Я, мой парень и его бывший

      Когда Стас зашёл в магазин, первым делом он рассчитывал увидеть фиолетовые волосы и он их увидел вместе с крупными тоннелями в ушах и пирсингом на лице. Когда Женя продал сигареты мужчине, он увидел Стаса. Тот поднял руку.       — Привет, — сказал Женя. — Просто так или покупать?       — И просто так, и покупать.       — Три? — Он развернулся к сигаретам за спиной.       — Да. Скоро на пять перейду.       — Похоже на зависимость, — рассмеялся Женя и положил пачки на стойку.       Стас показал паспорт и оплатил покупку.       — Погода мерзкая, — сказал он.       — Хорошо сидеть в домике, — улыбнулся Женя. — Но будет паршиво, если так же будет и ночью.       — Домик тебя не спасёт, а меня — очень даже.       — Подстава, — вздохнул он. — Кстати, тут решил английским заняться. — Женя показал тетрадку с английскими словами, транскрипцией и переводом, за ней — тонкую книжку с кратким пересказом Робинзона Крузо. — На английском! — сказал он гордо. — Там есть перевод некоторых слов, но некоторых нет. Вот, например, слушай: «Anchor come home», как, по-твоему, переводится?       — Я знаю только «come home» — идти домой. А первое слово?       — Якорь! Как якорь может идти домой? Не может. И в книжке перевода нет, я полез в гугл, и что ты думаешь? Переводчик тоже: «Якорь, вернись домой». Куда вернись? — Женя сощурился. — Пришлось гуглить на странице, и уже та-ам, на странице сайта, где есть перевод якоря с другими глаголами, ответ: «Якорь не держит, судно дрейфует», это я как догадаться должен был? — Он кинул тетрадки на стойку. — Это же специализированные термины, ими моряки только пользуются.       — Надо было тебе книжку не про морские приключения брать.       — А кто знал, что будет такая подстава? И вот, чуточку слов есть в книжке, а все остальные я гуглю самостоятельно. Вон уже, два листа исписал, а прочитал я страниц семь.       — Это учёба, — кивнул Стас. — Тут так и будет.       — Сложно будет, — заныл Женя. — Хочу просто!       — Просто будет через сто лет, когда у нас в голове будет микрочип, в который мы будем загружать необходимые данные.       — Звучит как сказка. Ничего не надо читать, учить, книжки загрузил и работаешь себе спокойно.       — Не представляю, что тогда на рынке труда будет, — сказал Стас, а Женя изобразил вопрос, приподнимая брови. — Если все могут выучиться на любую должность, то все будут хотеть ту должность, которая наиболее оплачиваемая. Какой смысл работать подчинённым, если твои знания позволяют тебе быть на месте руководителя? Понятно, что тогда будет отбор из разряда, кто успел, тот и сел, но недовольство будет: «Я знаю столько же, сколько и он, почему я ниже?», и это только в компании. А что насчёт дворников, уборщиков? Кто туда захочет?       — Ва-ау, — протянул Женя, — вот это ты тут придумал. И я даже поспорить не могу. — Стас пожал плечами. — Но есть, кстати, один момент, который бы мог выбирать руководителей. — Стас кивнул. — Например, умение вырабатывать новые идеи и стратегии. Для этого же воображение нужно, умение работать с тем объёмом информации, который ты получил. Знать — одно, применять — другое.       — Это будет делать нейросеть.       Женя открыл рот, выставил палец и ахнул:       — Чёрт.       — Нейросеть в чипе, — дополнил Стас.       — Точно. Так и будет… Если нейросеть сама может объяснить, зачем она нужна, для каких нужд, куда её можно направить, то через сто лет она точно будет генерировать совершенно новые идеи… Тогда я сдаюсь. Хорошо, что меня там не будет, и я ни с чем не буду мучиться.       — А ещё, — продолжил Стас, — скорее всего, этими чипами будет возможно изменять свои эмоции и, например, никогда не ощущать грусти или скорби, а всегда быть радостным и продуктивным.       — Звучит хорошо, но в то же время страшно.       — Да, потому что мы не будем, по сути, ничего делать для самих себя, всё будут делать за нас. Такое вот я вижу наше кибернизированное будущее.       — Через сто лет меня не будет, так что и думать об этом не надо. — Женя закрепил на своём лице тщедушную улыбку.       — Это правда.       — А сам бы ты хотел жить в таком обществе?       Стас посмотрел в серые глаза Жени. Даже яркий цвет его волос не перетягивал внимание.       — Не знаю, — сказал Стас. — Себя можно как угодно запрограммировать, а чем тогда будешь ты сам? Будешь ли ты собой? Если учитывать, что всё это будет с самого рождения, значит ли это, что у родителей будет возможность настраивать тебя? Как родительский контроль, но только в голове.       — Боже, — не сдержался Женя. — Это настоящий мрак! Они будут делать, что захотят!       — А если подумать ещё дальше, то вдруг у кого-то будет доступ к этим чипам? Скорее всего, они будут подключены к интернету, и вдруг получится так, что тебя можно взломать?       — Всё, мы перешли на тёмную сторону будущего.       — Меня больше пугает мысль, что этим будет пользоваться государство. И тогда оно будет определять, кто куда пойдёт и какую должность будет занимать, и что будет делать для государства. В общем, идеальная рабочая машина.       Женя прикрыл рот рукой.       — Вот это у тебя фантазия. И не сказать бы что безосновательная…       — Придумать можно что угодно. — Стас пожал плечами. — Это лишь одно развитие событий.       — Мне теперь кажется, что других быть не может.       — Фатализм?       — Он самый.       Если бы родители программировали своих детей, были бы они сами довольны своим решением? Если бы ребёнок был идеальной марионеткой, которая не скажет «нет», всегда будет говорить «да», никогда не будет спорить, никогда не пожалуется, никогда не пойдёт против? Что это был бы за мир, где всё подчиняется воле одного человека, для которого люди — смертные, судьбами которых можно распоряжаться как подопытными мышами? Если бы родители сами были мойрами, которые прядут чужие истории?       — Да уж, страшно это, — сказал Женя.       Назад Стас шёл против ветра, он облепил всё лицо, куртку и джинсы снегом. На лице мгновенно таял, в джинсы — впитывался. Домой Стас вернулся с сопливым носом и потратил время, чтобы высморкаться в ванной. Джинсы отправились на сушилку к полотенцам.       К обеду он достал кастрюлю с супом и разлил по тарелкам: себе и Ники. Когда он подумал о соседе, то прикинул, что мог ещё на него позлиться и как обиженный ребёнок ничем не делиться. Этой мысли даже не получилось улыбнуться.       Когда Ники зашёл на кухню, то сам был озадачен, почему на столе две тарелки, но отказываться не стал, поблагодарил. Ели в тишине, стуча по фарфору металлическими ложками. Ники не пытался проявить внимание, уткнулся в суп и не поднимал голову. Тарелки помыл сам и, налив чай, вернулся к уже готовому читать Стасу.       — «В Золотом городе Создание украло висящие на улице тряпки, чтобы укрыть нагое тело, и понеслось прочь. Когда оно было вдалеке, когда от города не осталось силуэта, оно перешло на шаг.       Его снова ждало путешествие без цели, но со страхом, что люди снова обернутся против него. Города и деревни оно старалось обходить, когда для этого была предоставлена возможность. Если город оказывался слишком большим, оно шло напрямик, держа голову опущенной, чтобы никого не видеть, чтобы никто не видел его. Никто о нём ничего не подумал и не успел подумать.       Оно шло так долго, что забыло, с чего всё началось. Его глаза не видели дороги, уши — не различали звуков, нос — не чувствовал запахов, а рот забыл все вкусы. Создание ушло так далеко, что города не попадались ему в течение недель, и когда оно думало, что забыло, как выглядит человек, оно встретило путника на голой поляне.       Путник был обмотан плотно одеждой, из-за неё нельзя было сказать, худ он или полон. Сидел он на бревне перед костром, жарил мясо. Создание обоняло, во рту появилась слюна, но подходить и просить оно не стало, осталось в стороне, однако путник почувствовал его присутствие.       «Подходи, — сказал он, — у меня будет для тебя кусочек».       