Принадлежать ни свету, ни тьме — тебе

Эстебан покачивает бокал в руках, уже с час рассматривая Окделла из дальнего угла богато убранного к празднеству тронного зала. Как тот словно привязанный бродит за Алвой, нетерпеливо переминается с ноги на ногу, когда тот цепляется языками с кем-то из гостей — кажется, с графом Лэкдеми, но Эстебан не может сказать точно, со спины не разобрать, — краснеет в присутствии дам и просто выглядит донельзя разнесчастным среди пестрых юбок и расшитых золотой нитью фраков. Точно такое же печально-измученное выражение лица Эстебан имел честь лицезреть у Окделла в Фабианов день, когда Алва, величественно вплывший в залу, хмельной и донельзя довольный своей выходкой, выбрал его в оруженосцы. В то время, как наследник дома Колиньяр, лучший из лучших, стоял у спинки кресла своего новообретенного эра, сжимал кулаки до судороги в пальцах, разрушенный и разбитый внутри, но внешне невозмутимый, и мысленно уговаривал себя — нечто такое незначительное не имеет права болеть так сильно. Понять и принять эту мысль на уровне разума было несложно — подумаешь Алва, самодур и полукровка; у маркиза Сабве, будущего герцога Колиньяра, все прекрасно сложится и без сомнительных птичьих наставлений, — но сердце обмануть оказалось не так просто. Оно стонало и вопило в зависти. Да так страстно и страшно, что не было сил дышать. Кажется, вся несправедливость мира сосредоточилась в этом жалком куске плоти, когда Ричард Окделл — одинокий, съежившийся, весь в слезах и лихорадке — поднял взгляд на Первого Маршала и принес клятву ему, Королю, Королеве и Талигу. Смиренно опустился на колено, соглашаясь принадлежать на целых три года не просто кому-то, а самому Рокэ Алве, убийце своего отца. Достойной вышла шутка. Эстебан, а с ним и половина знати оценили. «Не то, чтобы у Окделла был выбор», — озвучил Северин то, что Колиньяр и без него знал, когда они изнуренные долгим днем наконец покидали проклятый Лаик. Сосущую пустоту в груди и мысль о том, что, лучший из лучших, остался не у дел без шанса что-либо изменить, уступив кому — сыну предателя, — оказалось неожиданно приятно залить чужой кровью. Пусть не той, чьей до рези под ребрами хотелось окропить руки. Утерев кисти платком, Эстебан запрыгнул в седло и развернул коня, следуя приказу своего эра выдвигаться. Уже у самых ворот ему показалось, что в толпе он заметил их — Алву и спотыкающегося Окделла: маршалл придерживал новоиспеченного оруженосца за шкирку, чтобы тот не навернулся и не переломал ноги на вздыбившейся от времени брусчатке. «Неуклюжий, больной и жалкий — и это выбор блистательного Рокэ», — подумалось тогда. От этой насмешливой мысли поутихшая было обида всколыхнулась с новой силой. Сморгнув злые слезы, Колиньяр выехал за ограду и пустил коня галопом, позволив свисту ветра вытравить из головы размышления о том, кого из них двоих он в тот момент возненавидел сильнее. Ворона, растоптавшего его мечту, или Окделла, вероломно занявшего чужое — его, Эстебана, — место. Одно лишь воспоминание событий того дня топит душным унижением, разочарованием, болью. И сейчас, издали рассматривая надорца, Эстебан нутром ощущает кипящий на дне души чёрный гнев. Вот только, совсем не тот, какой испытывал в Фабианов день и какой бы следовало. Примириться с тем, что Окделл разодет в родовые цвета дома Алва, живет в особняке на улице Мимоз и служит под началом Первого Маршала оказывается проще, чем думалось изначально. А вот простить то, как он с ним обошелся после той ночи, когда они оба ненасытно глотали кровь друг друга, будто изголодавшиеся звери, так и не удается. Весь следующий день, месяц после и до самого Фабианова дня унар Ричард даже не смотрел на унара Эстебана. Не просто не смотрел, а старательно пренебрегал его существованием: отворачивался, не откликался на зов, пропускал мимо ушей злословия и всячески игнорировал прочие издевательства, на которые фантазия Колиньяра оказалась более, чем щедра. И это… до странного задевало. Не так, чтобы Эстебан ночами спать не мог, лелея уязвленную гордость, но тоже весьма ощутимо. За возможность остаться с неприступным упрямцем наедине унару Эстебану пришлось расстаться уже с пятью таллами. Но трата, к его разочарованию, стала бессмысленной — Ричард, посеревший от недосыпа и усталости, вытурил его вон, не дав возможности приблизиться к себе. За свою боль маркиз Сабве привык отплачивать втрое, поэтому не было ничего удивительного в том, что Окделла обвинили в проделках загадочного и — выходит не такого уж — неуловимого Сузы-Музы. Доказательства чему нашлись прямо у надорца в келье. Эстебан ждал выкриков, встречных обвинений и угроз, однако радость от свершившегося мелочного возмездия омрачилась до смешного банально — его не удостоили даже мимолетным презрительным взглядом ни в момент обличительной тирады Арамоны, ни отправляясь в Старую Галерею в окружении своих дружков, благородно решивших поделить между собой наказание; ни на утро после; ни в Фабианов день, гори он закатным пламенем; ни неделями позже в Олларии во время случайных — а может и не таких уж и случайных — встреч. Во время каждой из них Окделл старательно делал вид, что не замечает оруженосца графа Ур-Ломбаха или действительно не видел, поглощенный своими никчемными надорскими думами. Эстебану никогда особо не было дела до тонкой душевной организации окружающих его людей, но тут хотелось разобраться. Допытаться, выяснить мотивы такого непозволительного высокомерия и пренебрежения собой. И невозможность приблизиться к объекту своего вожделения, а соответственно и к разгадке, изводила его неделями и продолжает донимать по сей день. — Еще вина, господин? Эстебан почти вздрагивает. Слуга, оторвавший его от препарирований собственных воспоминаний, учтиво склоняет голову, протягивая серебряный поднос с фужерами из тонкого стекла. — Пожалуй. Эстебан принимает подношение, вновь оглядывает гостей, выискивая того, кто, сам того не ведая, заполонил все его мысли. К разочарованию, не находит. Похоже за то время, пока он копался в себе, выуживая из памяти каждую мало-мальскую деталь, связанную с Окделлом, он пропутил момент, когда тот исчез. Что удивительно, потому что Алва все еще мирно воркует с одной из фрейлин Её Величества. Пошарив по толпе взглядом, Эстебан пытается понять куда запропастился кошкин оруженосец, но не преуспевает. Того и след простыл, словно и не было на празднестве, а его образ лишь привиделся в духоте, порожденной дыханием сотни гостей и тысячью свечей. К слову, от обилия оных, запаха оплывшего воска и невозможности нормально вдохнуть к горлу подступает дурнота, а в висках парадными барабанами бьется кровь. Эстебан уже давно получил отмашку не беспокоить эра и заниматься своими делами, поэтому, не упустив возможность умыкнуть бутылку Слез и бокал, беспрепятственно удаляется из залы в сад. Проветриться и привести в порядок беспокойные мысли.

