Set me free.

Франция. Последние дни (Повествование от лица Юнги) Когда мать сказала: «Собирай вещи, едь ко мне», — я сначала подумал, что ослышался. Это было в середине января, в тот день, когда небо было одинаково тёмным и утром, и вечером. Даже солнце, если оно и было где-то за облаками, не пыталось пробиться. Я сидел в маленькой кухне, подперев голову рукой, и слушал, как капает вода из крана. Она падала с равными промежутками, как секунды в часах, и я считал их, пока не понял, что уже давно молчу. Мать повторила слова, и тогда я осознал — это правда. Мне было странно радоваться. Обычно хорошие новости вызывали у меня только лёгкое недоверие, как будто за ними обязательно спрячется что-то плохое. Но сейчас радость пришла вместе с усталостью. Этот город я никогда не называл своим. Здесь было холодно по-особенному — ветер пробирался под одежду, цеплялся за шею, вгонял в дрожь. Даже свет здесь был чужим, резким, обнажающим каждую трещину на стенах и каждую тень под глазами. Люди говорили на языке, который я так и не полюбил, а их смех звучал как код, к которому у меня не было ключа. Но главное — этот город был далёк от него. Я не хотел думать о Тэхене, но он приходил в голову, как пар изо рта в мороз — не спрашивая разрешения. Иногда казалось, что я всё ещё вижу его в толпе, хотя знал, что это невозможно. Он жил своей жизнью, а я — застрял в своей. Дела, которые нужно было закрыть Первым делом был университет — зайти в учебную часть и написать заявление на отчисление. Я шёл медленно, втянув голову в ворот куртки, потому что ветер разгулялся так, будто хотел проверить мою решимость. Внутри здания было тепло, но неуютно. На ресепшене мне протянули форму — тонкий листок с печатью. Моя подпись дрожала, буквы слипались. Когда я опустил заявление в пластиковую коробку для бумаг, на душе стало легче. Как будто кто-то снял с меня невидимый груз. Следующим шагом было закрыть визу для студентов. В полиции пахло кофе из автоматов, мокрыми куртками и чем-то металлическим. Люди ждали своей очереди, держа в руках папки с документами. Мне дали чистый лист бумаги и сказали: «Пишите». Не бланк, не шаблон — просто лист, как в школе. Я писал, как мог, на своём корявом французском. Чувствовал на себе взгляды — недовольные, усталые. Рядом сидел Алекс, мой одногруппник, такой же уставший и отчисляющийся. — Чувствуешь? — спросил он, когда мы вышли на улицу. — Что? — Свободу. — Он усмехнулся, и пар из его рта смешался с этим смехом. Я тоже усмехнулся, но внутри свобода пока была пустотой. Сборы Дома начался хаос. Два чемодана. Один полный, другой — наполовину. Я перекладывал вещи по нескольку раз, будто от этого могло что-то измениться. Одежда, книги, тетради, которые я так и не дописал. Купил билет на поезд и ждал вечера. Вечером тащил чемоданы по заледенелому тротуару, чувствуя, как немеют пальцы. Такси до вокзала, встреча с Алексом, короткое «удачи» и тёплое рукопожатие. Поезд был переполнен. Я люблю поезда, но ночь сидя — пытка. Лампы дрожали, а за окном фонари мелькали, как будто кто-то пролистывал кадры фильма. Я считал их, пока не сбился. Мысли уплывали к нему — к тому январю, когда мы с Тэхеном сидели на крыше, пили дешевый кофе и молчали. Тогда тоже шёл снег, и я помнил, как он таял на его ресницах. Прага. Дом матери Прага встретила его в тот январь тихо — без лишней суеты, но с той своей особенной теплотой, которую он всегда ощущал здесь, даже когда дул ледяной ветер. Утренний город пах свежим хлебом и обжигающим кофе, троллейбусы медленно ползли по заснеженным улицам, а в окнах старых домов горели жёлтые огоньки. Юнги всегда любил это — как будто город сам знал его настроение и умел укутывать в мягкое, почти невидимое одеяло. Он шел по мосту, где вода под ним казалась темной и глубокой, а крошечные снежинки цеплялись за воротник пальто. Ему нравилось бродить здесь без цели, просто слушая, как под ногами хрустит снег, и глядя на трамваи, которые, казалось, катили не куда-то, а просто сквозь время. Каждый раз, приезжая к матери, он думал: "Вот он — мой город". Не потому что он здесь родился, и даже не потому что знал каждую улочку — просто в Праге он чувствовал себя настоящим. Здесь он мог дышать. Но в этот раз всё было иначе. Он понимал: сейчас он только в гостях. Через какое-то время придётся вернуться в Тэгу. Там его ждали холодные, пустые комнаты, соседи, с которыми он даже не здоровался, и длинные вечера, которые он тратил на то, чтобы просто не думать. Он всё же знал: Прага его дождётся. Он вернётся сюда, не важно когда — через месяц, полгода или год. А пока — он просто ловил в память этот утренний свет на стенах домов, этот запах улиц, эту тишину, которую никто не мог отнять. Последний визит во Францию Квартира встретила пустотой. Соседи уже съехали и готовили её к сдаче, и вещи стояли в хаосе. Половина из них не помещалась в чемодан — пришлось кое-как что-то запихнуть, а что-то выкинуть. Я провёл в городе один день. Сидел на полу, обводил глазами стены и думал, что всё, что со мной здесь было, тоже останется. Даже один день тут все равно раздражал. В тот день я два раза заказывал доставку и выкурил последние сигареты. Чемодан, вокзал, самолёт. Возвращение в Тэгу Тэгу встретил меня холодом, сухим ветром и неприветливыми улицами, которые я знал с детства, но которые теперь казались какими-то меньше и теснее. С самолёта я поехал прямо домой. Квартира встретила запахом, который я помнил с детства: старые шкафы, бабушкина еда и прохладный зимний воздух, застрявший в занавесках. Бабушка вышла из кухни, вытирая руки о фартук, и улыбнулась так, будто я вернулся из долгого похода, а не из очередной поездки. Отец поздоровался коротким кивком, потом снова уткнулся в газету. За столом говорили о привычном: о соседях, о том, как холодно в этом году, о брате, который «молодец» — и приедет на выходных. Про меня говорили мало, но я чувствовал, что между строк есть вопросы, на которые я пока не готов отвечать. Отец пару раз осторожно заводил тему университета, спрашивал, как учёба, и я отделывался коротким «нормально». Слова «я забрал документы» не проходили сквозь зубы, застревали в горле. Дома было тихо. Иногда слишком. Когда отец уходил на работу, а бабушка засыпала в кресле перед телевизором, тишина накрывала, и я ловил себя на мысли, что даже холодильник гудит слишком громко. Я сидел на кухне, крутил в руках чашку с чаем и думал, что всё здесь осталось таким же, как и десять лет назад. Только я уже другой. Мне было тошно слушать про университет, про «правильную жизнь» и примеры, которые всегда заканчивались братом. Он приезжал иногда, громко смеялся, рассказывал истории с работы, и я видел, как отец невольно расправляет плечи, слушая его. А на меня смотрели мягче, как будто я всё ещё ребёнок, который «разберётся потом». Я пытался найти себе занятие. Играл в игры, пробовал писать музыку, тасовал карты Таро. Всё больше переписывался с Кейденом и его друзьями. Иногда выходил пройтись по району — и каждый раз возвращался с чувством, что этот город стал для меня слишком тесным. Я знал, чего хочу. Вернуться в Прагу. Город, который был моим местом силы, где даже зимой воздух казался чище, а улицы — добрее. Здесь, в Тэгу, каждый день тянулся медленно, и я начал отсчитывать время до момента, когда смогу снова уехать.