Создание замешкалось, потопталось на месте, а потом неуверенно двинулось к нему. Обошло за метр и село напротив. Огонь отплясывал на лице путника. Кожа его была плоха: смята как простыня, сбита как куча камней, её было больше, чем должно было быть.       «Возьми», — сказал путник и протянул жаренный кусок мяса.       Прежде чем взять его, Создание сказало:       «Сверху я — женщина, снизу — мужчина».       «А я уродлив лицом, — ответил путник, — проказа сожрала его, как и тело моё».       Путник до сих пор держал протянутой руку, и Создание потянулось к нему. Когда оно сделало первый укус, когда вкус разлился на языке, оно заплакало.       «Так плохо?» — спросил путник.       Создание ничего не смогло ответить и быстро протолкнуло в себя мясо.       Утром путник собрал свои вещи и предложил Созданию пойти вместе с ним. Создание согласилось, но, как и прежде, поддерживало дистанцию в метр, не рискуя подходить близко, не рискуя заговорить или посмотреть.       Вместе они шли сквозь леса, города, деревни. Переходили ручьи и реки. Ели и охотились.       Путник научил Создание ставить ловушки. На это его мужские руки были способны, а женские плечи не ломились до боли. Путник научил свежевать туши, разделывать их и правильно готовить. Он научил его рыбачить и чистить рыбу.       Создание само не заметило, как подпустило путника близко к себе, как сократило расстояние, как не боялось находиться с ним так близко, что плечи их соприкасались. Оно само не понимало, что с ним происходит. Они проводили всё время вместе, иногда о чём-то говорили, а Создание расцветало. Оно хотело больше знать о путнике, но много он не говорил. Отвечал, что важно то, что происходит здесь и сейчас.       «А как тебя зовут?» — спросило Создание.       «Фуэл, — ответил путник. — А тебя?»       С самого рождения Создание не задавалось вопросом, как его зовут. Никто не звал его по имени, никто имени ему не давал, никто его не спрашивал.       «Имени у меня нет», — призналось оно и опустило голову.       «А ты его хочешь?» — спросил Фуэл, и Создание посмотрело в его тёмные-претёмные глаза, от которых осталась лишь пара щёлок.       Оно никогда не задумывалось о необходимости имени, но сейчас оно желало, чтобы путник произнёс его». Конец, — сказал Стас и отложил планшет.       В этот момент лицо у Ники грусть не выражало.       — Вот и хорошее, — победоносно заявил он. — Фух, я уж начал бояться.       — Чего?       — Что всё будет плохо.       — Откуда ты знаешь, вдруг всё будет плохо?       — А ещё есть?       Стас кивнул.       — Тогда дай мне это переварить. — Ники выставил руку. — Дай насладиться хорошим.       — Хочешь, буду только эту часть читать, — ухмыльнулся Стас. — Чтобы всегда всё было хорошо.       — Ну… Движение — это развитие. Так что я полагаю, что история дальше развивается, а это интересно.       — Откуда ты знаешь, что она развивается, а не деградирует?       Ники засмеялся.       — Деградация — это тоже развитие, только вниз.       — То есть не исключаешь?       Ники поднял и опустил плечи несколько раз.       — Судя по тому, что ты прочитал, деградации не будет.       — Ты очень уверен.       — Ну а как ещё? Одно тянет за собой другое. Тем более у тебя тут есть не только грустные моменты, просветы тоже есть. Динамика соблюдается. Сначала Существо вроде как обретает любовь, дом, чувствует надежду, а потом она уходит, потому что у людей свои тараканы в голове. Но теперь он… Оно… Однозначно встречает человека, который примет его. Принимает и соглашается с ним быть, жить. Даже учит тому, чему не могли научить отец и мать. Они могли бы дать ему то, чего хотели от него сами, но были упёрты в своих методах и повторяли одно и то же, не понимая, что это не приведёт ни к какому результату, а нужно было просто метод поменять, и вот он уже всё может. Так ведь и в жизни: если что-то не работает одним способом, может заработать с помощью другого.       Стас покивал.       — Я рад, что Создание получило свой кусочек счастья.       — Я ему передам.       Ники широко заулыбался, открывая щербинку.       — Спасибо. — Он склонил голову, а потом поднял её. — А вообще… Есть ещё рассказы? Не о Создании.       — Я пытался что-то писать, типа описаний природы, животных, но чтобы с сюжетом, только эта история.       — А ты сразу всё придумал или по пути думаешь?       — Первые три — сразу, четвёртую — где-то год назад. Пятую… полгода назад? — Стас откинул взгляд. — Как-то так. И вот шестую… На днях.       — Вдохновение пришло?       Стас наклонил голову вперёд, но не поднял её — не закончил кивок.       — Думаю… Да. Или нет. Это случилось… После того, как я тебе прочитал. И сразу пришла идея, и желание писать. Я пробовал и раньше, но в голове было пусто. Даже не так. Как в новостройке, где ещё ничего не отделано — настолько пусто.       — Значит, реально нужно было вдохновение.       Стас, поджав улыбку, закивал:       — Чтобы музы вокруг меня танцевали и хороводы водили.       — А почему бы и да? — раскрылся Ники. — Кому вдохновение, кому музы…       — А кому волшебный пендель.       — Если поможет, то да.       Стас сам не знал, что ему нужно для того, чтобы писать — чтобы вбирать одно за другим слова, составлять их в предложения, предложения в абзацы, а абзацы в страницы. Не было никакого магического слова, никакого толчка извне, ничто не провоцировало на письмо, кроме случайностей, которые Стас не контролировал. Он бы хотел, но не мог. Он не был властен над этим, поэтому жадно хватался за моменты, когда они ему предоставлялись.       — А как ты пишешь музыку? — спросил он у Ники.       — Да я, считай что, не пишу. Так, по пэдам бью в каком-то своём ритме.       — А говорил, что своё есть.       — Всё ты помнишь, — сдался сосед. — Есть пара. А писал… Да, по вдохновению. Или когда было скучно, или когда я не знал, что хочу играть и ничего не подходило. Я просто прощёлкивал каждую песню и говорил себе: «Не то, не то, не то», и подумал: «А какое «то» тебе нужно?», и сам его делал. В общем, получилось так, что я написал пару песен исключительно для себя, чтобы мне было что играть. Вот так. — Стас кивнул. — А для кого пишешь ты?       Такого вопроса Стас не ожидал.       — Не знаю, — сказал он. — Просто пишу.       — Ты хочешь поделиться своими историями с кем-то?       — Не особо. Мне без разницы, что скажут другие, так же без разницы, что они подумают и решат для себя, как оценят и скажут, говно это или нет.       — Это не говно, — строго вставил Ники.       Стас кивнул.       — Так что делиться я не хочу.       — Значит, для себя?       Тут Стасу пришлось задуматься.       — Если получается, что не для других, и если я пишу тогда, когда хочу, то выходит, что для себя.       — Звучишь неуверенно.       С этим Стас был согласен.       — Не ощущаю этого «для себя».       Ники приложил пальцы к подбородку и опустил взгляд.       — А сам ты что думаешь о своих работах?       — Сказать честно? — Ники кивнул и встретился своими зелёными глазами с карими глазами Стаса. — Писанина низшего сорта.       — Сразу низшего? А какая тогда будет высшего?       — Та, которую классики написали.       — А мне классика вообще не нравится. — Стас поднял брови. — Скучно, пресно, много лишних деталей. Чтобы донести мысль нужно несколько томов. Ладно! Несколько мыслей. Время поменялось, они писали столько, чтобы бабки за страницы получить, а сейчас нужно всё делать по факту, люди знают, что их окружает.       — Тебя бы сейчас все училки по литературе сожрали, — сказал удивлённо Стас. — А язык? А персонажи? А проработка? Сейчас кто угодно может бумагу марать, а что делать с качеством? Ты знаешь, какие книги сейчас печатают?       — А я не говорю, что то, что печатается официально, является показателем качества. Просто классикам удалось раскрутиться, попасть в нужную волну, я уверен, были люди лучше, просто они остались без внимания. И так же сейчас. Печатается хрень, а то, что люди пишут для себя и оставляют в столе, может быть настоящими бриллиантами. Просто классиков так все превозносят, будто ничего лучше не было написано после них.       — Раз так говорят, так и есть.       — Да ну! Невозможно прочитать все книги на свете, невозможно оценить всех писателей, да и каждый по-своему хорош.       — И классики тоже? — подловил Стас.       — Ну… — Ники вздохнул, зажмуривая глаза. — Кому-то они могут зайти, но я не считаю, что их нужно превозносить.       — Странно ты мыслишь.       — Короче, на вкус и цвет. На мой вкус и цвет — классики не в топе, а вот твои истории — в своей краткой форме отлично передают смысл. Доказательство того, что для того, чтобы писать, не нужно размазываться на сто страниц.       — Мои истории не образец.       — Я и не говорю, что они образец или идеальны, я мало чего секу в писательстве, кто-то наверняка найдёт к чему придраться, но в целом идея и подача очень ёмкие и полны смысла. — Ники поднял голову на часы. — Извини, если задел. Просто такое моё мнение. И я готов, что за него меня сожрут. — Он усмехнулся и встал. — Спасибо за обед.       Стас ничего не сказал на прощание. Читал запоем он только в школе, и в классиках души не чаял: в Толстом, ведь он показал красоту русского языка, в Достоевском и во внутренних переживаниях его героев, в Гоголе, который отлично раскрывает даже в настоящее время внутренние пороки и слабости людей, в Чехове и его жизнеутверждающих историях, которые показывают что важно в нашей жизни… Толщина книг Стаса не пугала, наоборот, подразумевала, что будет много времени, чтобы окунуться, погрузиться, прочувствовать. Стас не мог принять позицию Ники. Классики стали классиками не просто так, не за красное словцо, а за смысл, который несли их тексты.       Он мотнул головой и пошёл в спальню. Закапал глаза и подумал, что вполне может приготовиться сейчас. Достал анальный душ, заранее приготовил наручники, ошейник и повязку на глаза. На ошейнике закрепил поводок. Положил на кровать вместе со смазкой и фаллоимитатором, а сам пошёл в ванную. Налил воду, ввёл трубку и опустошил. Когда он промыл себя второй раз, то заткнул ванну пробкой и включил горячую воду.       Стоило набраться половине, как он забрался внутрь и попытался укрыться водой. Худые колени торчали из воды, а от головы на поверхности было лишь лицо. Стас смотрел в белый потолок и слушал сквозь давящую плотность шум бурлящей воды. Когда её набралось достаточно, он опустил кран, но не погрузил колени в воду, те островками торчали над жидкостью, а сам Стас лежал и переваривал ощущения в толстой кишке. Он зажал нос и полностью погрузился под воду. Раз, два, три… Шесть, семь… Десять… Пятнадцать… Двадцать… Лёгкие начало сдавливать, они просили воздуха. Тридцать. Организм пытался сделать вдох самостоятельно. Сорок. Сорок один… Стас вынырнул и задышал ртом, но, ещё не отдышавшись, он снова закрыл нос и опустился под воду, крепко зажмуривая глаза и ощущая, как волосы становились невесомыми, расползаясь пряжей. Один, два, три… Ещё немного, и он мог раствориться в воде как Галатея.       В половину шестого Стас почистил и нарезал ломтиками картошку, потом обжарил на сковороде. Мясо курицы осталось со вчера, так что можно было сэкономить время и силы. Он пересидел в ванной, вода была слишком горячей и его разморило. Когда он поднялся, у него закружилась голова и он чуть не вывалился на кафель. Успел опереться на стиральную машину. Мылся с опущенной головой.       Картошка шкворчала и шипела, а Стас запаренным взглядом смотрел на неё. Он часто закрывал глаза и выпадал из ощущений. Когда мешал картошку, одновременно отскрёбывал пригоревшие куски. Вздыхал недовольно и елозил лопаткой, отмечая себе, сколько уже прожарилось, а сколько ещё нет.       Хотелось, чтобы Дёма поскорее пришёл и затащил Стаса в кровать.       Стас разомкнул веки, ощущая насыщенный жаренный запах и представляя себе, как Ники пойдёт на кухню, но услышит, что Демид и Стас занимаются сексом, и они даже не подумали сказать ему о том, что ему бы следовало уйти или подольше посидеть в комнате.       Стас рассчитывал, что Ники выйдет из комнаты и услышит их.