Я, мой парень и его бывший

      — Buenos días, — сказал Ники, когда Стас закрыл за Демидом дверь.       Стас посмотрел на перемятого соседа, который чесал живот под серой клетчатой рубахой, и сам замялся. Убрал волосы за ухо, чтобы не мешали, и попробовал сказать:       — О… Ола?.. Так ведь?       Ники смотрел широко открытыми, зелёными глазами, а Стас сто раз пожалел, что вообще решился это сказать.       — Да. Да! А пишется, как «хола».       Эта информация Стасу была ни к чему, но он её принял. Постоял на пороге, а потом подошёл к соседу.       — Почему?.. — начал он и скрестил руки. — Почему ты… Ничего не сказал Дёме? — В глаза смотреть не решался.       — А что надо было сказать?       — Насчёт того, что… Я орал на тебя. И про… Ревность. Вот это.       — А зачем ему знать? — спросил Ники. — Это же типа только между нами.       — Но он спросил тебя… — Стас посмотрел Ники в глаза.       Тот лишь моргнул и улыбнулся.       — Ну а я не обязан ему всю инфу про себя сливать. Личная жизнь типа, все дела. А то, что между нами, только между нами. Я понял проблему, и, наверное, что-то могу с ней сделать… Наверное. — Он закинул руку за шею. — На самом деле не знаю, что мне надо с этим делать, но я попытаюсь.       — Это ведь не от тебя зависит, — сказал Стас. — Это моя проблема. Это я тут с ума схожу.       — А я могу помочь! — с жаром произнёс Ники. — Только как не знаю…       Стас выдохнул и опустил руки.       — Пойдём посидим? — предложил он.       Ники от удивления рот открыл.       — Да! Только я сейчас умоюсь.       Пока Стас заваривал себе чай, Ники метнулся в ванную и в свою комнату за кружкой. Через пять минут они сидели за столом. Ники улыбался, широко растягивая губы, а Стас попеременно смотрел то на него, то на кофемашину, то на холодильник.       — Разве эту проблему можно как-то решить? — спросил он.       — Ты про ревность? — Стас кивнул. — Ну, смотри… Мне кажется, говорить это будет не совсем безопасно… Но это лишь мои мысли касательно такого явления как ревность, но мне кажется, это может задеть тебя.       — Что там?       — Ну вот… Послушай. Остановишь меня, когда поймёшь, что я перехожу границы. Ревность — это в первую очередь страх. Страх потерять того, кто у тебя есть. Так… Я вижу, — Ники снизил темп и начал говорить отдельными фразами, — что тебе кажется, что я… Могу увести Дёму. — Ники остановился, чтобы оценить реакцию Стаса. Стас с этим лишь согласился, хотя кивок получился натужным. — Получается, я тут как соперник. Как раздражитель, который покушается на твою личную жизнь.       — Но это же не так, — перебил его Стас, вздыхая. — Это мне так кажется. Ты же просто сидишь в своей комнате.       — Это да, но тебе-то кажется по-другому. И вот с этим состоянием надо что-то сделать. Мне кажется, это действительно происходит потому, что ты меня не знаешь. Понятное дело, я новое лицо, как тут вообще хоть что-то можно узнать? Мне кажется, если мы будем общаться, то постепенно это чувство притупится.       «А ты сможешь этим воспользоваться», — моментально возникла мысль в голове Стаса, и он пожелал сдуть её Бореем.       — Всё сводится к тому, что надо… Узнать друг друга?       — Если кратко, то да.       Стас сжал губы.       Как давно он вообще общался с людьми? Не с Женей, с которым максимум говорил десять минут в табачной до прихода нового посетителя, не с теми, кого уже забыл в реальности, переписываясь только в сети, не с продавщицами и доставщиками еды, а с обычными людьми, как с Ники? Сколько времени с тех пор прошло? В его мире уже больше года постоянно был только один человек, и это Демид. И, учитывая, что больше никого нет, было не так уж и удивительно, что он боялся, что Ники его уведёт?       Стас расслабил лицо, потом потёр лоб.       — Какой же я идиот, — сказал он сам себе.       — Ты не идиот, — ответил ему Ники.       — Ты не знаешь, о чём я думаю.       — Раз ты думаешь, то ты точно не идиот! — Стас нахмурил лоб. — Идиотия — это самая тяжёлая степень умственной отсталости, такие люди даже себя обеспечить не могут, — серьёзно ответил Ники, а Стас запрокинул голову.       — Ты понимаешь, что я не об этом.       — Конечно понимаю, но давай рассуждать логически и по фактам.       Стас уставился на белый потолок и выпятил губу, а потом услышал приглушённый плач. Ники тоже поднял голову. Ревел ребёнок, надрывно и громко, словно состязался в том, как скоро его плач перекроет громыхание мечей о щиты.       — Это соседи, — сказал Стас очевидное и опустил голову, — иногда бывает, но не часто.       Ники сидел со вздёрнутым подбородком и, кажется, Стаса не услышал. Его кадык беспокойно ходил под терновым венцом, а глаза не мигали.       — Ник… — Стас осмелился позвать соседа по имени, и это подействовало.       Ники как загипнотизированный опустил голову и резко дёрнулся, смахивая свою кружку со стола.       — Твою мать! — воскликнул он и подскочил. — Блядь! Извини…       — Не разбилась? — Стас встал из-за стола.       — Нет. — Ники поднял кружку и поставил её на стол, крепко зажимая глаза.       — Я сейчас тряпку принесу. — Тряпка была в ванной.       — Давай я сам, — сосед протянул руку, — надо же срач за собой убирать.       Пока Ники вытирал кофе, Стас взял его кружку, всполоснул и сделал новый.       — Да ладно, — сказал Ники, поднимая голову. — Твою ж мать… Надо было так.       — Закончил?       — Ага. Я сам промою её, — ответил он, когда увидел руку Стаса.       Сходил в ванную и спросил оттуда, куда её повесить. Ники вернулся весь опущенный: голова, спина, плечи, руки — всё тянулось к полу.       — Извини, — сказал он, усевшись и крепко сжимая кружку пальцами.       — Я не понял, что случилось.       Ники жалобно посмотрел на него.       — Я типа не переношу детский плач. Вот прям совсем. Плохо от него становится. Наизнанку выворачивает.       — Из-за чего?       — Да хрен его знает. Но на парах по психологии говорили, что это невозможность переварить чужие чувства, или как-то так. Я уже не помню. Это невозможность выдержать напряжение, которое на тебя оказывают. А это напряжение. Ребёнок же орёт и орёт, по-другому он сказать ничего не может, и орёт до тех пор, пока это не получит. А я не могу это терпеть. На улице когда слышу, сразу в ступор встаю. Так противно. — Лицо Ники скривилось. — Отстой, да? Хочу быть хорошим человеком, а даже с основами не справляюсь. — Он подставил под голову руку и почесал волосы.       — Уход за ребёнком — это тяжело, — сказал Стас. — Я удивлюсь, если человек скажет, что он любит детский плач. Навряд ли таких людей наберётся слишком много.       — Да я… Не об этом же… Я не говорю, что его надо любить… Можно просто нормально относиться, а я прямо… Ненавижу. Мне плохо, по-настоящему плохо от него становится. В общем, не быть мне отцом, по всей видимости, — попытался отшутиться Ники, но даже на него это не подействовало, и смех закончился длинным вздохом. — Ладно, фиг с ним. — Он махнул рукой и отпил кофе. — На чём мы остановились, помнишь?       Стас внимательно смотрел на Ники. Тот не был спокоен, его ресницы дрожали и руки бы тоже дрожали, если бы он не стискивал пальцы на кружке.       — На идиотах.       — Точно! Идиоты… А что с ними было?       Стас не смог сдержать смех и закрыл рот рукой.       — Кто из нас ещё идиот, — тихо сказал он.       — Реально, — улыбнулся Ники. — Не память, а решето. — Он покрутил указательным пальцем у виска, намекая, что Мнемосина — не его покровительница.       — Остановимся на том, что… Нужно начать общаться.       — Ты готов? — Ники наклонился к Стасу, повис над кружкой.       — Стал бы я говорить об этом, если бы не был? — Стас, повторяя за соседом, тоже наклонился к нему.       Лицо Ники замерло, словно оцепенело от страха, как это произошло только что из-за плача ребёнка. Он проморгался и выпрямился, бросая взгляд в окно. Стас поднял бровь.       — Не знаю. Некоторые люди могут говорить одно, а чувствовать другое. Поэтому я уточняю.       — Допустим, готов.       — Нет! — возмутился Ники. — Либо да, либо нет. Сто процентов. Никаких — ни-ка-ких «допустим»!       — Ты похож на коуча, — закивал Стас.       — Это плохое сравнение, да? Коучами для комплиментов не называют.       — Здесь тебе виднее.       Ники ухмыльнулся и посмотрел Стасу в глаза. Настроил контакт. Никто не отводил взгляда.       — Хорошо, — сдался Стас, — я готов.       — Прямо сейчас типа подготовился?       — Когда в глаза тебе смотрел.       — Вот она сила прямого контакта!       Стас не улыбнулся. Его интересовало кое-что ещё:       — Ты ведь… Не расскажешь Дёме?       — О твоих чувствах?       — Вообще. О чём мы будем говорить.       — Не расскажу. Только… В общих чертах, если спросит, хорошо? — Стас кивнул. — Например, если сегодня спросит, я скажу, что мы хорошо посидели, и что я кружку уронил, а ты побеспокоился, не разбилась ли она.       — Понятное дело: если кружка разобьётся, осколков потом нормально не соберёшь.       Ники засмеялся, светя зубами.       — А тебя только это волнует?       — Волнует, что мы можем наступить, а потом оставлять кровавые следы по квартире, а мне оттирать.       — Вот я считаю, что последняя часть — самая важная.       Стас ухмыльнулся: он бы ползал потом на карачках с распылителем Vanish и выискивал все пятна, запрыскивая их и отмечая в мысленной карте, где какое находится.       — В обед ещё поговорим? — собрался Ники, допивая остатки кофе.       Стас кивнул.       — Nos vemos, — сказал сосед, салютуя, и оставил Стаса.       Сам Стас посидел, постучал пальцами по столу и пошёл заказывать недостающие ингредиенты для лазаньи. Пока ждал доставку, занялся кухней. Залил все поверхности подходящей химией и вспомнил о перчатках, когда кожу на руках начало пощипывать. Он прошипел, вымыл руки с мылом, подождал, когда они окончательно просохнут и только тогда надел перчатки. Заказать с едой забыл, а делать отдельный заказ на перчатки уже не видел смысла, так что пришлось обойтись одноразовыми.       На кухне Стас открыл окно для проветривания. Прохладный воздух застелил пол и холодил голые стопы. Стас сходил за тапочками, которые ни он, ни Демид не носили, а куплены были в Kari лишь для наличия. Химию смывал долго и тщательно, проходясь тряпками по поверхностям несколько раз и ещё больше смачивая, и выжимая их. Не обошлось без любимой стремянки, чтобы стереть пыль с верхов.       Когда с уборкой было окончено, Стас подточил ножи. В это же время пришла доставка. Далеко продукты Стас убирать не стал. Заглянул в холодильник и убедился, что всего хватает. Из морозилки достал пакет фарша и положил в миску оттаивать.       Осмотревшись и проговорив, что необходимое сделано, Стас передвинул стол и стулья в коридор и пошёл за шваброй. Снова вспомнил о перчатках и про себя шикнул. Напялил их и налил в ведро воды, потом добавил Glorix. Вымочил моп и надел его на швабру. Помыл коричневый ламинат, собрал из углов накопившуюся пыль, залез под холодильник. Прополоскал моп и снова прошёлся по полу.       Светло-серая вода из-под ведра отправилась в унитаз, моп — на полоскание в ванной, а потом на сушилку к тряпке, влажные перчатки в мусорку. Стас всполоснул руки и хорошо их вытер о полотенце. Сходил в спальню и намазал кожу кремом.       Убедившись, что пол высох, он перетянул обратно стол и стулья. Окно закрыл. На кухне было зябко, поэтому Стас вскипятил чайник и с кружкой чая засел в спальне. Новый день — новые посты. Стас без заинтересованности листал ленту и приставлял кружку к губам, забывая о том, что налил себе кипяток, и ошпариваясь. Он хмурился, смотрел на чай и не сдвигался с места, хотя мог бы вылить лишнее и разбавить водой из-под фильтра. Но он этого не делал, предпочитая переждать и поваляться в кровати.       Когда чай был выпит, Стас надел жёлтую толстовку и вышел на балкон. Небо по-прежнему серо-белое. Кругом монохромно и тихо, даже людей внизу не было видно. Стас поглядел немного на улицу, на голые ветвистые деревья, посчитал машины и присел на корточки, забираясь пальцами в пачку сигарет и выуживая одну.       