***

Эстебан спускается с лестницы, воплощённой из той же породы, что весь дворец, и ступает на выложенную булыжником тропу, ведущую вглубь сада. На свежем воздухе, благоухающем разнотравьем, становится легче. Дыша полной грудью, Эстебан неспешно бредет к одной из беседок, расположенных вдали от чужих глаз, молясь, чтобы она не оказалась занята милующейся парочкой. К счастью, воркующих любовников в ней не обнаруживается, зато находится Окделл, сокрытый тенью пышных кустов сирени. Пока не зайдёшь внутрь — не разглядишь. Эстебан аж замирает от неожиданности, ведь совершенно не искал этой встречи. Если это не знак свыше, то он явно что-то не понимает в устройстве этого мира. Окделл поднимает голову и впервые за долгое время смотрит прямо на него, а не сквозь, как случалось прежде. Сердце, глупое и наивное, спотыкается под прямым взглядом, после запускается вновь, принимаясь частить как у зайца в силках. — Что вам нужно? — Голос Окделла бесцветен, как прозрачный предрассветный воздух. Ни оттенка эмоции, абсолютное холодное равнодушие. Эстебан на мгновение теряется в этой стылости, не понимая, чем ее заслужил, но быстро берет себя в руки, ни единым мускулом не выдавая своего смятения. — Я не искал вас намеренно, если вы об этом. Абсолютная случайность. Эстебан подходит ближе, сжимая в руках бутылку и бокал, очень сильно стараясь не раздавить последний. Изрезанная осколками ладонь ни к чему — ему по утру держать шпагу. Окделл неподвижен, как та же каменная статуя у могильной плиты, только глазами следит за передвижениями. — Точно такая же, как на прошлой неделе и неделей до нее? — Внезапно хмыкает он, и слова его точно выстрел. Хорошо, что дрогнувшие колени можно скрыть, опустившись в плетеное кресло напротив. — Разве мы встречались? — Косить под болвана легко, но неприятно. Эстебан так поступает только тогда, когда его загоняют в угол. На столике, разделяющим их — ополовиненный бокал с Кровью. Эстебан ставит к нему свой, чтобы занять руки бутылкой, откупоривая неплотно всунутую в горлышко пробку, и налить себе вино под внимательным серым взглядом. Он ждёт, но Окделл не удостаивает его ответом. То ли считает разговор исчерпанным, то ли просто не в силах придумать, что сказать. Молчание повисает тягостное, нарушить его становится делом принципа. — Уже успели перенять привычки своего эра? — Эстебан кивает на чужой бокал. — Напоминаю, пить в одиночестве — дурной тон. — Именно поэтому вы пришли сюда один и с бутылкой, — фыркает надорец и подносит бокал к губам. Эстебан зеркалит жест, делая несколько глотков. — Туше, но я никогда не мнил себя праведником, — «в отличии от вас» остается непроизнесенным. Ветерок ласково обдувает разгоряченную кожу. Весна выдалась необычайно знойной в Олларии, и вот такие редкие прохладные дуновения в эти дни ценятся на вес золота. Сквозь узор листьев и ветвей проникают редкие лучи закатного солнца. Эстебан откидывается на спинку кресла, подставляя им лицо, нежась в рассеянном зеленоватом свете. Ему становится на редкость спокойно. — Ушли сами или эр отослал, чтобы не смущать милых дам вашим постным лицом? — Эстебан подносит руку к лицу, удерживая бокал за тонкую ножку, любуется солнечными отблесками, преломляющимися в стекле. — Не ваше дело, — ответ неожиданно резок и остр. Эстебан даже отрывается от разглядывания бликов, понимая, что случайным выстрелом попал прямо в цель. Задел за живое. Как хищник почуявший кровь, опьяненный ей, Эстебан теряет всякий стыд, стремясь уколоть посильней: — Отослал, как псину, чтобы не крутился под ногами, — довольная улыбка растягивает губы, в то время, как зрачки Окделла сужаются до крошечных точек в бешенстве. — Признайся, тебя задело. Только не пойму, что именно: равнодушие девицы или факт того, что в постели Алвы сегодня окажешься не ты? Желчь так и льётся из него, но несмотря на ее обилие, внутри Эстебан все так же спокоен, как и несколькими минутами до того, как они — вернее он, Ричарду выбора не дали — взошли на эту скользкую тропку. Окделл же, напротив, пышет возмущением и первородным гневом. — Заткнись, — его едва хватает на одно слово, настолько взбешен. И в то же время он невероятно красив. Как может быть красива непокоренная стихия, перед которой волей-неволей испытываешь благоговение и трепет. Эстебан в безумном восхищении. — В прошлый раз ты велел мне то же самое. Вспомни, чем кончилось. Эстебан почти уверен, что после таких слов получит по лицу, но Окделл вновь удивляет. За последнюю половину часа он делает это непозволительно часто. Ричард вскакивает, ножки кресла скребут по выложенному камнем полу. Стайка мелких птиц вспархивает в листве, потревоженная резким звуком. Он упирается руками в стол, нагибается и выплевывает, глядя прямо в глаза: — Предпочту разделить постель с убийцей отца, чем с тобой. Изрыгнув из себя больное и уродливое, он вихрем вылетает из беседки. «Вот, значит, как». Внутренности будто кипятком обваривает. От былого спокойствия не остаётся следа. Желание догнать надорскую дрянь и забить кулаками неосторожно озвученную мысль обратно в глотку сильнó, как никогда. Эстебан почти бросается за Окделлом в стремлении исколотить до кровавых соплей, но в голове как нельзя вовремя всплывают наставления отца. Он говорил: импульсивность — худший друг как в битве, так и в политике. Принимай решения холодным умом. Забудь о сердце и юношеской горячности, что кипятит кровь. Просчитывай, планируй, хитри, поступай бесчестно, если это даст тебе преимущество в битве всей твоей жизни. Отпечаток отцовского воспитания, вбитого попеременно розгами и лошадиным кнутом, дает о себе знать, остужая пыл, возвращая обратно в кресло. Невидящим взглядом Эстебан пялится на бутылку и бокалы — свой и забытый Ричарда, все еще наполненный Кровью, — со всех сторон рассматривая кристально ясный в своей простоте вывод: грубой силой он ничего между ними не изменит, только нарвется на дуэль — тут нужно действовать тоньше. Озарение настигает внезапно. Да еще какое, порождая чудовищную в своей простоте и низости мысль. Такую убедительную и отвратительно откровенную в том, что можно сделать с юным Повелителем Скал. Эстебан обшаривает парадный сюртук, достает из потайного кармана крошечный флакон из голубого стекла, за который в свое время заплатил не один десяток таллов. Зачем он взял его сегодня с собой — загадка, но вышло слишком уж удачно для того, чтобы не воспользоваться подарком от себя прошлого себе настоящему. Он крутит флакон в пальцах, разглядывая острые грани со всех сторон. Закусывает губу, обдумывая. В его руках сейчас настолько мощное орудие, за одну мысль о приобретении которого можно угодить в Баргелее, не говоря уже об использовании. Во рту пересыхает, на задворках сознания бешеной птичкой вьется отчаянная рациональная мысль — что ты творишь?! — но тут же тонет в пучине заманчивого шепота, сопротивляться которому нет сил. Решившись, Эстебан подтягивает к себе бокал, скручивает пробку на пузырьке одним движением и недрогнувшей рукой подливает содержимое в вино. Нескольких капель было бы достаточно для того, чтобы сломить волю любого, испившего напиток, но Эстебан опрокидывает флакон полностью — чувство мести к Окделлу оказывается сильнее страха возможных последствий. Вытряхнув все до последней крохи, он прячет флакон обратно в карман. Встает, одергивает сюртук, подливает себе Слез, подхватывает бокалы и бросается вслед за Ричардом. Нагнать его получается у подножия дворцовой лестницы. — Постойте, — зовёт Эстебан, и тот неожиданно слушается — замирает, позволяя подойти ближе — будь Эстебан на его месте уже бы разорался и пригрозил встречей в Нохе, но Окделл у них сама добродетель. — Я приношу свои извинения, — говорит, пытаясь отдышаться и принимая наиболее пристыженный вид из всех возможных. — Я был непозволительно груб и непочтителен, прошу простить мне мою дерзкую выходку и не держать на меня зла. Угрюмое выражение лица Ричарда сменяется изумленным. Таким, будто свершилось чудо великое и с ним заговорил немой от рождения. Он настолько растерян, что не находит ничего умнее, кроме как выдавать из себя недоверчивое: «Ты должно быть шутишь». Эстебан качает головой: — Нет, я абсолютно искренен, но пойму, если извинения не будут приняты. Никогда прежде ложь не слетала с губ так легко. Эстебан умеет быть внимательным, чутким и добрым, когда то ему выгодно. Еще он может быть убедительным и прекрасно знает, как влияет на людей его покорность. Окделл прибывает в таком глубоком потрясении, что больше не находит слов. Эстебан понятия не имеет, купился ли он, но точно знает, что либо осуществит задуманное сейчас, либо удачного момента придется выжидать еще ой как долго. — Ты забыл бокал, — говорит как можно беспечнее и поспешно впихивает тот в руки Ричарда. Их пальцы соприкасаются. У надорца, несмотря на жару, они холодные, почти горный лед. «Отогреть бы их», — мелькает шальная мысль, но Эстебан гонит ее прочь. Кивнув Окделлу на прощание, он оставляет того наедине с самим собой, взбегая по ступенькам ко дворцу.

