missing again

Босые ноги Чонгука упирались в кирпичную стену прогретого камина, и тепло, поступающее через промокшие и замёрзшие стопы, постепенно превращалось в самый настоящий жар. Но Чонгук никак не мог отвлекаться на это, потому что нашёл идеальную позу на полу, а главное — поймал неуловимое последние несколько месяцев вдохновение. В наушниках, одолженных у ДаЧён, раз за разом повторялся один и тот же бит, под который Чонгук записывал и переписывал строки в приложении. Какое-то время он был настолько увлечён, что ему даже не мешало собственное дыхание и скрипучие помехи микрофона, который цеплял и потрескивания камина, но как только восторг немного спал, Чонгук отключил микрофон, чтобы ничто не посмело ему мешать. До ДаЧён, сидящей на диване позади него, периодически доносилось мурлыканье — он напевал какую-то мелодию, а когда пришлось подбирать её на встроенных в приложении клавишах, повторял одну и ту же ноту по несколько раз, зажимая большим пальцем то белую, то чёрную клавишу, пока она по звучанию не соответствовала тому, что держалось у него в голове и за сомкнутыми в тонкую линию губами. ДаЧён была бы рада найти и себе какое-то занятие, но пока удавалось сидеть на диване без движений и лишних звуков, ничем не мешая Чонгуку и творческому процессу, она не могла заставить себя встать и уйти на кухню или уткнуться в свой мобильный. До некоторых пор она даже не замечала, что у неё давно пробилась и расцвела улыбка на лице, вызванная этим смешным постукиванием ногой Чонгука по кирпичной стене в такт битам, и его торчащей вверх чёлкой, которая следовала за поворотом головы и укладывалась то на одну, то на другую сторону. До этого она пару раз была в его студии, но не тогда, когда он писал песни, а когда давал ей и другим послушать. Он выглядел таким невероятным, переключаясь между мониторами и собирая тысячу дорожек воедино или придерживая большие наушники рукой и прослушивая с десяток раз перед тем, как включить через колонки. Чонгук был настоящим перфекционистом, когда речь шла о создании музыки, потому ДаЧён находила удивительным его умение приспосабливаться, заменяя просторную студию мобильным приложением с виртуальными клавишами, гитарой и немного шипящим в процессе записи микрофоном. Молча она любовалась им, чувствуя себя значительно лучше от того, что поездка не была напрасной. И дело было даже не в песнях, которые Чонгук мог написать, а в том, каким расслабленным он казался, развалившись на полу в домике у самого леса после посещения фермы, макколи и дождя. В Сеуле такое вряд ли вышло бы провернуть. — ДаЧён, — он запрокинул голову назад, глядя на её улыбку, кажущуюся полной противоположностью, если смотреть вверх ногами, — а ты очень занята? Она мотнула головой. — Нет, совсем не занята. Принести тебе что-нибудь? Плед или чай? Он убрал ноги от камина и перевернулся на живот, откладывая телефон с разноцветными дорожками в сторону вместе с разрядившимися наушниками. Для него прервавшаяся музыка из-за недостатка заряда была знаком, что пора заканчивать на сегодня. — Нет, ничего такого не нужно, — он подпёр голову руками, пытаясь подавить хитрую улыбку. — Но что ты там говорила про детективные настолки?.. — Ты уже закончил? Больше не будешь ничего писать? Он беспокоился, что ей без него будет скучно, но, кажется, её устраивало просто сидеть и смотреть, как он пишет. Чонгук только подумал об этом, как его щёки тут же обдало жаром. Хотелось бы ему сказать, что это из-за камина, но его лицо находилось слишком далеко от дверцы. — Да, сил нет, — простонал он, стараясь немедленно избавиться от навязчивых мыслей о наблюдательности ДаЧён. — Ты же меня не