Принадлежать ни свету, ни тьме — тебе

Пробраться в келью к Окделлу оказывается плевым делом. Достаточно звона трех таллов, и мышь совершенно случайно не запирает на ночь двери. Окделл спит так крепко, умаявшийся за день, что его сон не тревожат ни натужно скрипнувшие петли, ни трепещущий огонек добротной свечи, припадающий к рукам на каждом шаге. Эстебан отставляет подсвечник на угол стола у изголовья кровати и опускается на жесткий, набитый соломой матрас — не чета тем, из перьев и пуха, покрытых мягчайшей бархатной тканью, какими устилают постели в родовом поместье Колиньяров — и глядит на спящего. У Ричарда Окделла ровное дыхание, безмятежные расслабленные черты, тонкая бледная кожа на просвет и густые волосы. Отблески пламени играют в прядях, высвечивая отдельные волоски. Игра света образовывает над головой Ричарда ореол, придавая тому кроткую святость. Эстебан кривится — святой Окделл, как же. Осунувшийся за последний месяц, с обкусанными губами, обветренными руками и синяками на ребрах — скорее измученный жизнью бродяга. Ни капли святости. Даже если и была когда-то — заржавела да покрылась пылью из высокомерия и мнимого благородства. Как ни старайся — не доберешься, не разглядишь. Эстебан смотрит внимательно, боясь моргать. Все же есть в Окделле что-то необъяснимо притягательное, непостижимо волнующее, вызывающее не столько научное любопытство, сколько темный мужской интерес. Неизвестно жарится ли в груди у кого-то еще из унаров это нескромное чувство или проблема в нем самом — Эстебан не желает знать. Все, что он хочет — оказаться ближе, пусть на мгновение, пусть подло в ночи, как вор, крадущий тепло тела того, на кого не имеет сил и возможности заявить права. Поведение ни в коем случае не достойное аристократа, маркиза, будущего герцога. А Окделл спит, спит и не ведает об истомленной, оголодавшей душе, приютившейся подле него. Эстебан против воли задумывается, когда в последний раз хотел кого-то с такой страстью — и хотел ли вообще. По нехитрым расчетам выходит, что желания такого толка никогда не превалировали в нем. Стремление стать лучшим, находиться в центре всеобщего внимания, управлять и контролировать — да; жаждать кого-то до потери способности здраво мыслить — нет. Не без опаски различает Эстебан в своем вожделении не любовно-наивное чаяние приручить, разделить близость и заполучить взаимность, а нечистое, гадкое, алчущее, тянущее за грудиной и жадно урчащее: уничтожь, сломай, унизь, растопчи. Это новые грани души, о которых он прежде не задумывался. Открытие их не приносит в его жизнь ничего кроме томления — будто в закатном пламени горит, — от которого ни сбежать, ни спрятаться, ни излечиться. Только покориться и с гордо поднятой головой принять то, что уготовил рок. Эстебан умеет быть покорным, когда того требует сама судьба. Иначе его бы тут — в комнатушке Окделла — и не было. Он достаточно противился, и ничем, кроме негодования, уязвленности и самоненависти его борьба не обернулась. Довольно! Если так надобно, он вверит себя в руки провидения. То всяко лучше него осведомлено о хитросплетениях их с Повелителям Скал нитей судеб. Ричард Окделл просыпается лишь тогда, когда Эстебан перекидывает через него ногу и опускается сверху, седлая крепкий живот. Окделл вздрагивает и вскидывается, но тут же валится обратно на подушку — острие кинжала упирается ему прямо под подбородок — перепуганный, непонимающий, с мутным сонным взглядом, такой, каким Эстебан никогда прежде не видел, но, как оказывается, очень хотел. Спустя три взмаха ресницами чужой взгляд проясняется, в нем один за другим мелькают узнавание, растерянность и наконец досада на свою невнимательность, за то, что застали врасплох. Брови сдвигаются к переносице, а губы обиженно поджимаются. Неужели Окделл верил, что Эстебан станет его жалеть? Будет играть честно и только при свете дня? Если так, то он еще больший идиот, чем его отец-изменник. Эстебан плотнее прижимает лезвие к коже, крепче стискивает бедра, когда чувствует под собой копошение — не сопротивление, так, его зачатки. Прежде чем окончательно замереть, Ричард рефлекторно вскидывает подбородок, реагируя на укол. Тонкая кожа горла натягивается, одна из шейных вен набухает, и ее заполошная пульсация волей-неволей притягивает взгляд, распаляя желание почувствовать биение чужой жизни подушечками пальцев или даже языком. Ричард тяжело сглатывает — кончик лезвия сильнее погружается в плоть. Едва заметная рубиновая капля выступает на коже, неспешно наливается и, на очередном судорожном вдохе, срывается вдоль горла вниз, оставляя контрастный на белом росчерк. Эстебан облизывает пересохшие губы. Плавно стекает по телу ниже, вжимаясь ягодицами в пах Ричарда, и припадает ртом к капле, замершей в межключичной