***

В помещении все так же душно, но гостей заметно поубавилось. Большинство разбрелось по гостиным, продолжая куртуазные беседы, дамы вышли в сад на воздух, а самые нетерпеливые парочки нашли уединение в укромных уголках. В одном из коридоров, ведущих к главной зале, Эстебан стал невольным свидетелем сладострастных речей и неоднозначных вдохов. Опознать по голосам любовников, не дошедших до комнат и предавшихся утехам прямо за тяжелыми бархатными портьерами, он не смог, хотя очень пытался — никогда не знаешь, какое именно знание принесет выгоду, — поэтому поспешил удалиться незамеченным. Да и досадно стало от обилия влажных звуков с примесью нежного шепота, предназначенных совсем не для его ушей. В зале плавятся свечи, кружатся в танце пары. Глядеть на них наскучивает, поэтому Эстебан переходит из комнаты в комнату: коротко здоровается с недругами семьи, раскланивается с добрыми знакомыми, вступает в пустые разговоры, даже соглашается сыграть в карты от нечего делать. В процессе он ерзает и не может найти место рукам. Получает снисходительные смешки от старших игроков, но ему нет до их подколов никакого дела. Все его мысли сосредоточены на Окделле, которого утащила к себе на диваны графиня Рокслей, стоило тому переступить порог гостиной. Эстебан следит за тасовкой карт, мысленно гадая: выпил тот вино или брезгливо вылил. По украдко брошенным взглядам ничего не понять. Вроде ведет себя и выглядит как обычно: неловкие жесты, печать всех мук мира на лице, словно графиня его пытает, а не ведет задушевную беседу. Интересно, они все в семье такие или только Ричарду повезло с полным неумением в учтивые диалоги? Эстебан заглядывает в свои карты, пропускает ход, понимая, что ему нечего доложить к разномастному узору в центре стола. Он прекрасно осознает, что его дурят, как желторотого птенца, но не заостряет внимания, потому что не может вычислить как именно. Вернее даже не пытается, так как лезть в эти дрязги себе дороже, а пытаться надурить семерых сплоченных соперников самому — несусветная глупость. Его раскроют на первом же ходе. Поэтому пусть мнят себя гуру карточных игр, пока могут. К тому же, во дворце запрещено играть на что-то помимо интереса, так что он ничего не теряет. — Пропускате? — Посмеивается в усы господин по левую руку. — Пропускаю, — подтверждает Эстебан, складывая свои карты в стопку рубашкой вверх. Взгляд невольно возвращается к Окделлу в компании графини. Та расслаблена, кажется действительно увлечена беседой. Ричард, напротив, беспокоен больше привычного. Он то откидывается на подушки, то садится с идеально прямой спиной, поправляет пышный ворот рубашки, мнет в руках кружево манжет. С каждой минутой он краснеет все сильнее, губы становятся почти пунцовыми от постоянных облизываний. Внутри все сладко обмирает от этой картины. Эстебан до последнего не верил, что из его затеи выйдет хоть какой-то толк, но, надо же, получилось. Какой Ричард Окделл восхитительный дурень! Ну кто в своем уме примет что-то из рук человека, не таящего своего к тебе вожделения? «Что ж, — думает Эстебан, с трудом удерживая победно рвущиеся вверх уголки губ, — не стоит оставлять без внимания свой бокал, герцог Окделл. Такое вопиющее равнодушие к окружающему миру и тому, что происходит у вас под носом послужит вам уроком». Графиня тянется ко лбу Ричарда рукой, обеспокоенная чужим поведением, но тот уворачивается от прикосновения. Вскакивает на ноги и что-то пробубнив на прощание, нетвердой, но спешной поступью покидает гостиную. Эстебан провожает его взглядом до дверей, затем возвращается к картам — вновь подходит его очередь. Будь он чуть более глуп — тут же бы вышел из игры и двинулся на выход вслед за ним. Но Эстебан не глупец. Излишние внимание и чужое любопытство им обоим без надобности.

***

До возможности сбросить карты, чтобы без подозрений выйти из-за стола Эстебан доживает на чистом упрямстве. Спешно поблагодарив оппонентов и выразив им свое почтение, он доходит до дверей, переступает порог, поворачивая в ту сторону, где, по его предположениям, мог скрыться оруженосец Первого Маршалла.