обманула? Где ты собираешься достать игру? — Господин Мин при бронировании сказал, что тут есть несколько настольных игр. Но… если ты устал, не лучше ли лечь спать пораньше? Чонгук перешёл в низкую планку и быстро вскочил на ноги, практикуясь во внеплановом бёрпи и показывая ДаЧён, что слишком взбудоражен, чтобы идти спать сейчас. Он рухнул на диван рядом с ней, прогнув целых две подушки под себя и врезавшись своим бедром в бедро ДаЧён. — Никакого сна, пока ты мне в чём-нибудь не проиграешь, — решительно сказал он. Её улыбка почему-то стала шире. — О, нет, — сказала она насмешливо, — ты плохо играешь, нам придётся всю ночь не спать. — Неправда! — возмущенный тон Чонгука был дополнен сошедшимися бровями на переносице. — С чего ты взяла, что я плохо играю? Я практически никогда не проигрываю. — Это потому что ты младшенький и тебе все уступают, но я не люблю уступать в настольных играх. Нечестно кому-либо уступать. Она откинула плед в сторону, вставая с дивана и направляясь сначала к книжной полке. Ей казалось, она видела там какие-то картонные коробки с картами. — Ты слишком низкого мнения обо мне. Как ты можешь? Ты же мой менеджер. — Менеджер, — согласилась она, — но ведь не подданный короля. С чего ты вообще взял, что я всегда должна тебя только поддерживать? Если я не буду тебя ругать, вытягивать из дурного настроения и критиковать твои навыки игры в настолки, ты не сможешь стать лучше. — Как ты не понимаешь, есть вещи, в которых я всё равно не смогу стать лучше, и тогда ты должна просто поддерживать… ДаЧён стащила с полки стопку скреплённых листов для игры и захватила две ручки, очень надеясь, что обе пишут и их не придётся идти менять. Вернувшись к дивану, она села к Чонгуку лицом, левым коленом упираясь в диванную спинку, а правую свешивая и болтая ею в воздухе. — Меня обижает, когда ты говоришь, что я недостаточно тебя поддерживаю, — ничуть не «обиженным» тоном сказала она. Адресованный ему взгляд и улыбка выглядели отчасти добродушно, а отчасти сочувствующе. — Ты постоянно намекаешь, что твоя поддержка не более чем работа. — Это ты постоянно напоминаешь, что я твой менеджер. Я поддерживаю тебя по-дружески. Она оторвала один из листов, положив его поверх книги, которую прошлым вечером мучил Чонгук. Своё поле для игры она спрятала за корейскими сказками и мифами. — Если правда по-дружески, — пробормотал он, наклоняясь немного вперёд, чтобы обхватить пальцами лодыжку ДаЧён и уложить её ногу себе на колени, потому что его слегка раздражало, когда она покачивала ею в воздухе, — почему ты приходишь ко мне только когда у меня всё плохо? — Потому что друзья познаются в беде? — предположила она. — Или потому что я не хочу тебе мешать, когда всё хорошо и ты занят. — Ты мне никогда не мешаешь. — Тебе так кажется, — она кивнула на его листок, добавляя: — Рисуй корабли: один на четыре клетки, два на три, три на два и четыре по одной. Спрячь их хорошенько, чтобы я не ранила тебя слишком быстро. — Ты меня уже ранила, — проговорил он на выдохе, — когда сказала, что мешаешь. ДаЧён обводила каждую угодную ей клеточку, громко чёркая ручкой. — Это меня должно ранить, а не тебя, но я счастлива, когда ты счастлив. Только подумай, если я скажу кому-то, что у меня внутри всё словно переворачивается от восторга, когда ты радостно смеёшься, чуть морща нос, во время записи клипов, шоу или на фото с друзьями и коллегами, они решат, что я чокнутая. Обидно даже тебе не рассказывать о таком, но гораздо обиднее, что в такие моменты ты выглядишь куда счастливее без моего вмешательства. Я боюсь, что если приду, буду не к месту и только разочарую тебя. Чонгук так и не начал ничего рисовать, он