Детективное агентство "Анна и её духи". История девятая. Кордебалет из-за ожерелья.

Увидев, что Штольманы удивлены её высказыванием, девушка скорчила недовольную мордашку, дернула плечиком и фыркнула: — Вы можете что угодно говорить! Никакую компенсацию я выплачивать не собираюсь! Можете ей так и передать! Тут Яков понял, что они говорят, вероятно, совсем не о том ожерелье, ради которого они пришли. — Мадемуазель Герен, вы принимаете нас не за тех, кем мы являемся, — сказал он. Девушка удивленно посмотрела на него, а потом присмотрелась к нему и Анне повнимательней. Лицо у неё стало растерянным, а потом вновь недовольным. — Так зачем же вы вводите меня в заблуждение? — фыркнула она, а потом жестом разрешила горничной замести осколки. Девушка с облегчением бросилась убирать стекло. Актриса полулегла-полусела на оттоманку, не предложив гостям ни пройти дальше, ни сесть, и Аня вдруг подумала, что не только Гастону требуется курс хороших манер. Одетта Герен не обладала даже врожденной вежливостью мальчика, которому не хватало воспитания, но доставало радушия. — Мы не водим вас в заблуждение, — отверг обвинения Яков. Он подумал о том же, что и Аня, но сравнил Одетту не с Гастоном, а с Мартой. Девочка, хоть и росла почти на улице, никогда бы не стала так себя вести. — Мы действительно пришли по поводу ожерелья, которое было надето на вас вчера. Одетта снова окинула их взглядом, а потом поджала губы. — Ну вы никак не можете быть наемными громилами, — заметила она. — Тогда вы только законники, другого варианта быть не может! Но я сразу сказала — никакой компенсации я платить не буду! Пусть и не мечтает! Штольману, откровенно говоря, начинал надоедать такой стиль общения, но он предпринял последнюю попытку не выходить за рамки цивилизованности. В конце концов он теперь не следователь: допросить Одетту по всей форме закона он уже не мог, поэтому следовало действовать деликатно. — Мадемуазель Герен, мы пришли сюда по просьбе владелицы ожерелья, которое было на вас во время вчерашнего представления. Это несомненно не ваше украшение, поэтому, каким бы способом оно к вам не попало, сейчас вам необходимо его вернуть. — Да я же отдала его вчера! — воскликнула Одетта, в первый раз за утро говоря по-человечески, без ужимок и возмущения. Она поняла, что Штольманы не смахивают ни на представителей криминального мира, которые посетили её вчера, ни на адвокатов, поэтому продолжать ломать комедию смысла не было. — Что ей еще надо? — Давайте с самого начала! — проговорил Штольман, проходя вперед и усаживая Аню, благодарно улыбнувшуюся служанке, на стул, так и не дождавшись приглашения от хозяйки комнаты. — Кому и что вы вернули? — Как кому? — всплеснула руками актриса, превращаясь из строящей из себя приму с характером в молоденькую нервничающую девушку. Она ничего не понимала. — Этой чванливой певичке, Элеонор Бибо. Это ведь её украшение, ей я его и вернула! — Нет, — покачал головой Яков. — Это не её украшение. Оно принадлежит совершенно другому человеку, одной весьма знатной русской аристократке, той самой, которая вчера упала в обморок во время вашего выступления. Одетта была ошарашена. Она переводила взгляд с Анны на Якова, и было понятно, что она не знает, что и сказать. — Но как же так? — пролепетала девушка, растерянно комкая кружевной воротник домашнего платья. — Я точно знаю, что это ожерелье Элеонор! В этом нет сомнений! Какая еще русская аристократка? Ане стало её жаль. Да уж, взять украшение у коллеги-актрисы — это одно, а у знатной дамы со связями — совсем другое. То-то девушка совсем с лица спала, побледнела и закусила губу. — Давайте-ка вы расскажете нам всё с самого начала, — сказал Штольман, который вдруг увидел в Одетте Герен не скандальную зазнавшуюся девицу, а одну из тех девчонок, с которыми он периодически общался благодаря Гастоновой агентурной сети. Что-то общее было в выражении их лиц. — И мы попробуем во всем разобраться. Одетта кивнула. Да уж, разобраться тут не помешало бы!