ямке. Дыхание Окделла ускоряется по мере продвижения языка вверх, к кровоточащей ранке. Эстебан накрывает ее губами, посасывает — кровь на вкус самая обычная, соленая. По телу под ним волнами проходит мелкая дрожь. Эстебан выпрямляется и смотрит вниз, на Ричарда, вдавленного в тонкую подушку и матрас. Его глаза закрыты, ресницы трепещут, отбрасывая тень на щеки. Эстебан не сводит взгляда с его лица, ведя кончиком кинжала от скулы до подбородка; от складки между бровей до кончика носа и ниже, через ямочку к губам. — Если хочешь убить — убивай. Хватит издеваться, — восхитительно дерзко шепчет Ричард, не размыкая глаз. — Ты хочешь умереть? — Сдержанно интересуется Эстебан, полу-невесомо прижимая лезвие к нижней губе мальчишки и скользя от одного уголка рта до другого. Как только Эстебан отнимает руку с кинжалом, Окделл отвечает вопросом на вопрос: — Разве мои желания имеют значение? — Нет, — честно говорит Эстебан, немного меняя положение тела. Ричард под ним вздрагивает как от пощечины. — В таких тонких материях ничьи желания не имеют значения. Смерть не спрашивает, она просто приходит. Ричард распахивает глаза, смотрит несколько озадаченно — ждал оскорблений, наверняка даже расчехлил из ножен ответные остроты и теперь, когда не получает привычного, не знает как быть. Такой предсказуемый, даже жаль убогого. Хотя, глядя на них со стороны, сразу и не скажешь, кто из них двоих на чьем фоне выглядит более жалко и нелепо. Герцог Окделл со своими замашками мученика или маркиз Сабве, помутившийся на нем рассудком. — Если ты настаиваешь, я обязательно убью тебя, — Эстебан припадает на локоть, склоняясь над Ричардом так низко, что кончики носов практически соприкасаются, — но не сегодня, — добавляет спешно и издевательски касается губами горячих щек. Окделл взбрыкивает под ним, пихает в плечи, отталкивая от себя. Поздно. Эстебан уже почувствовал напряжение, далеко не то, что испокон веков повисает в воздухе между неприятелями. У Ричарда Окделла стоит — и ни одной дамы поблизости, надо же. Только наследник дома Колиньяр с разговорами о смерти. Эстебан выпрямляется, нарочно задевая и убеждаясь — стоит крепко. Усмешка против воли ползет по губам — как мало, в сущности, надо северянам, чтобы зажечься: — Мысли о смерти тебя так горячат? — Заткнись, — выплевывает Окделл и рывком садится. Они оказываются в весьма занятной позиции: вплотную лицом к лицу, Эстебан — сверху на бедрах Ричарда. С такими переменами становится куда как удобнее шептать прямо в аккуратное пышущее жаром ухо: — И не подумаю. Что ты представлял? Как я перерезаю тебе горло? — Как ни старается, Эстебан не может удержать себя от похабного: — Или протыкаю шпагой? Если ты, конечно, понимаешь о чем я. — Закрой свой рот, — едва не по слову выцеживает из себя Ричард. На покрасневшем лице выделяются глаза, сверкающие бессильным гневом. — Заставь меня, — смех выходит тихим, но от того не менее язвительным. Ноздри Ричарда трепещут, как у дикого зверя — Эстебан предугадывает действие прежде, чем его совершают, но не спешит препятствовать. Ему интересно: схватит Окделл кинжал, мирно лежащий в складках простыни, и что дальше? А дальше тот дергает тесемки на рубашке, распуская ворот, и колет острием в ямочку над ключицей. Эстебан шумно выдыхает — боль такого толка, причененная рукой Ричарда, оказывает на него странный эффект. От нее не хочется уклониться, переждать, перетерпеть — наоборот, в груди теплится желание приветить ее как близкого друга. Подставиться под стальной поцелуй еще раз. Кровь за считанное мгновение наполняет выемку, как чашу — Эстебан не видит, но чувствует, — Ричард робко жмется к ней шершавыми губами, коротко мажет языком, пробуя. На руках и загривке выступают мурашки, приподнимая тонкие волоски. В груди шаровой молнией пульсирует спутанный комок из искрящихся чувств: все низменное внутри ликует — изменивший своему свету эсператист, Человек Чести, добровольно марается в дрянной крови последователя Олларов. Эстебан отклоняет голову, давая Ричарду больше пространства и более удобный угол. Осмелев, тот прикусывает ключицы, как разыгравшийся волчонок-переросток — юный, глупый и пока не осознающий силу мощных челюстей. Эстебан не останавливает, лишь поскуливает тихонько да путается пальцами в волосах, притягивая к себе ближе. Ерзает в нетерпении на Ричарде, потираясь зажатым членом о его голый живот, и мерно плавится от расползающегося под кожей горячечного зуда. Снять бы эти кошкины бриджи или хотя бы приспустить, но тела сплетены так плотно — не подлезть. Безусловно, все и так неплохо. И становится только лучше, когда Ричард отрывается от измусоленных ключиц, чтобы с неменьшим энтузиазмом впиться в рот требовательным поцелуем, больше похожим на стремление испить