Я, мой парень и его бывший

      Когда Стас закончил раскладывать мясо по морозилке, он сделал онлайн-заказ оставшихся продуктов. Меньшее из возможного выполнил, поэтому с чистой душой вернулся в комнату, завалился на кровать и засел в планшете, периодично доставая Демида. Скинул ему чек из магазина.       «У меня уже целая коллекция», — ответил тот.       «Надеюсь, ты хранишь их у сердца».       «У сердца ниже пояса».       Стас усмехнулся, откинул голову и сделал длинный выдох через рот, пока живот не стянуло от отсутствия воздуха.       До обеда он промотал всю ленту новостей несколько раз, постоянно её обновляя и надеясь, что всплывёт тонна новых постов, но их оказывалось штук десять от силы, и он откладывал планшет. Клал руки на лицо и думал, а чем же боги на Олимпе постоянно занимались, если у них всё было и они ни в чём не нуждались? Артемида охотилась, Гефест творил, Дионис пил. Они исполняли то, за что люди поклонялись им. Ещё они влюблялись и гневались. Ущемить их самолюбие ничего не стоило. Будучи Богами, они чтили себя высшими существами и ждали от людей покорного отношения, но если кто-то не приносил им жертвы, вызывал на состязание или откликался о них в негативном ключе, то это печать на всю жизнь. То в паука превратят, уши ослиные дадут, то кожу сдерут, то всех детей убьют.       На обеде говорить было не о чём, но Стасу не хотелось молчать, поэтому он сказал:       — А ты знаешь, что потоп в Ветхом завете не первый в своём роде?       — Это когда Ной собрал всех тварей по паре? — Стас кивнул. — А что было до него?       — В древнегреческой мифологии, про пять веков говорится, что Зевс в медный век был так недоволен людьми, что наслал потоп. Спасся только сын Прометея и его жена, потому что их предупредили и они сделали себе ящик, в котором и пережили потоп.       — А разве водой управляет не Посейдон?       — Зевс наслал ливень.       — А… Получается, христианство слизало потоп?       — Возможно. Нет ничего оригинального, все у кого-то что-то берут.       — Не знал, прикольно. — Ники проглотил ложку. — А ты получается мифы греческие знаешь?       — Немного.       — А что ещё прикольного есть?       — Ты, наверное, знаешь, Зевс во всех влюблялся и от всех имел детей? — Ники кивнул. — Так вот, Гера постоянно всем мешала. Всякие проклятия насылала. То безумие, то овода, то дракона.       — Так, стоп, там есть драконы? Я думал, драконы — это что-то средневековое.       — На самом деле, это что-то типа змей, которые сворачивались в кольца. Не как в европейских легендах.       — Нифига себе, круто.       — Вообще «дракон», возможно, означает «пристально смотреть в глаза».       — Это типа перевод с греческого?       — Что-то типа, но не точно. Такая информация есть.       — Понятно, — сказал Ники и заглотил ложку.       После того, как помыл тарелки, он спросил:       — А как тебе вообще писались твои истории? Тяжело?       Стас покачал головой, а потом остановился.       — Сложно было слова находить. Подбирать. Читал тебе и понял, что всё равно косяки есть. — Стас протёр ладонями лицо.       — А с эмоциональной стороны… Как тебе?       — А там есть эмоции?       — Довольно много.       Стас дёрнул уголком рта.       — Не заметил.       — То есть ничего не чувствовал, пока писал?       — Я уже не особо помню. Если ничего в памяти не всплывает, то, наверное, нет. — Ники покивал и уставился в стол. — А что?       — Ну… Я немного не понимаю, почему ты решился их прочитать, разве это не личные истории?       — Личные?       Ники поднял широкие мутные глаза на Стаса.       — Ну да, они ведь о тебе.       Стас вытянулся и скрепил плотно зубы.       — О том, какой ты… Как тебя воспринимает общество, парни, девушки… Дёма. — Стас смотрел на Ники и не понимал, кого видел перед собой, что этот человек нёс, почему говорил то, чего говорить нельзя. — Я понимаю, тебе, похоже, пришлось тяжело…       Стас подорвался со стула и ударил руками по столу. Ники вздрогнул и поднял голову, а у Стаса губы тряслись и глаза слезились. Он не успел сказать себе «нет», дать пощёчину, как слёзы потекли по лицу. Он держал рот открытым, но ничего не произносил, а слёзы лились и лились. В нём бурным потоком гремела Коцит.       Он резко развернулся и пошёл к себе, а Ники поспешил за ним.       — Стас…       — Не трогай! — трясущимся голосом прикрикнул он. — Оставь…       Стас подавился вздохом и закрылся в комнате. Он крепко зажмурил глаза, надеясь так остановить поток слёз, и сжал ручку. Ноги не удержали, и он опустился на колени, не разжимая пальцев, держась за пресловутую ручку, словно она была единственным, что может его удержать. Но это было не так, он знал.       И про свои тупые истории он тоже всё знал. Поэтому он писать не умеет и не может, потому что пишет о себе и как херово ему живётся, как он не может быть ни с бабами, ни с мужиками, как все смотрят на него как на чудо-юдо: ну баба же, а между ног член! И имя ему идиотское досталось, чтобы посмеяться над тем, кем он вырастет — Анастасием!       Стас отпустил ручку и закрыл лицо, ладони тут же намокли, а он не мог перестать рыдать и всхлипывать носом. Пальцы стискивали кожу, а горло изнывало — терновый венец врезался всё сильнее, и хотелось заорать во всю глотку. Но Стас молчал, сжимал солёные губы, а пальцы запустил в волосы. В волосы, которые он ненавидел, которые хотел вырвать, срезать, но он понимал, не волосы надо резать, а лицо. Эта мысль его не успокоила, но он открыл глаза, дыша через рот, и медленно поднял голову.       Ему нужно было успокоиться, чтобы к приходу Демида на его лице не осталось ни намёка на слёзы, чтобы глаза были белыми, а не красными, словно в них прыснули перцовым баллончиком, нужно было сохранять внутреннее равновесие, чтобы он ни о чём не подумал.       Стас начал активно, но тяжело дышать через нос. Слёзы его не слушались. Он жевал губы, закрывал глаза, приказывал себе остановиться, но ничего не выходило. Тело — это паршивое тело, его не слушалось. Стас схватил себя под корни, а потом опустил безвольно руки, заставляя себя подняться.       Без толстовки, босыми ногами он вышел на балкон. Лицо обдало прохладой, и Стас, прижавшись к стене, сполз на корточки. Дёрганными пальцами достал коричневую сигарету и уронил её на пол. Еле поднял и зажал губами, судорожно вдыхая в себя дым. Он уже не понимал, плакал он или нет, но он точно знал, что в таком состоянии никому нельзя показываться.       Он не мог унять дрожь, не мог дышать через нос, он обхватывал себя руками, растирал и дёргал сигаретой вверх-вниз. Окно заплыло каплями, дождь продолжал накрапывать вместе со снегом, а ветер беспощадно расшибал их о стены домов и разбивал на части.       Стас поджал к себе колени плотнее и не уследил за сигаретой: пепел с неё упал на кожу и обжёг. Стас открыл рот, и сигарета упала на одежду. Он откинул её как навязчивую муху, а потом смотрел так, будто самолично прижёг себя.       Эта мысль вбилась светлым клином в его голову. Он опёрся на колени и взял сигарету. Сглотнул и подставил тлеющий конец к запястью. Дым медленно вздымался, а пепел от кожи отделяли семь сантиметров.       Стас, не моргая, смотрел на это расстояние. Неосознанно снова начал дышать через рот в такт сердцебиению. Потом он закатал край шортов и примерился сигаретой ближе к паху, но рука не двигалась, не прижигала. Он знал, если сделает это, то Демид увидит и потребует объяснений.       Стас не мог себе этого позволить, поэтому сигарета вернулась в рот, а ладонь прижалась к щеке, закрывая пальцами глаз. Стас сомкнул веки и продолжил плакать, не вдыхая запах приторной вишни.       