***

Поиски не занимают много времени — Окделл обнаруживается в одном из тупиковых ответвлений коридора, у распахнутого настежь окна. Жмется лбом к раме, дрожащий и в испарине. Эстебан останавливается не дойдя до него нескольких шагов. Ричард все еще красив. Если в саду он казался чем-то величественным, то сейчас он красив особой жертвенной красотой. Как та же бабочка, которую в праздном любопытстве вот-вот наколит на булавку несмышленое дитя. Эстебан подступает совсем близко со спины, так, что уверен, его дыхание ощущают полоской кожи, неприкрытой воротником. Там тут же проступают трогательные мурашки, которые бы сцеловать или слизать, но Эстебан лишь невесомо ворошит прядки волос кончиком носа. Пахнет маслами, тонкими почти выветрившимися благовониями и свежим потом. — Если я попрошу, — Ричард тяжело сглатывает, — оставить меня в покое, ты послушаешь? Сцепив кисти у него на животе в подобии объятия и уложив подбородок на плечо, Эстебан отвечает скупо, но емко: — Никогда. Ричард крупно вздрагивает, разворачивается всем телом, стряхивая с себя руки. Вскидывает голову, распрямляет плечи, медленно моргает, опуская мутный повлажневший взгляд. Вряд ли он отдает себе отчет в том, что открыто пялится на чужие губы. Это даже забавно — наблюдать за тем, как он все еще пытается сохранить лицо, сделать вид, что ничего особенного не происходит, и при этом знать, что тот просто умирает от жажды поцелуев и телесной близости. Эстебан мелочно надеется, что его жжет изнутри точно так же, как жгло его самого все эти долгие дни, которые сменялись не менее короткими ночами, когда он не мог думать ни о ком другом. Ему снились та ночь в Лаик, пламя свечи и то, чего не было, но могло быть, будь у них чуть больше времени. Не в шутку казалось, что в конце концов, он сойдёт с ума от тоски, в то время, как сам Окделл жил свою лучшую жизнь и даже умудрялся оставаться ей недовольным. С каждым мгновением дыхание Ричарда становится все тяжелее. Грудная клетка часто вздымается, на вдохах вжимаясь в тело Эстебана. Даже сквозь слои костей, мышц и одежды различимо его заполошное сердцебиение — или то, Эстебана, собственное, не разобрать. Руки сами собой тянутся ослабить застежку чужого ворота, затем скользят между телами ниже, ниже, через грудь и живот, пока не накрывают отчетливую выпуклость в штанах. Ричард, распаленный, истомленный внутренним пожаром, инстинктивно вскидывает бедра в стремлении получить хоть крупицу так необходимых ему давления и ласк. Хоть каких-нибудь, пусть не кожа к коже. Эстебан почти готов ему их дать. Внезапно с обкусанных растревоженных губ догадкой слетает свистящий шепот: — Что ты со мной сделал? Врать самому себе, что не ожидал вопроса — бессмысленно. Конечно, ждал. Как иначе? Окделл пусть и дурак, но для того, чтобы срастить одно к другому в их случае много ума не надо. — Пока ничего. Эстебан мнет в ладони окончательно затвердевшую плоть. Ричард жмурится, словно переживает мучительную по своей силе боль. — Ты просто… — очевидно ему хочется сказать куда больше, но слова так и остаются неозвученными, теряясь в прерывистом дыхании. — Не стесняйся в выражениях: мерзавец, негодяй, гнусная мелкая тварь, — не без веселья подсказывает Эстебан, большим пальцем надавливая на головку. Ричард давится собственным сиплым стоном, и становится уже не до смеха. Тело заинтересовано откликается на вибрирующий звук, концентрируя напряжение ниже пояса еще неполноценным, но довольно весомым всплеском возбуждения. Эстебан повторяет движение в надежде выбить еще один чудный стон, но Ричард сцепляет челюсти так, что желваки ходят на скулах, запирая голос. Он хмурится, встряхивает головой, переминается с ноги на ногу, желая отступить, но в конце концов, льнет обратно к дающей руке, капитулируя. Эстебан аж в струну вытягивается, жадно впитывая зрачками картинку. Такой Окделл, находящийся почти на грани — чистая провокация и испытание для самообладания. Но спустить с него штаны прямо здесь, притереться сзади или дать в рот — слишком просто. Эстебан неистово хочет большего, а еще — слез и отчаяния. В последний раз сжав плоть, он убирает руку. Реакция следует незамедлительно — Ричард издает звук полный неподдельного страдания. Действительно, жар от недоласканной плоти, готовой вот-вот изойтись семенем, должен быть мучительно нестерпим. Эстебан перехватывает взметнувшиеся руки за запястья, удерживая на уровне груди, полностью лишая возможности дотянуться и коснуться изнывающего члена. Непонимание, безмолвная мольба в широко раскрытых глазах так упоительны, слаще них только вид дрожащей на нижних веках влаги. — Чего ты хочешь? — Язык у Ричарда заплетается, Эстебану приходится напрячь слух, чтобы разобрать его беспомощный лепет. Уловив суть, не приходится задумываться над ответом, настолько он очевиден: — Тебя. Ричард моргает, одинокая капля срывается с ресниц, расчерчивая щеку. — Можешь сказать «нет», — Эстебан сам знает, как жестоко и цинично звучат его слова, как больно бьют, потому что понимает, что ему не откажут. Не теперь, когда тело исходит зудом в диком желании слиться с другим в первобытном животном танце. — Или можем дождаться Алву. Хочешь? Окделл предсказуемо дёргает руками, пытаясь вырваться, но он слишком слаб, а Эстебан держит крепко. — Подлец, — наконец выдыхает, обмякая. Эстебан невинно целует встрепанную макушку.

