Я, мой парень и его бывший

      — Приятного аппетита, — пожелал Стас Демиду, когда тот переоделся и зашёл на кухню.       — А ты не будешь?       — Я, пока готовил, картошки наелся. Пойду подготовлю себя. — Демид перехватил его за талию.       — Уверен? Ты ещё и сырое ел?       — Полупрожаренное, — сказал Стас и погладил своего парня по рукам.       — Смотри, чтобы тебя ночью не пронесло.       — Не пронесёт, — улыбнулся Стас и подумал, что сегодня это уже навряд ли случится. — Так что я жду тебя.       — Ну хорошо.       Демид отпустил Стаса, и тот пошёл в комнату. Закрылся, разделся. Одежду откинул на кресло, а сам лёг на кровать. Взял фаллоимитатор, надел на него резинку и смазал лубрикантом, потом себя снизу. Расставив согнутые в коленях ноги, он начал медленно вводить игрушку, опустошая лёгкие до предела и стараясь расслабиться. Фаллоимитатор входил постепенно, пока не дошёл до упора — до искусственных резиновых яиц. Стас не спешил двигать им. Как это делал Дёма, он позволял себе привыкнуть, но именно сейчас привыкать хотелось меньше всего — хотелось всё делать быстро, поэтому он даже не смог подождать десять секунд и вывел немного игрушку, а потом снова протолкнул.       Мышцы были напряжены, а Стас дышал через рот, выдыхая больше, чем вдыхая. Он прекрасно ощущал внутри себя фаллоимитатор и точно знал, как глубоко он находился. Или не знал, но отчётливо представлял. Он доставал и снова вводил, набирая темп и откидывая голову, держа искусственный член за яйца и проталкивая в себя снова и снова.       Он посмотрел на дверь, на матовое стекло. Он ждал, когда там появится серо-белое пятно. Он не мог отделаться от этой мысли. Прилипла навязчивым наваждением.       Стас растягивал себя всё то время, пока Демид ужинал, он не чувствовал, что достаточно хорошо подготовлен, он не знал, как нужно двигать рукой, чтобы получилось так же, как у Демида.       — Милый мой, — сказал Демид, заходя в комнату, — мне кажется, тебе и без меня тут хорошо.       Он подошёл и сел рядом со Стасом, убирая волосы с его лба.       — Или не очень? — Он посмотрел на член Стаса, тот был в полуподготовленном состоянии.       — Я тебя хочу, — сказал Стас и достал игрушку, сел на кровать и обнял Демида. Рядом с ним в Стасе разливалась Пирифлегетон.       — Сегодня мы в полном обмундировании? — весело сказал Демид и потянулся к наручникам. — Ты прицепил поводок?       Стас кивнул. Он знал, что Демиду хорошо и без него.       — Хочу с ним, — сказал Стас и потёрся лбом о плечо Демида.       — Использовать по назначению?       Стас снова кивнул.       — И затяни потуже. И наручники тоже.       — Какое у тебя интересное настроение, — заметил Демид и взял Стаса за руки. Развёл их и снял с себя футболку.       Пока Демид раздевался, Стас развернулся к нему спиной и сложил за ней руки.       Демид хорошо затянул и ошейник, и наручники.       — Нормально? — уточнил он.       Стас словно ощущал лёгкое удушение. Он кивнул. Он этого хотел и закрыл глаза. Демид надел ему повязку.       Стас, опустившись перед ним на колени, ощущая, как прохладная цепочка скользнула по спине, и уткнувшись половиной лица в пододеяльник, сжал губы и положил руки на ягодицы. Он слышал, как Демид порвал упаковку презерватива, кажется, даже слышал, как он раскатывает его по стволу, от щелчка тюбика лубриканта Стас слегка вздрогнул. Следующим он почувствовал влажные пальцы на мышцах, Демид легко вошёл. Убедился, что подготовки достаточно, и протолкнулся внутрь. Стас сжал зубы, сглотнул и упёрся в ошейник, словно он был тем, что на самом деле мешало.       