Он не курил, он сидел на одном месте промерзая кожей, а потом мясом, а за ним и костями. Половина сигареты отправилась обратно в красную пачку, а Стас, вдавливая руку в голову, смотрел перед собой и не понимал, что он видит: кирпич? Стык с полом? Голый серый бетон? В груди всё щемилось и дрожало, как при землетрясении: глобально, сильно, часто.       Сил переживать себя у Стаса не было. И выйти с балкона тоже. Он уткнулся в колени и пожелал себе заснуть, закрывая глаза, но ему было слишком холодно, чтобы сделать это. Он ненавидел холод и всё, что с ним связано, но именно холоду он отдавался чаще всего.       Стас провёл ладонью под носом и через мышечное сопротивление разогнул ноги, закрыл за собой дверь и упал на кровать. Было так холодно, что он больше не хотел шевелиться.       Его разбудил стук в дверь и уже привычное:       — Стас? — от Ники.       Он разомкнул веки. Всё его тело было налито усталостью и раздробленностью, он не хотел вставать, не хотел подходить к двери и говорить с Ники, он хотел продолжить спать, но быстро понял, что, раз Ники стучался к нему, то его рабочий день окончен, а это значит, что уже шесть часов. А Стас даже не решил, что он приготовит Демиду на ужин.       Стас поднялся на руках и сполз с кровати. Тяжело подошёл к двери и открыл. На Ники он даже не смотрел, зато сразу увидел в его руках merci.       — У тебя их целый склад? — сказал Стас, протирая лицо.       — Нет, сейчас сходил купил.       Стас вздохнул.       — Сколько времени?       — Половина седьмого.       — Твою мать… — прошептал Стас и пододвинул Ники рукой.       Сам пошёл в ванную. Вид был мятый, как лицо у Фуэла. Стас завязал хвост и умылся холодной водой, потом пошёл на кухню, достал окорочка курицы и положил их в микроволновку оттаивать. Ники следовал за ним с коробкой конфет.       — Стас, извини… Я… Я, наверное, знал, что так нельзя.       Стас гремел посудой, доставая сковороду и кастрюлю, тарелки и специи.       — И что было нельзя? — спросил он, не оборачиваясь.       — Лезть в личное.       — Я сам тебе эту херню прочитал. Наверное, только бы тупой не связал два и два. А я тупой — не связал и прочитал.       — Тебе просто хотелось поделиться.       — Поделиться?! — Стас обернулся и зло посмотрел на Ники. Тот смотрел жалостливо в ответ, и всё негодование с лица Стаса сдуло Бореем. — На хера мне это, по-твоему, надо?       — А разве ты не хотел?       — Не хотел.       — Тогда бы ты не стал читать.       Стас опёрся руками на столешницу и выдохнул через рот.       — Если ты не помнишь, я прочитал это тебе потому, что речь зашла о хобби. Только о нём. Только о его результатах, а не потому что мне хотелось потрещать о том, какой я бедный и несчастный.       — Может быть, неосознанно…       — Да-да-да, неосознанно, блядь! Чё-то там «внизу» говорило, да? Ни хера оно не говорило.       — Но разве тебе не тяжело так жить?       — Как? — Стас снова выдохнул.       — Вот так, будучи непринятым ни родителями, ни людьми.       — Меня принял Дёма, и мне этого достаточно.       — Но Дёма, он же…       — Что «он»? — усмехнулся Стас.       — Он не идеален.       — А я, по-твоему, не знаю? Думаешь, я просто так ему на шею вешаюсь? Я всё знаю и всё понимаю, просто лучшего варианта у меня нет и не будет. А теперь давай закончим, — Стас прошёлся рукой по влажному лбу, — мне нужно готовить. И так проебался.       — Хорошо, тогда я оставлю… — Стас услышал, как Ники положил коробку шоколада на стол и ушёл.       Сам Стас сделал очередной глубокий вздох и принялся готовить. Залил воду в кастрюлю, промыл рис, курицу, разделал окорочка на голени и бёдра и просушил сухим полотенцем. Потом закинул их в тарелку, посолил, поперчил, добавил приправу для курицы и перемешал. Прежде, чем поставил сковороду разогреваться и налил в неё масла, еле уговорил себя помыть руки, чтобы потом не перемывать ещё больше. Тогда он заметил, как его руки дрожали. До сих пор дрожали.       — Извини, — сказал Стас с порога Демиду, когда тот ещё даже не закрыл за собой дверь.       — Что случилось? — серьёзно спросил он.       — Я… — Стас приложил руку ко лбу. — Фигню приготовил. Не очень себя чувствовал и провалялся весь день.       — Блядь, Стас, — выдохнул Демид. — Я думал… Лучше не думай, что я подумал. — Он подошёл к парню и прижал его к себе, целуя в щёку.       — А о чём ты подумал? — Руки Стаса не поднялись, чтобы обнять в ответ.       — Ну, — Демид оглянулся, — подумал, что ты что-то разъебашил. Мой комп или телевизор.       — Это святое, это трогать нельзя.       — Вот именно. — Демид поцеловал в темечко и отпустил. — Иди отдыхай.       Стас кивнул и пошёл в спальню. Это такая мелочь — простой ужин: варёный рис и жаренная курица, но Стасу она казалась катастрофой. Он сидел на кровати и тёр свой лоб, ожидая приговора от Демида.       Тот пришёл, сказал, что всё было вкусно, и устроился рядом со Стасом на кровати. Включил телик и подставил своё плечо. Стас устроился и взял его за руку, переплетая пальцы.       — Ты горячий. — Дёма положил ладонь на его лоб. — Нет температуры?       — Нет, я просто устал.       — Ну смотри мне.       — Смотрю. — Стас немного посидел, потёрся головой и крепко закрыл глаза.       Ночью он даже не просыпался, так крепок был его сон, а утром понадобилось время, чтобы раскачаться, поэтому он лишь пожарил яичницу со вчерашней курицей. Демид ничего по этому поводу не сказал, только немного дольше обнимал и целовал. Стасу казалось, что он не заслуживал этой нежности, но всеми силами пытался не отторгать её.       — Пока, до вечера, — сказал он Демиду и закрыл дверь.       Он сложил руки и сделал глубокий вдох. Потом пошёл на кухню, хотя не рассчитывал сегодня видеть Ники. Ники, возможно, тоже не рассчитывал, но вышел к Стасу.       — Привет, — сказал он, и Стас кивнул, одну руку прижимая поперёк тела, а вторую держа у рта.       Ники повторил заученные действия и приготовил себе кофе, но, после того как взял кружку, не сел напротив Стаса, он даже не сразу развернулся к нему.       — Извини, ещё раз, — сказал он тихо.       — Я один в этом виноват, — ответил Стас и положил ладонь на шею.       — А Дёма об этом знает?       — О чём?       — Что он один для тебя.       — Наверное, знает.       Ники обернулся к нему и сжал губы.       — То есть ты ему не рассказывал?       — Ему такое не интересно.       — Разве такое может быть «неинтересно»?       — Ники, — вздохнул Стас, — у каждого свои понятия «интересно» и «неинтересно», «надо»-«не надо».       — Но ведь это часть тебя. Такая… Неизгладимая. Сильная. — Стас чувствовал, как к горлу подступает, и он задержал дыхание.       — А мне надо жаловаться ему постоянно, что ли? Что бабы видят во мне только подружку и не рассматривают как мужика? Что мужики, с которыми я был, видели во мне бабу с членом, которой ничего бабского не нужно? Ни внимания, ни цветов, ни свиданий? Так, перепихнуться пару раз, потому что красивый, потому что на бабу похож, а они себе в пидорстве признаться не могут. — Стас махнул рукой. — Мне продолжать? — Ники уверенно закивал, а Стас проглотил собственные слова и опустил глаза. — А потом… Они говорили, какого хера я веду себя как истеричка. Я же пацан, не должен себя так вести. Они просто искали себе того, за кем ухаживать не нужно. А родители… Когда они узнали, что я сплю с парнями, они сказали это прекращать, а я сказал, что моя жизнь, — голос Стаса задрожал, — это моё дело. Они сказали, раз это так, то я справлюсь один… Перестали присылать деньги, сказали, что и учёбу я сам оплачу, и сам проживу… А я даже учиться не хотел, из-за них пошёл. Пошёл, блядь, работать, но понял, что ни хера не умею. Ничего не могу. Ещё начальство это тупое, которое только и делало, что гнобило и говорило, блядь, что девка до меня и то лучше