Детективное агентство "Анна и её духи". История девятая. Кордебалет из-за ожерелья.

— Позвольте задать вам неделикатный вопрос, — сказал Штольман, прищурившись. Аня знала этот взгляд. Он уже нашел что-то в речи Елчаниновой и приступил к делу. — Вы больны? От Штольмана не укрылись состояние женщины и Анино волнение. Пётр Иванович, который и вовсе не узнал некогда цветущую красавицу в Анастасии Георгиевне, когда переступил порог её дома утром, встревоженно стал ждать ответа. Когда-то она была для Миронова нимфой, феей, недостижимым идеалом, одной из немногих женщин, которые решительно не поддавались на любые ухаживания и оставались верными одному человеку. Анин дядя ей восхищался и искренне сопереживал, когда её муж погиб, а она сама погрузилась в непроницаемый для любого человеческого тепла и солнечного света вакуум. Узнать теперь о том, что она мучается не только душевно, но и телесно, было бы для него болезненно. — Вы правы, — спокойно сказала Анастасия Георгиевна. Она старательно скрывала свое состояния от всех, даже от дочери, но перед ней сидели доктор и сыщик, поэтому отпираться было бесполезно. — Я больна, и, к сожалению, от моего недуга нет лекарства. Моя мать умерла от такой же болезни, а теперь пришел мой черед. Болезнь вошла в критическую стадию, моё сердце не в состоянии уже перекачивать кровь, как прежде, так мне сказали, и теперь от этого страдают все органы. Я даже не могу снять перчаток, чтобы не напугать своим видом домашних. Не волнуйтесь! — отвергла любые проявления сочувствия Елчанинова. — Не стоит. У каждого своя судьба, моя — такая. Главное, что через две недели я выдам дочь замуж и буду спокойна, сколько бы мне после этого не было отмерено. Я потому и сочла, что ожерелье мне привиделось: болезнь может играть с моим разумом дурную шутку. — Нет, — вдруг сказал Яков. — Вам не показалось. Я тоже заметил, что что-то ускользает от моего внимания, когда смотрел на сцену после вашего обморока. Теперь, когда я знаю всю историю, я могу сказать, что вы были совершенно правы: у актрисы на сцене было украшение на шее, когда она вышла из-за кулис. Когда вы обернулись, чтобы посмотреть на неё еще раз, я тоже кинул взгляд туда же. Ожерелья не было, она его сняла. — Боже мой! — разволновалась Анастасия Георгиевна, и вдруг стала хватать ртом воздух, вцепившись в подлокотник кресла. Мужчины подскочили с места, а Аня выкрикнула, хватая сумочку Елчаниновой: — Ваш порошок здесь? Женщина с трудом кивнула. Штольман налил воды, Анна развела лекарство и заставила Анастасию Георгиевну выпить, а Миронов растирал её ледяные даже сквозь перчатки пальцы. Спустя десять минут приступ утих, еще минут пятнадцать потребовалось, чтобы все пришли в себя. — Нужно ведь немедленно ехать в театр и забрать ожерелье! — проговорила Елчанинова, когда её дыхание восстановилось. — Она ведь не просто так сняла его с шеи! Зачем ей было делать это, если она была невиновна? Это ведь неспроста! — Вы правы! — согласился Штольман. — Мы этим займемся, можете не волноваться! Но перед этим мне нужно задать вам еще несколько вопросов. — Пожалуйста, — ответила Анастасия Георгиевна, окончательно успокаиваясь. Деловитый вид Якова внушал ей доверие. — Сколько лет назад было похищено ожерелье? — Четырнадцать. Мы только-только переехали в Париж и сняли дом. Штольман покачал головой про себя. Актрисе на вид было лет семнадцать. Не в три же года она его украла! Тут явно более запутанная история! Хотя сейчас важнее было вернуть ожерелье, чем выяснять, кто его украл. — Тиара хранилась в сейфе или просто так? — В сейфе, разумеется. — Как же так вышло, что украдена была только часть тиары, а не она целиком? — Вы знаете, я не могу этого понять до сих пор, — развела руками Елчанинова. — Я вообще пришла к выводу, что это дело рук какого-то потустороннего существа. Прошу вас не смейтесь над моими словами! Штольман внутренне скривился. Где уж тут смеяться! Тут впору плакать! Потусторонними существами он был сыт по горло. Хоть бы одно дело было просто делом, ан нет — и тут видения-привидения! — Что вы имеете в виду? — любезно спросил Яков, пережив короткую внутреннюю борьбу с собственным недовольством. — Сейф был закрыт, когда я утром поднялась, чтобы положить в него доставленные от родителей подвески. Ничего не пропало, кроме ожерелья. Даже оставшаяся часть тиары была на месте, а ведь по её основанию идут редкие желтые бриллианты. Поначалу я даже думала, что сама куда-то положила ожерелье, хотя этого быть не могло. В конце концов, когда я удостоверилась, что нигде в доме его нет, нет следов взлома, я решила, что это нельзя объяснить земными причинами. — Полицию вызывали? — спросил Штольман, не особенно надеясь на положительный ответ. Так и вышло: женщина отвела глаза и сказала: — Нет. Я думала, что это моё наказание. Ведь говорят, что дорогими вещами платят за какое-то большое горе. Когда Володя брал меня замуж, он в шутку сказал, что такое сокровище, как я, нужно украшать только драгоценными камнями. Такими же, как на дедовской тиаре. Он обещал мне привезти изумруды из той… последней… поездки. А я ничего не почувствовала. Только пошутила. Штольман ничего не сказал. Анна и Пётр Иванович тоже молчали. Что вообще можно сказать в подобной ситуации? — Кто с вами проживал в тот момент? — продолжил Яков, не позволяя тоске завладеть настроением Елчаниновой. — Только дочь. — Вы привезли слуг с собой? Или нанимали их здесь? — Четверо приехали со мной из Петербурга. Еще трое были из здешних. — Как вы их нашли? — Это не я, это Николай, Володин брат. Он приехал на неделю раньше и всё подготовил. — Эти люди все еще работают на вас? — Анна, кухарка, и Жан, привратник, до сих пор служат в доме. Горничную я рассчитала через пару месяцев, экономка была недовольна её работой. — Всё понятно, — сказал Яков. — Анастасия Георгиевна, мы поможем вам отыскать ожерелье. Мы незамедлительно поедем в Опера и допросим ту актрису, которая носила ожерелье на сцене. Мы постараемся вернуть часть вашей фамильной тиары, чтобы ваша дочь вышла замуж, как принято в вашей семье. Сделаем всё, что в наших силах.