***

Несмотря на свой юный возраст, Окделл весит немало. Эстебан уже трижды проклял свою несдержанность из-за которой у мальчишки напрочь отключается голова и путаются конечности. Довести его до дальних покоев — предусмотрительно присмотренных заранее в крыле, приготовленном для гостей — становится тем еще испытанием. Потому что Окделла приходится на себе буквально тащить. Каким чудом они не попадаются никому на глаза, одному Чужаку известно. Ибо за этот промысел отвечает явно не Создатель. Они валятся на кровать, путаясь в ткани балдахина, едва не срывая его напрочь. И бедный Ричард, опьяненный ударной дозой снадобья, потерявшийся между реальностью и грезами, доверчиво жмется ближе, выдыхая раскаленный воздух в шею. — Сделай что-нибудь… пожалуйста. Эта ничем незавуалированная просьба, почти мольба, лишает воздуха вместе с последними крохами здравомыслия. Вытряхивание себя и Окделла из одежды занимает неприлично много времени, потому как в процессе к Эстебану льнут, как льнет рыба-прилипала ко дну судна, соприкасаясь во всех возможных точках. Он тянет, почти укладывая на себя, беспорядочно шарит по телу влажными ладонями, целует и прикусывает везде, где может достать. Эстебан едва способен противостоять его дикой необузданной силе. Но стоит стянуть с Ричарда штаны — тот ненадолго успокаивается, растекаясь по одеялу. Налитый кровью член тяжело шлепается о живот, бордовая вздутая головка глянцево поблескивает влагой. Не обвернуть ее ладонью, такую даже на вид чувствительную, стоит немалых усилий. Вместо ласк Эстебан грубо сминает бедра, царапая внутреннюю сторону с тонкими светлыми волосками. Вслед за ногтями протягиваются белесые следы, которые через несколько секунд наливаются краснотой и жаром. В ответ на это незамудренное действие Ричард приглашающе разводит колени и откидывает голову, выгибая шею в таком преступно греховном жесте, что не припасть к ней, покрывая своим восхищением — невозможно. Поцелуи перемежаются с укусами, потому как Эстебан никак не может решить, чего хочется больше — занежить до судорог или отожрать от герцога кусок побольше. На каждом таком полу-укусе полу-засосе крепкие пальцы сильнее впиваются в спину, проминая кожу с мышцами под лопатками. Эстебан уверен — на утро там обязательно проявится с десяток точек-синяков. Внизу сладко тянет от одной мысли, подзадоривая продолжать. И Эстебан продолжает. Плавно стекает по телу вниз, ведя приоткрытым ртом по влажной коже. Облизывает ореолы сосков, коротко касается впадинки в межгрудье, собирая губами капли пота. Присасывается, смыкает челюсти, оставляя по два симметричных укуса под ребрами, затем — на бедренных костях. Ричард под ним ерзает, вздыхает, потираясь скользким от предсемени членом о торс. От почти невесомого прикосновения между выемкой пупка и лобком он резко выдыхает — живот опадает под губами — и задерживает дыхание, мелко-мелко дрожа. Пышущая жаром головка тычется прямо под подбородок, одновременно пугая и дразня. Посомневавшись мгновение-другое, Эстебан склоняет голову, касается кончика языком, слизывая выступившую вязкую каплю. Солоно и терпко, непривычно. Плоть вздрагивает, выбрасывая еще одну, Эстебан повторяет движение, на пробу скользит губами по стволу до яиц и обратно. Опыта в таком деликатном деле у него не то чтобы мало — его нет, поэтому подозрительно притихший Ричард внушает легкое беспокойство. Он вскидывает взгляд, тут же напарываясь на чужой — темный и жгучий, бесстыдный в своем концентрированном внимании. Ричард, приподнявшись на локте, дышит через рот — через распухшие от прикусываний и облизываний губы, — и не смущаясь разглядывает его. Да так пристально, что язык немеет, становясь неповоротливым и тяжелым будто камень. Вся его поза, весь его вид умоляет о большем, но он так послушен и сдержан, словно ему в голову не приходит, что можно попытаться получить свое силой. Схватить за волосы, подтащить ближе, натянуть пониже на себя, не беспокоясь о чужом желании. Эстебан, будь на его месте, именно так бы поступил. Ричард же молчаливо ждет. Плавится, но ждет, когда ему дадут то, чего он так жаждет. Потрясенный этим, Эстебан возвращается к истекающей плоти. Ведет языком там, где знает, ему бы самому было приятно. Осторожно теребит продольную складку кожи и неумело берет в рот. Неглубоко, лишь кончик. Бока стискивают взметнувшиеся колени, через виски к затылку скользят беспокойные пальцы. Не тянут — гладят по волосам бережно, пока Эстебан приноравливается, посасывая и смыкая губы так, чтобы не поранить уязвимую тонкую кожу об острую кромку зубов. Пальцы исчезают быстрее, чем Эстебан успевает толком прочувствовать их бережные поглаживания, но их фантомное присутствие остаётся с ним еще на какое-то время. Вскоре тишину, до того прерываемую только хриплым дыханием, шелестом кожи о ткань и влажными хлюпающими звуками, обрывает придушенный скулеж — Ричард кончает обильно и сладко, плотно сжимая бедрами и конвульсивно подергиваясь всем телом. Вязкое, ни с чем несравнимое на вкус забивает рот. Эстебан выпрямляется, сплевывает