Set me free.

С чего всё началось? Может, с обрыва. С того самого холодного «блок», вырванного из памяти имени, пустого чата и молчаливого подтверждения, что всё было в одни ворота. Тэхен ушёл так, будто ничего не было. А у Юнги всё только началось. Сначала была тишина. Глухая. Странная. Она раздавалась в груди, в голове, в комнате, где никто больше не появлялся. Тэхен не объяснил. Не написал. Просто исчез. Юнги ждал. Пару дней. Потом неделю. Потом ещё. А потом начал курить. Первая сигарета — на балконе, рано утром. Он не знал, зачем. Просто захотелось выдохнуть хоть что-то. Хоть в дым. Вторая — в окно, сидя на подоконнике, босиком. Третья — уже автоматом, рука сама потянулась. Так он и втянулся: сигарета — час, две — и снова. Курил везде. Без желания, без наслаждения. Просто потому что легче стало дышать, когда лёгкие забиты дымом, а не болью. И да, он начал пить. Тоже не сразу, постепенно. Пиво стало привычным. Банка-другая, потом пять. Тогда получалось засыпать. А в остальное время — не чувствовать.

***

Всё началось не с разбитого сердца, а с чувства, что он не справляется. Не с людьми. Не с отношениями. С собой. В марте — ещё прошлого учебного года — Юнги впервые признался себе: он устал. Французский был красивым. Но он не ложился на душу. Был как музыка, в которой ты не слышишь себя. Он подал документы на перевод. Английско-корейский. Ближе. Понятнее. Больше шансов выжить. Он не знал, поможет ли это. Но хотя бы казалось, будто он что-то контролирует.

***

Учёба? А что учёба? Юнги в марте уже почти не появлялся на парах. Голова была как мятая бумага: всё перечёркнуто, всё не то. Он устал. И от языка, и от себя. Потому и решился — подать перевод на англо-корейское. Хотелось начать сначала. Он думал, станет легче. Не стало. Начались проблемы: бумажки, подписи, системы, которые его ломали. Каждого преподавателя нужно было уговаривать, доказывать, что он не дебил, что он может. А он сам уже в это не верил. Потом — работа. Он уволился. Просто потому, что не было сил. Он был уставшим даже в выходные, даже после сна. Казалось, усталость вросла в тело. Он не ел. Или ел мусор. Готовил редко, только чтобы не умереть. Выходил за сигаретами. Иногда за продуктами. Всё остальное время лежал. Или писал. Так родился текст первой песни. Первая. Рождённая в этом пепле. «Твоя любовь — как яд, я пил её, улыбаясь. А теперь… теперь во мне пусто. И мне некуда деться.»

***

Первые проблемы начались в воскресенье. Как всегда, когда ты рассчитываешь хотя бы на один день передышки — врезается нечто острое. Никаких знаков, никакой подготовки. Просто — бах. Прямо в солнечное сплетение. И дыши теперь. Вроде бы ничего особенного: обычный мартовский день, в котором холод прячется где-то между пальто и костями, в старом городе, где воздух как будто вечно серый. Но для Юнги в этом дне скрутилось в ком всё — учеба, перевод, документы, работа и ощущение полного провала. Он хотел перевестись на другой язык. Это решение не пришло внезапно. Оно тлело с января, гудело в голове бессонными ночами, когда за окном падал снег, а внутри росло нежелание просыпаться по утрам. Учиться на английско-французском оказалось невыносимо, будто каждый предмет — стена, каждый преподаватель — охранник этой стены. Он просто не справлялся. А внутри звучало только одно: «Ты тупой. Ты не вывез. Ты не достоин». Он выбрал корейско-английский. Легче. Понятнее. Роднее. Хотелось верить, что с этим справится. Но реальность, как всегда, не спросила. В воскресенье он узнал, что нужно собрать подписи всех преподавателей — чтобы остаться с кредитами. Надо было обойти каждого, объяснить, почему он уходит, просить одобрения, просить, чтобы зачли, чтобы «поддержали». В каком-то смысле — снова стоять с протянутой рукой. Сначала ты просишь, чтобы тебя учили. Теперь — чтобы тебя не вычеркнули. Они с другом бегали по корпусам, как крысы по горящей кухне. Листы, списки, графики, подписи, печати. Казалось, бумага теперь важнее него самого. Юнги в это время уже не работал. С предыдущей работой пришлось попрощаться — просто не было времени. Невозможно было одновременно бегать по универу и стоять за прилавком. И деньги закончились. И еды почти не было. А ещё нужно было найти новую работу. Срочно. Только вот работа не находилась. Спустя неделю безответных откликов и пустых обещаний, они с другом собрались и поехали в соседний город. Просто — наугад. Без особой надежды. Там он прошёл собеседование в кафе: бариста, официант. Но — нет. Не подошёл. Не в формате. Не в ритме. Не в улыбке. Как будто он вечно не в том месте. Не в том теле. Не в той жизни. Во второй раз, уже с почти пустыми кошельками, они пошли в ближайший KFC. Просто — подали заявку. Без надежд. Без ожиданий. А их… приняли. Вот так. Без лишних вопросов. Юнги почти не поверил. Он даже не знал, радоваться ли. Но это было хоть что-то. Хоть какая-то точка опоры, в мире, где всё рушилось.

