Но не могла не попытаться… Тоска, искренность и негаснущий огонёк отчаянной решимости, с которой она говорила, откровенно пугал недоумевающих бессмертных, и я бы повеселилась с нелепого недоверчивого испуга на их лицах, будь ситуация чуть менее драматичной. Вскоре Мелиссу отправили обратно в камеру и началось обсуждение. Довольно быстро Совет пришёл к единогласному решению, что пойманных Непризнанных нужно принудительно напоить зельем забвения, лишить всех занимаемых должностей и отправить в темницу на несколько лет. Тут я не возражала: оставлять произошедшее совсем уж безнаказанным, разумеется, нельзя. Проблемы начались, когда один из демонов запальчиво заявил, что такой меры будет недостаточно, особенно при той шумихе, которой обросло дело, и во избежание дальнейших проблем требуется назидательная казнь зачинщицы. Мол, мир всё ещё расшатан после войны, и так полно проблем с тайными и явными противниками новой власти, а тут ещё и это как заметный элемент нестабильности — в общем, время вновь подключить язык силы, дабы урезонить волнения. Этого советника тут же поддержали: сначала все демоны, а затем, немного подумав, и несколько ангелов. Мы с Мальбонте до сих пор воздерживались от голосования и комментариев, но увидев, точнее, скорее почувствовав, что Мальбонте готов согласиться с решением Совета, я вступила в полемику, пытаясь убедить, что справедливее будет назначить Мелиссе то же наказание, что и прочим провинившимся, а общественность не так уж и нуждается в кровавых демонстрациях, коими сыта по горло ещё на долгие годы. — При всём уважении, госпожа, — тот самый демон, который внёс предложение о казни, почтительно склонил голову, но во взгляде его я читала открытое несогласие и ту толику снисходительности, с которой взрослые смотрят на неразумное чадо, — Вы в этом вопросе очевидно необъективны. — Что бы вы ни думали об этом, господин советник, — процедила я, невольно начиная раздражаться, — моё мнение опирается не только и не столько на личные мотивы. Просто я, в отличие от вас, способна увидеть ситуацию с обеих сторон. — То есть на твоё мнение никак не повлиял тот факт, что Хранительница земного Ока многократно нарушала для тебя запрет, который тоже был придуман не просто так, позволяя тебе увидеть отца? — неожиданно вмешался Мальбонте, недоверчиво вскинув бровь. Почему-то во мне всколыхнулась волна холодной ярости. Я догадывалась, что он в курсе о моих «тайных» похождениях, но не ожидала, что раскроет это в Совете. Слишком уж это было личным, неприкасаемым. К тому же не сильно, но ударяло по зародышам моего авторитета в Совете, ибо подобного рода запреты по идее действительны для всех. Ну раз так, дорогой!.. — Не повлиял. — отчеканила я, лишь самую малость покривив душой, и вновь обратилась к Совету. — Вам может показаться, что я рассуждаю так лишь потому что и сама являюсь Непризнанной, но, повторюсь, я смотрю на проблему с обеих сторон. Да, я родилась на земле и очень многое там оставила, но Небеса стали моим вторым домом, которому я тоже многое отдала и где многое приобрела. Согласитесь, если бы я была склонна недооценивать дарованное мне бессмертие в пользу потерянной смертной жизни, то как минимум вряд ли приняла бы на войне сторону того, кто меня убил. Советник, как и многие из присутствующих явно не знавший этой маленькой подробности, смешно округлил глаза и не нашёл что возразить. Больше никто не заявлял о моей необъективности, но и перетянуть на свою сторону мне удалось лишь нескольких. Соотношение голосов по-прежнему кренилось в пользу казни, в том числе и Мальбонте. Однозначно он не высказывался, иначе это было бы точкой в обсуждении, но я видела, что он больше склоняется к радикальному решению. Многие мои аргументы, которые я придержала до личного разговора, действительно были из области эмоций, но и сам вопрос требовал не только сухого рационального подхода. — Оставим окончательное решение до суда, — в конце концов сказал Мальбонте, и Совет перешёл к обсуждению следующего вопроса. Сохраняя внешнее хладнокровие и старательно сосредотачиваясь на других, более важных проблемах, я тем не менее до конца рабочего дня ходила и летала как в попу ужаленная, и ничего не могла с собой поделать. *** — Ты же понимаешь, что я это так не оставлю? — вечером заявилась в примыкающий к нашим общим покоям кабинет, где Мальбонте частенько обдумывал что-то в одиночестве. Нагло отодвинула расставленные на карте фигурки