прямо на постель больше от неожиданности, чем от отвращения. Все же острый привкус для него не нов — из праздного и вполне естественного для каждого юноши любопытства он как-то пробовал на вкус собственное семя. Утерев губы тыльной стороной ладони, Эстебан переводит взгляд на распластанного Ричарда. Тот под ним так хорош, что не хватает слов. Закусивший запястье, мокрый и беззащитный в своей наготе — живое воплощение всего, о чем Эстебан мечтал и когда-либо хотел одинокими холодными ночами. Разошедшееся от переизбытка эмоций сердце удается усмирить только взбалмошным поцелуем. Ричард потерянный, вероятно, не совсем осознающий происходящее, вяло шевелит губами, больше уступая и принимая. Но стоит от него оторваться — тянется навстречу в поисках ласки. Оторваться от него все же приходится. Собственное неутоленное желание бежит по венам вместе с кровью, сокращая способность соображать до одной единственной мысли — взять, присвоить себе прямо сейчас, сделать своим хотя бы на мгновение, на эту недолгую весеннюю ночь. Оставив Ричарда с влажными следом поцелуя на губах, Эстебан доползает до изголовья кровати, у которого стоит простой в своем исполнении столик — никаких украшений и лишних деталей — с кувшином то ли воды, то ли вина и разнообразными склянками для весьма понятных гостевых нужд. Выбрав одну наугад, он подкатывается обратно к Ричарду под бок, разворачивает к себе и крепко прижимается ко рту. Поцелуй выходит сколь страстным, столь и отчаянным, словно они были порознь не жалкие мгновения, а долгие-долгие годы. Переполненным желанием, болью — всем самым низменным и возвышенным, что только дозволено испытать человеческой душе. Не отрываясь от губ, Эстебан трогает чужой член — все такой же твердый и раздутый от прилившей крови, — мнет яйца, щекочет нежное местечко за ними, забирается скользкими пальцами в ложбинку меж ягодиц. Ричард опутывает его собой, лижется как игривый щенок, несколько раз зовёт по имени. От последнего глубоко-глубоко внутри пульсирует и тянет. Если до этого Эстебан был уверен, что обязательно поизводит его пальцами, наминая изнутри до хрипов, то после робких, выдавленных между поцелуями звуков своего имени, отказывается от этой затеи. Да и самому уже невтерпеж. Собственное нутро в жгуты скручивает от предвкушения, щедро сдобренного терпкостью момента, когда желаемое вот-вот окажется в руках. Усилий воли хватает только на спешную подготовку, чтобы не ранить ненароком. Все же Эстебан не хворый на голову истязатель, чтобы получать удовольствие от причинения такого вида боли. Ричард, доступный и открытый, похоже вообще о ней не думает. Поплывший, желающий принять все, что готовы ему дать, растворившийся в собственной похоти и обилии ранее неиспробованных ласк. Эстебан уверен, что неиспробованных. Ему очень хочется в это верить, в ином случае он изживет со свету сам себя от бессмысленной злобной ревности. А юного оруженосца утащит вслед за собой в Закат, и ни один Первый Маршал не отыщет его там, запрятанного в самый дальний и темный угол. Ричард, словно услышавший его нервозные мысли, касается губ мягче, мол «ты и только ты, весь для тебя и только», но Эстебан знает, что это лишь игра воображения. Тот, хоть и Повелитель, но человек, не Создатель, и не может ведать, что у кого в мыслях и на душе. Эстебан почти хочет укусить его, наказывая непонятно за что, но его крепче обнимают за шею, обвивают втиснутое меж ног бедро, позволяя притереться ближе для того, чтобы втолкнуться внутрь. Подхватив под колено, Эстебан не медля, втискивается туда, где Ричард еще горячее. Хотя казалось бы куда больше. Он и так пылает как раскаленная печь, выжигая своим жаром каждую частицу воздуха между ними. Всерьез кажется, что в таком пекле можно сплавится кожей, становясь единым существом с двумя душами и общей плотью. Не то чтобы Эстебана пугает такая мысль, наоборот, придает нездоровое воодушевление. Он бы отдал, если не все, то многое, чтобы провести остаток вечности в единении с тем, о ком кровит его сердце. Тепло и давление, окутавшие плоть, оказываются ошеломительны до поджавшихся на ногах пальцах. Эстебан рычит в восторге, принимаясь ритмично двигать бедрами. Толчки выходят неглубокими, но частыми. Ричард постанывает на каждый, хаотично тычась мокрыми губами в щеки, подбородок, нос — всюду, куда может дотянуться. Царапает спину, плечи, мнет ягодицы и всячески поощряет на ответные действия — толкнуться погрубее, укусить в шею, тут же лизнуть, на контрасте невесомо погладить сильную поясницу. Эстебан реагирует на каждый отклик и зачаток движения, чутко улавливая настрой — Ричарду хочется глубже и яростней, впрочем это желание обоюдно. Вот только каждая попытка толкнуться в него поразмашестей гасится переплетением тел и неудобством выбранной позиции. Эстебан, обозленный и от того еще сильнее раззадоренный, перекатывает Ричарда на спину, подминая под себя. Тот медленно моргает влажными глазами, смотря с тем пьяным обожанием, с каким глядят только на явившихся божеств и давно потерянную, но внезапно