Демид втиснулся, раскрывая Стаса изнутри, и начал двигаться. Как обычно это делал, понемногу, аккуратно, а Стасу хотелось, чтобы он сразу набрал обороты, поэтому начал выпрашивающе насаживаться и слегка вилять тазом, подзывая Демида подключиться. От него Стас услышал только краткий смешок — невесомый выдох через нос, и почувствовал резкий толчок, жесткое проникновение, которого хотел. Он непроизвольно открыл рот и забыл о собственном темпе, теперь его задавал Демид. Одна его рука крепко ухватилась за талию, а вторая взяла повод, но натянула слабо — Стас едва чувствовал это натяжение.       Демид его жалел. Стас знал. Поэтому он старался быть более активным, инициативным, настойчивым. Откинул голову и громко задышал, иногда получалось даже выронить стон, как Стас надеялся, сексуальный и раздразнивающий.       Но несмотря на это, Демид двигался так, как считал нужным, сжимал руку на коже и заходил по яйца, соприкасаясь тазом со Стасом. Шлепки, влажное движение члена внутри, дыхание, затыкающее уши и ощущения… Стас хотел большего.       — Дём… — протянул он. — А… Дёма… — Демид кусками выталкивал из него воздух. Стас поджал губы и пальцами взялся за левую ягодицу. Он надеялся, что Демид увидит и поймёт.       Демид увидел и понял: он натянул на себя поводок, сдавливая шею Стаса, и отвесил удар ладонью по ягодице. Стаса пробрало до костей, он весь сжался.       — Ещё? — спросил Демид.       Стас закивал, упираясь в ошейник.       — Да… — Он сглотнул. — Да…       Демид ударил ещё один раз и ещё один. Стас вздрагивал, поднимал плечи, сжимал кожу под пальцами. Его грудь быстро поднималась и опускалась.       — Ещё, — просил он, — ещё, пожалуйста…       Демид слушал его, а Стас слишком стремительно даже для себя подошёл к пику. Его взяла слабая судорога, и он излился, кусая нижнюю губу и до боли стискивая пальцы, а ошейник перехватывал воздух, которого ему не хватало. Он задыхался.       — В толк не могу взять, — сказал Демид, намазывая кремом ягодицы Стаса, когда они закончили, — что с тобой сегодня?       Стас лежал на животе, подложив руки под подбородок.       — Захотелось. Тебе же нравится… Вот так.       — Мне нравится и просто надевать на тебя ошейник и сковывать руки. Но чтобы ты сам попросил себя ударить… — Демид взял паузу, но рукой продолжал наглаживать Стаса.       Тот взглянул на него. Раздумывал.       — Иногда, похоже, у меня такое бывает.       — Значит, раз в год и палка стреляет, — кивнул Демид, и Стас сделал то же самое. — Не сильно болит?       Стас покачал головой.       — Уже отошло.       — Хорошо. — Демид похлопал его и убрал крем. — Как там с Ники?       — Сегодня поспорили из-за классиков литературы.       Демид засмеялся, громогласно.       — Он сказал, что они — туфта, верно?       — Он так и в школе говорил? — Стас приподнял одну бровь.       — Естественно. Больше всего он ненавидел в школе читать. А то, что задавали, было для него ещё и нудным. Плевался только так. У него по лит-ре всегда двойки были, только стихи учил, но постоянно говорил, что просто зазубривает их, так как смысла не понимает.       Стас посмеялся про себя: у Ники аллергия на высокую литературу, а посредственные замарашки хвалит так, словно смысл на самом деле есть, а не был придуман им самим.       Стас вытянул руки, а потом встал с кровати.       — Лежал бы.       — Нормально.       Стас надел трусы, шорты, футболку и вышел из комнаты. В коридоре было темно, его освещали только слабый свет от их комнаты сквозь плотные матовые стёкла и полоска света из-под двери Ники. Стас остановился около ванной, напротив комнаты. Сложил руки на груди и уставился под ноги.       Ягодицы отдавали слабой болью, а запястья и шея носили эфемерные следы от ремней.       Стас стоял под дверью Ники так долго, как никогда ночью, и чего он ждал, если Ники ничего не увидит, ничего не поймёт, ничего не почувствует, сам не знал. Ровно до момента, пока сверху не раздался крик ребёнка. Стас отмер, взглянул на потолок и понял, что если он оттаял, то Ники сейчас, должно быть, парализовало как от яда.