***

Ночь в Тэгу была особенная — тёмная, сухая, как будто воздух сам хранил холод в себе. Я лежал на кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как каждое тикание часов тянет меня назад, к мыслям о том, что всё это — временно. Сигареты закончились ещё во Франции, и я не стал покупать новые. Просто иногда, глядя в окно, ловил себя на привычном жесте — будто хочу достать пачку из кармана. Вместо этого я взял кружку горячей воды, накинул на плечи толстовку и вышел на балкон. Город спал. Мелькали редкие огни машин, и где-то далеко лаяла собака. Я стоял и думал о Праге. Как по ней легко ходить пешком, как даже зимой там пахнет хлебом и кофе. Как я любил встречать утро на пустых улицах, пока город только просыпался. Тэгу в этот момент казался чужим. Знакомым, но не моим. Я знал, что вернусь в Прагу. Не завтра, не через неделю — но вернусь. И это будет уже другая жизнь. Когда вернулся в комнату, долго сидел за ноутбуком. Открыл документ с набросками песен, которые когда-то писал в тусклом свете настольной лампы. Прочитал пару строчек — и понял, что они больше не про меня. Я начал печатать новые слова. Они выходили медленно, но с каждым нажатием клавиши я чувствовал, что возвращаю себе себя. Я лёг под утро, когда за окном уже серело. И впервые за долгое время уснул с мыслью не о том, как здесь всё не так, а о том, что впереди есть место, куда я смогу по-настоящему вернуться.