вновь обретенную любовь. Обмануться и забыть, что это не искренность, а лишь влияние дурмана — слабость, которую Эстебан малодушно себе позволяет. И, больше не стесненный в движениях, толкается именно с теми размахом и скоростью, которые так необходима молодому, активному телу. Через мгновение, минуту, час или вечность — время, как и все происходящее в мире вне этой комнаты, утрачивает свое значение — Ричард уже не стонет, едва слышно охает, сжимается всем своим естеством и изливается между слитых тел. Увлекаемый пульсирующим сокращением мышц, Эстебан врывается в него еще пару-тройку раз в погоне за собственным наслаждением, кончает, наваливаясь сверху и лежит без движения, сунув руку под лоб. Просто вслушивается в звуки чужого заполошного сердцебиения, неровным трепетом отдающиеся в центр ладони, тихонько млеет от ласковых поглаживаний по волосам. Вихрь пережитых эмоций потихоньку замедляет ход, оставляя после себя блаженное затишье. Становится на редкость хорошо и спокойно. Эстебан еще бы долго пролежал вот так, втиснутый в жаркое нутро, по-паучьи опутанный руками-ногами, но липкость между животов и подмерзающий зад не дают насладиться негой в полной мере. Разрешив себе еще одно ленивое мгновение, Эстебан все же приподнимается на локтях. От шевеления пробирает отголосками удовольствия, что прокатываются от головки стиснутого члена до самого хребта, и Эстебан ничего не может с собой поделать, кроме как инстинктивно качнуть бедрами, продлевая ощущения. Ричард тут же беззвучно распахивает исцелованный до красноты рот и прогибается в спине. В первое мгновение Эстебану кажется, что ему, теперь слишком чувствительному к такому роду прикосновениям, неприятно, что нужно поскорее вынуть, но в следующее понимает, что это не совсем так. Ричард пропихивает руку между ними, обворачивает член ладонью и быстро-быстро дрочет сам себе — разошедшаяся по его телу дрянь никак не дает ему покоя. В его взгляде столько похоти и мольбы, что Эстебан, до того замерший в немом удивлении, не может отказать — проскальзывает обмякающей плотью туда-обратно, испытывая при этом целый спектр чувств: от банального изумления до гаденького мстительного удовлетворения, которое быстро сменяется досадой на самого себя и жалостью. Даже самому распоследнему из дураков стало бы ясно, что вынужденная ласка приносит Ричарду больше мучений, чем благ. Тот закусывает губу, хмурит брови, жмурится. Из-под плотно сомкнутых век просачиваются слезы. На щеках полыхают уродливые пятна нездорового румянца. И его уже не просто трясет — колотит крупной дрожью. К счастью, это длится недолго, не больше минуты. Затем Ричард всхлипывает, выворачивается на бок, соскользывая с члена. Корчится на взбитой их возней простыне, подтягивая колени к груди. Все человечное, когда-то доброе и нежное к каждому, осуждающе мечется в Эстебане. В паническом порыве хоть как-то утешить он подползает ближе. Суетливо целует лоб, веки, губы, щеки, собирает ртом соленые дорожки и пытается обнять, поглаживая, но Ричард никак не реагирует, продолжая дрожать. Эстебану ничего не остаётся, кроме как остаться подле, молча согревая и поддерживая теплом собственного тела, пережидая приступ неконтролируемых подергиваний. Дело то во времени или в успокаивающих поглаживаниях по плечам, но дрожь и напряжение, крутившие тело, мало помалу отпускают. Постепенно становится легче. Кожей уловив добрую перемену, Эстебан в последний раз целомудренно целует в лоб, отводит от лица налипшие прядки волос и садится. Мельком оглядывает деяния губ и рук своих: растрепанные вихри, алеющие пятна от поцелуев-укусов на шее, ключицах, груди, смазанные следы спермы на животе. В душе полный раздрай. Эстебан подбирается, утыкаясь в собственные колени, сжимается в комочек, чтобы не видеть. Но на оборотной стороне век будто бы каленым клеймом выжгли контуры ослабленного тела. Он сглатывает, чувствуя, как небо дерет от подступившей желчи. Легкие сковывает и все тело будто бы немеет, отказывается слушаться, словно его хватил удар. Но это быстро проходит — подавленность вытесняется чрезмерной жаждой деятельности, пограничной с истерической. Он встает на ватные ноги, выпивает воды. Роется по комодам, находит тонкие платки без вышивок, обтирает себя, возвращается к Ричарду, обтирает его, поит. Едва не обливает, потому что тот больше спит, чем присутствует в грешной мирской реальности. В какой-то момент Эстебан не без иронии рассматривает возможность напоить его изо рта в рот, потому что «кошкину мать, Дикон, если ты не откроешь рот, я все равно найду способ влить в тебя воду, хоть из клювика в клювик», но на такие ухищрения идти не приходится. Ричард поначалу вяло отфыркивается, но в конце концов, растормошенный, жадно глотает воду самостоятельно. Напившись, почти тут же засыпает, едва голова касается подушки. Не потрудившись накинуть на себя хоть что-нибудь из одежды, Эстебан нагишом обходит комнату по кругу, тушит недогоревшие свечи. Подхватывает одеяло в изножье кровати, скинутое на пол, и заползает обратно в постель.