***

      Утро дополнилось проглоченной таблеткой бифистима во время завтрака и чутким поглаживанием от Демида ниже пояса.       — Точно всё хорошо? — спросил он перед выходом.       Стас кивнул.       — Всё прекрасно.       Он закрыл дверь и перевёл дыхание. Ники снова показался позже восьми. Рука ни к какой части тела не прилипала.       — Buenos días… — протянул он, подходя к кофемашине.       — Доброе. — Стас внимательно смотрел за движениями Ники: он спокойно отсоединил контейнер, налил воды, почистил поддон и засыпал свой кофе. — Мы тебе не помешали?       Ники обернулся, заспанно глядя в ответ.       — А что?       — Ничего. — Стас пожал плечами.       За грудиной зародился Тартар. Не в полном своём масштабе и глубине, так, его намётки, зарисовки, зачатки, которые не погрузят в себя ни одного титана или титаниду.       — Дёма сегодня на трене ещё, да? — Ники подсел к Стасу.       Тот кивнул.       — Атлет, блин, — посмеялся Ники.       Стас ничего не сказал. Ничего не мог придумать и озвучить. Ники похлёбывал горячий кофе. Тоже молчал. Стас погладил шершавую кожу рук.       — Кстати, — неожиданно сказал Ники. Внутри Стаса подскочили органы, но сам он не вздрогнул. — У тебя конъюнктивит был, да? Уже всё прошло?       — Это… Не конъюнктивит был. Похоже, сопутствующее воспаление из-за халязиона.       — А-а, слышал про такие штуки! Это типа как ячмень, но не совсем. У знакомой, у которой был конъюнктивит, были. Ты заметил, да? Проблемы с глазами. И она рассказывала, что ходила к офтальмологу, её там веко закапывали обезболивающим, выворачивали, а потом кололи.       — Кололи?       — Укол делали каким-то лекарством. Говорит, что у неё всё веко изнутри в точках. То есть в шрамах от иглы. Не знаю, сама ли она посмотрела или просто выдумывает, но, по-моему, это дико неприятно, когда тебе что-то колют. Особенно в глаз! Кто в глаз что-то колоть будет? — Ники продрог, растирая себя руками и изображая крупные мурашки. — А! Она ещё рассказывала, что заморозка была только на боль, а так она чувствовала, как игла входит в веко! Прикинь? Это же ещё хуже — чувствовать, как… Игла… Ух! — Ники поёрзал.       — А как это «заморозка на боль»?       — Есть обезболивающие, которые замораживают все чувства: и болевые ощущения, и тактильные, то есть при таком способе ты не будешь чувствовать вообще ничего. А есть такие, которые действуют только на определённый вид рецепторов. Для того, чтобы ощущать боль, у нас в организме есть специальные рецепторы, и вот на них идёт упор. То есть боли нет, а чувства есть. Как там их?.. Ано… Но… — Ники сощурил глаза, роясь в памяти своей головы. — Как его? А, ноцирецептор. Вроде так.       — В целом, суть ясна. Для ощущения прикосновений и для ощущения боли работают разные рецепторы?       — Ага.       — Интересно, — кивнул Стас. — Не знал об этом.       — Ага, можно хвастаться своим незаконченным медицинским образованием.       — Получается, — Стас вспомнил, о чём ему говорил Ники, — прошло пять лет после учёбы?       Ники открыл рот, поднял глаза, посчитал в уме.       — Да, где-то так.       — И ты всё это помнишь?       Ники засмеялся и расправил руки.       — Бесполезные знания — самые нужные! Наверное, это было бы не так интересно, если бы я рассказал тебе, как я полдня искал ошибку в коде, а оказалось, что вместо английской «c» забита русская «с».       Стас улыбнулся.       — Они одинаковые и это одна клавиша.       — Вот именно! А до этого ещё додуматься надо. Сидишь, смотришь, «c» как «c», и в голове ни одной мысли, что это может быть не так.       Стас кивнул и уставился в стол.       — Слушай, может… Тебе сейчас историю прочитать?       — Не хочешь тянуть? — Ники снял с лица улыбку и голос его зазвучал не так уверенно.       — Я не знаю, что говорить, а прочитать можно… Чтобы время пошло дальше.       — А, понял. Хорошо, — согласился Ники. — Давай сейчас. — Он обхватил ладонями кружку с Человеком-пауком.       Стас сходил в спальню за планшетом и вернулся.       — Это… Пятая будет по счёту? — спросил Ники.       — Да. — Стас прочистил горло, походил кадыком вверх-вниз и сделал вдох:       «Как мне тебя называть?» — спросил Фуэл, а Создание честно сказало, что не знает человеческих имён, что не представляет, какими они бывают и какое подойдёт ему.       «Если ты можешь выбрать, — сказало оно, смотря Фуэлу в глаза, — дай мне имя, которое тебе нравится больше всего».       «Имя ничего не значит, само по себе, — ответил путник, — ты наделяешь его смыслом само. Но, если ты хочешь, я выберу, но мне понадобится время»       Создание согласилось, и они продолжили путь. Он ничем не отличался от того, каким он был раньше: длинный, бесцельный, полный проказ погоды и взглядов со стороны.       Путник был уродлив телом. Люди это видели и остерегались его. Когда они обходили его стороной, Создание из глины, наоборот, держалось как можно ближе к нему, чтобы показать: для него ничего не значит уродство Фуэла. Проказа не тронула его душу, ей он был краше всех людей, которые могли похвастаться своей наружностью.       Чем больше времени проходило, тем сильнее Создание осознавало… Своё влечение к Фуэлу. Это была не первая влюблённость как с Айей и не желание получить от незнакомца любовь как в Золотом дворце, Создание впервые испытывало желание дать свою любовь кому-то другому. Впервые оно ощутило, как забилось переломанное сердце, но чувства свои оно держало при себе, само не понимая почему: Фуэл был хорошим, честным человеком и даже его отказ не ранит сильно, Созданию только бы хотелось оставаться подле него и жить своей мирной жизнью.       «Эну, — сказал путник за трапезой. — Хочешь, тебя будут звать Эну?»       Создание замерло с куском мяса в руках. Оно хотело, чтобы только Фуэл называл его так.       «Хочу, — сказало оно. — Называй меня Эну».       «Хорошо, — кивнул путник. Создание сглотнуло вставшую во рту слюну. — Эну».       Теперь это было его имя. Его собственное имя, которое оно могло называть людям в городах и деревнях, по которому его могли бы окликать на улицах, по которому было понятно, что оно — человек, но оно хотело другого — чтобы Фуэл почаще обращался к нему, называя по имени.       Имя, сказанное тяжёлым, грузным голосом, согревало теплее костра, который они жгли каждую ночь; ласкало нежнее лёгкого ветра, который приносило за собой лето; трогало так же трепетно и ласково… Надо другое слово поставить, — заметил Стас и продолжил: — Трогало так же трепетно и ласково как с Эну обходился Фуэл.       Эну поняло, что обрело свой дом, пусть они никогда не стояли на месте; поняло, что обрело настоящую семью, хоть и от своих родителей… Оно избавилось; поняло, что получило всё то, о чём даже не смело мечтать, но оно чувствовало, что хочет большего. Знало, что перебирает, что оно уже всё получило, но оставался один элемент, который не давал покоя, и оно решилось сказать о нём, когда вместе с Фуэлом они смотрели за движением звёзд.       «Фуэл», — сказало оно, а имя словно высушило язык.       «Да, Эну».       «Я… — Эну опустило голову и посмотрело в костёр. Возможно, чувства стоило сжечь, так подумало Эну, но как бы то ни было, оно открыло рот и сказало: — Я люблю тебя».       Фуэл не ответил сразу, а когда ответил, сказал только «спасибо».       Эну сразу поняло, что это был отказ, но он его не задел, потому что Фуэл не прогнал его, не разочаровался в нём, он просто принял его слова, и Эну повторил их несколько раз, слыша в ответ только «спасибо».       Фуэл разглядывал небо. Он оставался равнодушным, несмотря ни на что. Несмотря на любовь, которую ему готовы были подарить». Конец, — закончил Стас.       Ники не был ни расстроен, ни полон позитива. Его лицо было спокойным, внимающим, переваривающим. Он сомкнул губы и посмотрел наверх.       — Вроде бы должно быть грустно, что Эну… Так непривычно говорить… Что Эну не ответили взаимностью, но при этом любовь всё равно осталась с ним. Это же хорошо. — Ники посмотрел на Стаса и приложил пальцы к подбородку. — Даже не знаю, как к этому относиться.       — Можно никак не относиться. — Стас заблокировал планшет.       — Тут я согласен, но мне бы хотелось найти какое-то своё отношение к этой ситуации. Типа рад, но не до конца. Вот так. Да, хотелось бы большего. Счастья, так полного. А то получается, что нужно довольствоваться кусочком.       Стас пожал плечами.       — А когда в жизни мы довольствуемся целым тортом, а не одним кусочком?       — Когда берём целый торт на одного себя.       — Сможешь килограмм за раз съесть?       Ники прозрел.       — А, умно, Стас, умно. Но! Тортики бывают разные и маленькие, и если есть на голодный желудок… — Ники усмехнулся.       — Смотри, чтобы потом плохо не стало.       — Думаешь, так работает со счастьем? Что всего разом не вывезти?       — Не знаю, у меня такого не было. Но если счастья будет так много, а потом его будет мало, не разочарует ли тебя счастье поменьше? Что оно не такое большое? Не такое сильное?       — Хороший вопрос, — кивнул Ники.       — И я не знаю, как оно. Поэтому пусть будет немного, но хотя бы часто, чем слишком много, но редко.       — Да, так, наверное, будет лучше. Так Эну будет счастлив. Но интересно, не станет ли потом ему слишком мало?       — Потом — может быть, а пока что — всё нормально.       — Есть над чем подумать, — вздохнул Ники и подпёр щёку. — Мне это нравится. И тебе принятие, и любовь, и ещё одно принятие, и благодарность…       — А ты сам кого-нибудь любишь?       Ники глянул на Стаса.       — Родителей люблю.       — А как Эну?       — Ну… Может быть? Не все чувства можно позволить себе испытывать. Я вообще хочу научиться любить всех.       — Как это?       — А вот так, научиться испытывать безусловную любовь ко всем.       Стас нахмурил брови.       — К насильникам, убийцам и мародёрам?       Ники скованно улыбнулся.       — Да, я понимаю, как это звучит, особенно если брать в расчёт этих людей. Но, если подумать, почему люди вообще делают что-то плохое? Разве это не от отсутствия любви?       Стас нахмурился ещё больше и наклонил голову.       — По-твоему, любовь — это панацея?       — Пожалуй, — сказал Ники в руку. — Если всё сделать правильно, если правильно вырастить ребёнка, если дать ему любовь и свободу, настоящие, а не поддельные, то он будет передавать эту любовь своим детям, а его дети — своим детям. Если бы всё общество было обучено любви, то ничего бы плохого не происходило. Все бы всех принимали, все бы относились друг к другу как к людям… Я знаю, что есть патологии, в основе которых лежит нарушение в мозге, но даже это при правильном воспитании и окружении можно нивелировать. Главное, чтобы была эта самая любовь.       — Ты слишком много на любовь ставишь.       — Может быть, — улыбнулся Ники, глаза его были полуприкрыты, словно он видел не стол и кружку, а божественное послание, прямиком с Олимпа. — Но ведь хуже бы не было. И, я замечу, — Ники взглянул на Стаса, — я говорю про настоящую, безусловную любовь, а не про её подделки, которыми люди прикрываются.       — Это когда мать говорит, что всё делает во благо дочери, не позволяя ей шагу в сторону ступить?       — Именно! Это не любовь, но мать считает, что любовь. Любовь — это конгруэнтность, а если её нет, то это не то.       — А это что за слово было?       — А, конгруэнтность — это когда ты думаешь, чувствуешь и делаешь одно, а не вразрез.       — Любишь ты выпендриваться, — ухмыльнулся Стас.       — Ну дай мне показать свои несчастные три года вышки! И то, пф, незаконченные.       — Даю.       — Спасибо, милостив государь! А время тем временем, — Ники поднял голову, — да, идёт против нас. Спасибо, что почитал. — Стас кивнул. — До обеда.       Стас проводил его взглядом и встал со стула. Пошёл в комнату, закапал и намазал глаз, а потом занялся руками.       День был пустым: делать ничего не оставалось, но хотелось. Поэтому на кухне, не забыв про перчатки, Стас протёр поверхности влажной тряпкой. Два раза. Потом посмотрел, хватает ли продуктов, туалетной бумаги, химии. С последними двумя проблем не было, а с продуктами можно было разобраться и на следующей неделе, но Стас решил, что лучше займёт себя сейчас, а на следующей неделе ещё найдётся дело.       На улице было тепло, моросил дождь, под ногами был подопревший снег и лёд. Несмотря на ветер и не сильно благоприятную погоду, Стас достал сигарету и закурил, пока шёл до мясного. Ветер сносил дым в лицо, а тот, нападая, щипал глаза. Стас шёл полузажмурившись и был недоволен своим решением, но сигарету тушить не собирался.       До конца, так до конца.