***

До этого — были два мёртвых месяца. Он перестал ходить на пары. Полностью. Просто однажды не проснулся — и не встал. Потом ещё раз. И ещё. Так пошёл отсчёт тишины. Сначала он думал, что это отпуск. Потом — что это выгорание. А потом — понял, что просто не может. Он перестал есть. Иногда. Чаще заказывал еду — чтобы не умереть. Иногда готовил. Иногда просто курил натощак. Пачки летели в мусорку одна за другой, как будто он выкуривал не сигареты, а собственные нервы. Он начал пить. Сначала — баночку пива вечером. Потом — три. Потом — пять. Только тогда мог заснуть. Только тогда стирался шум в голове, мысли о том, что он проиграл. Что он один. Что он не нужен. Никому. Тэхен его бросил. Или — вырвал из него кусок сердца и просто… исчез. Чонгук был рядом с Тэхеном. А Юнги остался с тенью. Джин пропадал. Встречались — да. Любил — возможно. Но исчезал. На часы. На дни. И в этом растворении он начал понимать: он снова один. Как в детстве. Как всегда. Соседи начали спрашивать: — С тобой всё нормально? Он врал. Улыбался. Говорил: «Да, просто устал». На деле — он тонул. Но потом — случилось что-то крошечное. Он посмотрел на себя в зеркало. На волосы, пахнущие дымом. На потухшие глаза. И что-то в нём щёлкнуло. Он начал вставать. По минуте. По 5. По 10. Поставил будильник. Сделал кофе. Умылся. Вышел из дома. Пошёл на пары. Понял, что может. Медленно. Со скрипом. Но может. Начал учить английский. Сел на диету. Убрался в комнате. Даже начал вести заметки — расходы, задачи, планы. Он выкарабкался. Он вытащил себя сам.

***

На Новый год съездил домой. Там было тепло. Пусто. Привычно. Мать ничего не понимала, но не спрашивала. Это и бесило, и облегчало. Но всё шло к концу. Его сократили. Сказали, что студентов убирают. И снова — пиздец. Он понял, что сессия будет завалена. Что денег нет. Что смысла — тоже. И город начал душить. Буквально. Стены придавливали. Дома вызывали рвоту. Улицы — злость. Он больше не мог. Он сказал матери, что уезжает. Что не может. Не хочет. Не будет. Она кричала. Била по сердцу фразами вроде: — Столько денег потрачено! — Ты всех подвёл! — Что ты за человек? Но потом… отпустила. И это было освобождение.

***

Теперь он собирает вещи. Смотрит на комнату — как на место, где его чуть не закопали заживо. Он не знает, что будет дальше. Он не уверен, что там — лучше. Но точно знает, что здесь он остаться не может. И иногда, в тишине, он шепчет себе: «Я всё ещё здесь. И я всё ещё жив».