Почему-то сердце билось громко, хотя больше должного Стас не сделал. Даже отдохнул немного перед тем, как пойти курить. За это время организм должен был расслабиться, но он находился в состоянии приближенном к боевой готовности: напряжён, скован, наполнен адреналином, который ещё некуда высвободить. К чему готовился Стас?       Только к одному Стасу сейчас нужно было подготовиться — к Ники. Поспешил с ответом? Или заранее предвосхищал то, что может случиться, когда они начнут общаться? Но ведь получалось. Успех у этой затеи есть, но если Ники — сглотнул Стас — не сдержит своего слова и расскажет всё Демиду, то что тогда делать Стасу? Может ли он ему настолько довериться? Правдива ли его широкая улыбка? Честны ли его слова? Искренне ли его желание помочь Стасу? Не скрывается ли за ним… Желание отвоевать себе место получше?       Стас задумался. У него и Ники разные жизненные ситуации. Правда, зачем Демид нужен Ники? Только ли потому что бывший? В этом ли причина? Это ведь всё фантазии Стаса, сам Ники сказал, что Демид ему не нужен, ему вообще отношения не нужны, а если Ники бы захотел снова быть с Демидом, то ему бы пришлось взять на себя дом, что, по словам Ники, для него «запарно», для него это было бы неподъёмно: всё то, что делает Стас каждый день. Стас в этом был уверен, ведь тот даже не мог себе готовить, а стал бы он ради притворства, тратить лишние деньги? Мог бы просто наговорить, что готовить ему лень. А его комната? В ней бардак, он не пытается убраться, не пытается даже заправить кровать.       Стас стряхнул пепел и приставил сигарету к губам.       Нужно довериться. Нужно принять факты за действительность, а не плести теории заговора. Как Ники сказал, Стас просто боится. Боится, что у него уведут Демида и он останется один.       Фобос проникал в тело, как сигаретный дым, захватывал клетки так, как побеждал своих недругов его отец Арес, и затуманивал рассудок не без помощи брата-близнеца.       Стас глубоко затянулся, обращая пеплом добрую часть сигареты, пощёлкал ей над пепельницей и затянулся снова. Потушил бычок и зажёг новую, обнимая себя за локоть.       К двум часам Стас поставил суп разогреваться и вскипятил чайник. Тогда же вышел Ники с тарелкой и кружкой в руках. Улыбнулся доброжелательно и полез в холодильник.       — Будешь суп? — предложил Стас.       Ники обернулся.       — А можно?       Стас кивнул: на одного всё равно много, а Демид не всегда ест.       — Gracias, — сказал Ники за столом.       Ели они в тишине, только ложки звенели, ударяясь о тарелки, но любопытство Ники кричало чуть ли не громче ребёнка с утра.       — Что? — спросил Стас.       — Да вот думаю.       Что конкретно думает, не уточнил.       — О чём?       — О тебе и вообще, — Ники помахал рукой, — об этой ситуации.       — Что всё это тупо?       — Не-ет! С чего ты взял?       — С того, что это тупо.       — Это не тупо, а так, как есть. А бывает по-разному, между прочим, в сотне вариаций.       Стас вздохнул.       Когда они закончили есть, он по привычке потянул руку ко второй тарелке.       — Да ладно…       — Всё равно мыть. Тарелкой больше, тарелкой меньше.       В этот раз про перчатки Стас забыл, но трагедию развозить не стал. Помыл и помыл. Руки, в любом случае, заживут.       — Хочешь ко мне? — спросил Ники, когда Стас вытирал руки. — Поиграю для тебя. Может, сыграю даже то, что ты любишь.       — Пение китов?       Ники замер с вопросом, задумываясь, как барабаны могут исполнить это звучание.       — Я не слушаю музыку, — ответил Стас. — И в музыке не разбираюсь.       — А-а, понял. Тебе это не интересно.       Стас кивнул.       — Но… Тебя послушать могу.       Лицо Ники просияло, словно Гелиос выбрался из-за облаков.       В комнате он замер, приложил пальцы к подбородку и закивал. Подошёл к столу и развернул Стасу кресло.       — Садись.       