справлялась. Когда меня выселили из общаги, у меня была одна сумка, и я с ней, блядь, как беспризорный таскался по хостелам, пока были деньги, спал с мужиками, чтобы не платить за место. Жил у них передержками, как животное. Как красивая сука. — Стас сдавленно улыбнулся. — А потом появился Дёма… Он сказал, что, если мне так нужна помощь, то он согласен взять меня, но при условии, что я не буду ровно на жопе сидеть и тратить его деньги. У нас будут отношения, я буду платить уборкой и готовкой. — Стас провёл по лицу рукой. Абсолютно сухое, а вот горло сейчас пережмёт насовсем. — И он относился ко мне нормально, не видел во мне бабу, делал подарки, сказал, что я могу купить себе, что захочу, если сильно не выходить за пределы бюджета. И постепенно я купил себе пару дорогих шмоток, а все старые, которые были куплены на родительские деньги, выкинул к чертям собачьим. Дёма… Единственный, кто смотрит на меня и видит меня, — Стас поднял глаза на Ники, — а не кого-то ещё, кого хотел бы видеть под рукой.       — Но Дёма ведь тоже… Не даёт тебе быть собой.       — С чего ты взял?       — А разве ты его не боишься? Не он отчитывает тебя, когда ты повышаешь голос? Разве это значит «быть собой»?       Стас напряг брови, сжал челюсти.       — Всё нормально, пока всё как надо.       — Вот именно, Стас, «пока всё как надо», и это «надо» не тебе, а Демиду!       — А ты много знаешь, да? — повысил голос Стас, и Ники стушевался, но Стас не смог продлить эскалацию своей обиды. — Он нежный, аккуратный, он волнуется обо мне, но… Иногда… Иногда он бывает таким жестоким. И я не понимаю, как он может быть и тем, и другим. Когда целует, а потом говорит: «Если тебе что-то не нравится, уходи». Я понимаю, что он так говорит не для того, чтобы обидеть, не для того, чтобы сказать мне: «Вали на все четыре стороны», он так говорит, потому что не хочет, чтобы рядом с ним был человек, который на самом деле этого не хочет, но это звучит так… Так, что… У меня ничего внутри не остаётся, кроме страха его потерять… Но я знаю, он — это лучшее, что со мной могло произойти. Он — тот, кто мне нужен. Понимаешь? Если его не будет, я просто подохну на улице… И это… Это даже не шутка. — Но несмотря на свои слова Стас улыбался.       Улыбался от безысходности, понимая, какую жизнь он живёт, и радуясь тому, что он не живёт той, где им пользуются, не разбирая пола и постоянно тыча в лицо то, что он должен делать, будучи мужиком.       — А если бы тебе предложили помощь — настоящую помощь, — начал Ники, — деньгами на неограниченное количество времени, пока ты не встанешь на ноги, ты бы согласился?       — На деньги?.. Или уйти от Дёмы и жить эту свою жизнь?       Ники кивнул, а потом озвучил то, что хотел донести:       — От Дёмы.       — Ты прикалываешься? — рявкнул Стас. — Завязывай. То одно, то другое. Зачем ты вообще в это лезешь?       — Затем, что ты даже голос боишься поднять перед Дёмой. В первый раз… Когда ты накричал на меня, здесь же, а Дёма был в вашей комнате. Помнишь же, что было? — Стас пожевал выпятившуюся губу. — Видел бы ты себя… Это не страх потерять человека, это страх перед этим человеком.       — Тебя послушать, так ты самый умный, блядь, с этим своим незаконченным высшим!       Теперь Ники не проявлял ни капли бахвальства.       — Да, умный, — спокойно вставил он. — Потому что я вижу, как ты ведёшь себя. На меня ты можешь кричать, — он серьёзно посмотрел Стасу в глаза, — мне ты можешь читать свои рассказы, на которые тебе, на самом-то деле, не насрать, мне ты можешь рассказать, о чём ты переживаешь, а Дёме — нет, и никогда не сможешь. И ты этого хочешь?       Стас оскалился, впился в Ники хищным взглядом как пастью, но сказать ничего не смог.       Конечно он этого не хотел. Такая жизнь его не устраивала, но он к ней привык и это стало терпимым.       — Не лезь туда, куда тебя не просят.