и разместилась на столе, глядя сверху вниз и стараясь не подать виду, что любуюсь сидящим в кресле моим слегка уставшим, но таким красивым правителем Небес в полурасстёгнутой чёрной рубашке с закатанными рукавами. — Что непонятного в словах «оставим окончательное решение до суда»? — Например, то, почему ты тоже склонен считать, что так уж необходима казнь. Ладно все эти напыщенные… хм, радикалы и консерваторы, которые до сих пор не научились гибкости мышления и склонны видеть мир чёрно-белым. Но ты?.. — Сейчас действительно очень нестабильный период, Вики, и ты это прекрасно знаешь. — он устало потёр переносицу. — Может, тебе стоит ещё раз ознакомиться с описью разрушений и списком пострадавших? Глупость таких масштабов должна быть соразмерно наказуема. Никто же не предлагает казнить всех. Только зачинщицу: все прочие совсем уж юные, ещё обучающиеся в Школе, а вот она, успев узнать уклад жизни на Небесах и занимая не самую последнюю должность, должна была всё предусмотреть, решаясь на такое безумие. Ладно бы сама, но и других ведь за собой потащила. Кто-то должен нести ответственность по всей полноте. Иначе народ не почувствует соразмерности катаклизмов и наказания, а молодые Непризнанные так и не поймут запрета. Даже ты сейчас его не вполне понимаешь, несмотря ни на что. — Не ожидала, конечно, от тебя столь уверенных суждений о неприкасаемости запретов. Двойные стандарты, Мальбонте? Взгляд его заметно потяжелел, стал острым и требовательным, почти пригвождая к месту, как бабочку булавками. — Поясни. — Ты сам был одним большим неприкасаемым запретом. Я помню, как на меня в ужасе набрасывались в споре, когда ещё до твоего появления я осмелилась намекнуть, что может быть не всё так уж однозначно с твоей историей и идеями, как нам это пытались преподнести. Тогда хоть на миг поверить тебе тоже считалось преступлением против всего мироздания. Но что бы было сейчас, если бы все подчинялись этому запрету? Если бы ему подчинялся ты сам? — Ты пытаешься сопоставить несопоставимое. Предубеждение против полукровок было ложным, порождённым как раз отчасти следствием отношения к нефилимам на земле, которые когда-то привели к реальной катастрофе, едва не уничтожившей мир смертных. — А война, которую ты устроил, разве не реальная катастрофа? Разве не оправдывала она отчасти опасения, которые тебе приписывались, разве не была и она нарушением вселенского баланса, пусть и, наверное, не столь очевидным? Я говорю это не потому что жалею о выбранной стороне, ни в коем случае. Просто хочу доказать, что не так уж это и несопоставимо. — Этой войной мы с тобой добились равенства тьмы и света, отмены закона неприкосновения и многого другого. Она была порождена не только моей жаждой мести, но и желанием изменить мир. А здесь во главе угла стоят исключительно привязанности, вследствие которых на земле погибли невинные люди. Если мягко обходиться с такими нарушениями Равновесия, никто не будет верить в нашу способность его удержать. И эта девчонка действительно весьма неблагодарно обошлась с дарованным ей бессмертием. Вздохнув, я встала со стола, понимая, что прямо сейчас переубедить его не смогу. Зато могу попытаться расколоть эту непробиваемость, задеть нужную струну так, чтобы немного склонить чашу весов в нужную сторону. Поэтому со смелостью, которую сама от себя не очень-то ожидала, склонилась над его креслом, так, что наши лица оказались буквально в нескольких сантиметрах, оперевшись обеими ладонями по бокам от его головы, и настойчиво прошептала: — Я и не отрицаю необходимости наказания. Но не такого, тут можно обойтись без казни. Привязанности, стоящие во главе угла, да ещё и в жалкой смертной жизни, кажутся тебе глупостью, но попробую иначе поставить вопрос. Если бы тебе когда-то дали возможность лишиться крыльев и прожить земную жизнь с родителями — ты бы не поддался искушению «поставить привязанности во главу угла»?.. С лица Мальбонте слетела вся отстранённость, резче обозначились скулы, а в глазах вспыхнул опасный огонёк. Я же сочла за лучшее произвести тактическое отступление. Давно остался позади тот этап наших отношений, когда за пару ненадлежащих слов меня могли упечь в темницу, но сейчас я пребывала в таком раздраконенном состоянии, что мне и самой не помешало бы себя куда-нибудь упечь, чтобы не наговорить лишнего. Особенно обижало то, скольких усилий мне стоит просто быть им услышанной. Этой ночью мы спали в разных покоях.