душу, чем доставить удовольствие. Эгоистичный, думающий только о себе и своих желаниях, он влечет куда больше, чем его понуро-угрюмая тень, слоняющаяся по Лаик. В таком Ричарде присутствуют знакомые Эстебану нотки тьмы, подтверждающие — они одинаковые. Окделл может сколько угодно скрываться под броней из чести и иных добродетелей, считать себя потомком полубогов, но это едва ли их разнит. Он прежде всего человек, из плоти и крови, выношенный во чреве женщины, подчинившейся своему мужу во грехе. Губы у мнимого святого, урожденного дитя Заката и Полуночи, твердые и горячие. Эстебан прикусывает, оттягивает по очереди верхнюю, нижнюю, сминает обе и не выпускает до тех пор, пока те не становятся припухшими и бархатистыми. Ричард шумно выдыхает через нос, неуклюже ворочая языком. Его руки жадно ощупывают все, до чего могут дотянуться: затылок, шею, спину, ягодицы, бедра. Но несмотря на беспорядочные касания, телу, взывающему о большем, становится непозволительно мало. Не разрывая поцелуя, Эстебан переносит вес на колени, дергает Окделла на себя, понукая подняться и отразить позу. Подобрав под себя ноги, тот покорно тянется вслед, цепляясь за плечи. Запустить руку туда, где горячо и влажно от пота и естественной смазки — одно удовольствие. Подтолкнуть чужую ладонь к ощупыванию собственного члена сквозь ткань — совершенно другое. Эстебан никогда не довольствовался малым, не станет и сейчас: если есть шанс получить все и сразу — он получит. В кулаке хлюпает на каждое движение. Ричард опускает голову, упираясь лбом в плечо, из приоткрытого рта вырываются частые неспокойные вздохи. Эстебан дрочет ему без изысков — мешают штаны и угол, из-за которого больно выворачивается запястье — но тому, судя по прерывистому дыханию и разъезжающимся ногам, сходит и так. Невольно приходится принять его вес на себя, хотя у самого бедра мелко-мелко дрожат и сил едва хватает на то, чтобы приласкать и приласкаться о широкую ладонь. Оставаться в нужном положении становится сложнее, когда Ричард, не потрудившись толком разобраться с застежками, просовывает руку под пояс бридж и потирает текущую головку. Эстебана едва не сгибает в сладко-острой конвульсии будто девственника, впервые познающего искусство самостоятельных ласк. Они целуются еще раз, если столкновение, терзание губ зубами и жадное дыхание рот в рот можно назвать поцелуем. Постепенно толчки в кулак теряют ритм. На одном особенно резком Ричард всхлипывает, сгорбливается и цепенеет в напряжении. На пальцы выплескивается липкое семя. Эстебан плавно и бережно додрачивает ему сквозь судорогу. Пока Окделл хватает воздух ртом, как выброшенная на берег огромная рыбина, Эстебан одной рукой расправляется с крючками на бриджах, едва их не выдергивая — настолько невтерпеж. Управившись, обхватывает бледный кулак своим, сжимая, и двигает бедрами, вбиваясь в кольцо из переплетенных пальцев. Отмерев, Ричард стискивает кулак плотнее, делая всё уже и теснее. Плечи его все еще сгорблены, а сам он неотрывно глядит вниз, туда, где появляется и исчезает глянцево-блестящая головка в обхвате двух рук. Подкатывает мерно, как волны, бьющиеся о берег одна за другой. Внутри все подрагивает — скоро, совсем скоро напряжение достигнет апогея штормовым валом. А пока Эстебан глотает воздух, пропитанный их общим запахом. Тот щекочет ноздри, забивается в глотку, превращая дыхание в отдельный вид удовольствия и пытку одновременно. Вал вскипает пенными брызгами: три тугие белесые петли — на скрещенные запястья. Пластичное и сложное движение позвоночника от копчика до самой шеи в погоне за стремительно ускользающим — последнее, что фиксирует память. Эстебан осознает себя, повисшим в руках Ричарда весь в поту и изнеможении. Отголоски пережитых эмоций и наступившего освобождения пульсируют в подушечках пальцев, губах и в нижней части живота. Вместе с ними возвращаются и другие, менее приятные ощущения: зуд от раздраженного солью пореза; покалывание в натруженных затекших бедрах; липкость по всему телу. Эстебан встряхивается. Неуютно и зябко. Предрассветный воздух холодит разгоряченные лоб и виски, забирается в перекошенный ворот рубашки — соски съеживаются тугими комками плоти. Ниспадающие на лицо пряди волос щекочут щеки. Раздражает. Ричард, нескладно перебирая конечностями, отползает к изголовью и заматывается в тонкое одеяло по самый подбородок. Нахохленный, с маслянисто блестящими глазами и вспухшими губами с поплывшей каймой. Растерянный, смущенный, забившийся в угол. Эстебан многое отдал бы за то, чтобы притулиться рядышком, лечь подле, уткнуться носом в щеку или в затылок — неважно, — разделить тепло и узкий топчан, больше походящий на инструмент пыток, чем на кровать. Но нельзя. Не время и не место — светает уже. Пора уходить.