Стас сел, а Ники, взяв палочки, устроился за установкой на маленьком стуле. Что-то включил. Настроил. Ударил по барабанам и тарелкам. Вышел знакомый звук, как от обычных барабанов.       — Тебе что поспокойнее сыграть или что-то более динамичное?       Стас откинулся на мягкую спинку кресла, отметил, что вполне комфортно, и пожал плечами.       — Я не разбираюсь, — повторил он. — Играй то, что нравится тебе.       — Хорошо. — Ники снова что-то настроил на модуле. — Мне нравится, как звучит.       В этот раз, когда он ударил, звуки от барабанов оказались глубинными и низкими, а от тарелок — звонкими как колокольчики. Стас не скрыл удивления. Он не знал, что эта навороченная чёрная прибаута может ещё и звуки менять.       — Как это работает? — спросил он с неподдельным интересом.       Ники подозвал его.       — Вот здесь на модуле, — он указал на чёрную коробку, на которой были кнопки и маленькое окошко, в котором отображались буквы и цифры, — можно выбрать пресет — это готовый звук. Тут часть заводских и часть можно самому сделать. Может звучать как обычный барабан. — Ники переключил пресет и ударил по барабанам, и снова раздался привычный слуху звук. — А может и как нечто космическое, ну и прям в лучших традициях дабстепа. — Ники прошёлся палочками по установке и снова прозвучал тот звук, который удивил Стаса. — Можно просто выбирать разные звуки, экспериментировать, настраивать, выбирать. Тут что очень удобно, что каждый пэд можно настраивать отдельно.       — Пэд?       — Барабаны вот эти. По сути, это ведь не барабаны, — улыбнулся Ники. — Ну а тарелки — это тарелки, и бочка — бочка, тут всё по классике, хотя они тоже пэды. Хочешь попробовать? — Он протянул Стасу палочки.       — Я не умею.       — Не обязательно уметь! Разве не хочется, когда ты их видишь, — Ники окинул взглядом установку, — побренчать на них? Побить палочками? По-моему, это инстинктивное чувство!       Стас замялся. Насупил брови, выпятил нижнюю губу и прижал руки к телу.       — Все с чего-то начинают! — Ники, пылая энтузиазмом, пытался впихнуть Стасу палочки, как продавец на рынке свой самый лучший товар.       Стас сдался и взял их. Оказались увесистее, чем он думал. Ники освободил ему место. Стас смотрел на тарелки и пэды и почувствовал себя так, словно орёл пожирал его печень, а невидимое солнце сжигало его кожу.       Он поднял палочку и слегка ударил по тарелке. Раздался необходимый звук.       — Не стесняйся, бей сильнее.       Стас кивнул и попытался ударить сильнее, бренча по тарелке.       — Нажми ещё на педаль, — подсказывал Ники, — вот она, перед тобой.       Самый глухой звук исходил от бочки. В одном темпе Стас нажимал на педаль, одной рукой бил по пэду, а второй по тарелке. Никакой музыки не выходило, а ощущения скатились к тому, что Стас подрагивал от мучительного мороза.       — Хватит, — сказал он, когда понял, что это примитивное занятие тратит слишком много сил, а футболка под мышками взмокла.       — Точно? — спросил Ники, забирая переданные Стасом палочки.       — Точно, — выдохнул он.       — Как тебе?       — Не моё.       — Мне кажется, тебе раскачаться надо. Никто сразу не импровизирует.       — А я не буду, — настоял на своём Стас.       — Тогда закончим? — неуверенно спросил Ники.       — Сыграй ты, а я послушаю.       И Ники сыграл. В его движениях чувствовалась уверенность и свобода, а звуки были точными и быстрыми — стремительными как Гермес, который летал по небу. Было ощущение, что ничего его не стискивает, никакой терновый венец не жмёт ему на шею и не душит, а круги на руках и ногах не бьют острой пронзающей болью. Ники наслаждался и вкушал плоды своих трудов, отдавая всего себя. Он мог создавать и упиваться этим, при этом ни капли не зазнаваясь, он не вёл себя как Эрисихтон, который был надменен и нечестив, который не чтил богов жертвами, Ники, кажется, соблюдал все правила и поэтому вполне мог стать хорошим человеком, которым мечтает быть.       Если он на самом деле такой, каким его сейчас видел Стас, не значит ли это, что он уже хороший человек?