***

Эстебан не спит. Он мог бы придумать тому не меньше сотни романизированных причин: от желания просто быть рядом, продлить мгновение близости до откровенно бредового «делить с кем-то постель не ради утех — отдельный вид доверия». Эстебан аж давится смешком от всех абсурдных мыслей, которые бешенными зайчиками носятся по черепной коробке туда-сюда, потому что реальность куда менее прозаична: с Ричардом просто невозможно уснуть. И нет, то не вина необузданного плотского желания. Окделл ужасно беспокойный. Если с шумным сопением еще можно примириться, то с подергиванием, будто у большой престарелой собаки, уже сложнее. Как и понять, что это — остатки перенапряжения или дурные сны, которые терзают не хуже закатных тварей из бездны. Ричард крутится, даже пару раз пинает, заряжая острыми коленями в живот, выдергивая только задремавшего Эстебана из мягких лап сна. Поэтому он, ошалев от перспективы быть избитым, уже несколько часов просто лежит и пялится в потолок, медленно дурея от ора птиц за окном и чуши, заполонившей голову. Интересно, смог бы Ричард заснуть будь обстоятельства их совместного сна немного иными? Или бы ворочался, не ведая сна и покоя, потому что одно лишь чужое присутствие тревожило бы все его органы чувств? Эстебан поворачивается, выглядывая в серых предрассветных сумерках расслабленное лицо. Вертит мысли в голове, как кусочки мозаики, и приходит к неутешительному выводу — едва ли Повелитель Скал позволил бы себе забыться рядом с представителем Лучших Людей. Но толку думать о том чего не случилось и неизвестно случится ли. Момент настоящего слаще всех грез, потому что можно беспрепятственно прижаться ближе, трогать, где вздумается, а утром… А утро будет позже, и что оно с собой принесёт один Создатель ведает. Эстебан закрывает глаза, кладет ладонь вновь закопошившемуся Ричарду на грудь, усмиряя лаской и теплом, как дикую животинку.

***

Эстебан все же задремывает. Даже не просто задремывает, а полноценно засыпает, потому что, когда в следующий раз открывает глаза, солнечный свет заливает всю комнату. Он морщится, пытается увернуться от чересчур настойчивых лучей, уткнуться лицом в подушку и доспать еще хотя бы час, но не может пошевелится. Вся сонная томность слетает в то же мгновение. Оторопев, он вертит головой по сторонам. Постепенно до него начинают доходить сразу несколько вещей: на улице позднее утро или день; в кровати он один — Ричарда, как и его вещей нет наблюдается; руки, заведенные за голову, вывернуты под неудобным углом и крепко примотаны к изголовью — Эстебан выгибает шею — да, точно, его же рубашкой, которая теперь больше похожа на измятую тряпку. Вот же… пакость. Эстебан на пробу дёргает руками, но все остаётся как есть. Только завязанные на славу узлы плотнее вгрызаются в затекшие кисти. «Мстительный паршивец», — думает не без уважения думает, понимая, что самостоятельно не выбраться и остаётся только ждать комнатного слугу. А ему даже прикрыться нечем! Окделл, поганец, подло стащил с него одеяло, оставляя голым и совершенно беспомощным. Эстебан со стоном откидывается на подушку, уже представляя, какие именно слухи могут поползти по дворцу спустя минут пять после того, как его тут обнаружат. Ну что ж, остаётся только надеяться, что ожидание неминуемого будет не слишком уж долгим. А пока можно занять позу поудачней и подумать о том, что именно и кому наплести, чтобы к вечеру вся Оллария не жужжала, как улей.