лишь изменился в лице, виновато поджимая губы и глядя на ДаЧён безотрывно. Он часто чувствовал себя как-то так из-за других — как и она, боялся быть навязчивым и неподходящим, ведь если его не звали, значит и не ждут. — Прости, — сказал он, крепче сжимая в руках книгу и ручку, — я постараюсь не выглядеть чересчур счастливым, чтобы ты никогда не боялась быть со мной в любые моменты. Она прыснула, никак не реагируя на искреннее недоумение во взгляде Чонгука. Его глаза сейчас казались ещё больше, а их шоколадный цвет ещё темнее и глубже. — Рисуй скорее, мне не терпится нанести первый удар, — всё ещё посмеиваясь, сказала она. Чонгук был более старательным и аккуратным, обводил корпуса, а не просто клетки, дорисовывал кораблям носы, а самому большому ещё и бушприт. Рисуя, он покусывал нижнюю губу, а когда закончил и поднял голову, успел заметить испуг во взгляде пойманной за любованием ДаЧён. — Можешь начинать, — сказал он, поднимая книгу повыше и показывая только свои глаза. — Что ж… — она окинула взглядом своё поле. — Б6. Чонгук поставил в упомянутом ею квадрате точку. — Мимо, — огласил он, а от довольной улыбки его глаза прищурились. — Теперь я, да? Б6, ДаЧён. Её убийственный взгляд вызвал у него хохот. — Ранил или убил? — сотрясаясь вместе с книжкой, спросил он. — Ранил, — с неохотой признала она, рисуя кривой крестик. — И кто из нас ещё плохо играет? — его ликование кого угодно свело бы с ума. — Забираю свои слова обратно. — Правда? — О том, что я счастлива, когда ты счастлив. Ты ведёшь себя как болван. — Тогда придётся немного потерпеть, — отклоняясь назад, сказал он. — Следующий выстрел: В6. Он приготовился наводить ещё один крестик, но ДаЧён его прервала быстрым «ха» — это значило, что он промазал, но вовсе не огорчало Чонгука. У них впереди ещё был целый бой.

✫✫✫

— Ещё немного? — спросил Чонгук, показывая это самое «немного» промежутком между большим и указательным пальцами. — Ты пытаешься меня споить, — пробурчала ДаЧён, пряча от него свою чашку, — но я не могу проиграть снова… Признавайся честно, что на Е4? Он плеснул ещё немного алкоголя в свою чашку и сделал глоток перед тем, как заглянуть в заполненное точками поле. — Пустая клетка, — сказал он. — По-моему, у тебя антиталант к «Морскому бою». С таким умением обходить мои корабли я бы посоветовал тебе играть в «Сапёра». — В «Сапёре» нужно думать и вычислять, умник. Он сделал ещё один глоток, после облизывая губы. Он так часто повторял это действие, что они раскраснелись и постоянно выглядели влажными. — Но ты бы справилась и с угадыванием. ДаЧён страдальчески застонала, засовывая листок в книгу и отбрасывая её в угол дивана. Вытянув занемевшую левую ногу, она и её уложила Чонгуку на колени. — Что, надоело проигрывать? — предположил он, свою книгу с ручкой тоже откладывая. — Или… ты сейчас вырубишься? Серьёзно? Ты выпила всего полчашки макколи, не считая той рюмки в гостях. — Я даже полчашки не допила, — сказала она по секрету. — Но я не чувствую себя пьяной. И не хочу чувствовать себя так с тобой, поэтому останавливаюсь сейчас. — Почему нет? Мы же уже дома, и я обещаю не смеяться, если ты делаешь что-то постыдное под градусом, — Чонгук говорил это, а сам уже насмешливо улыбался. — Ты поёшь, танцуешь или громко сопишь потом? — Как точно ты себя описал, — она поймала его за кисть до того, как он сделал ещё один глоток, и осторожно перелила содержимое своей чашки в его. — Я планирую наслаждаться моментом и выпросить у тебя послушать то, что ты написал. — Исключено. Уверен, что завтра я переслушаю и мне перенравится. — Поэтому ты и должен дать послушать мне, чтобы в крайнем случае я не дала тебе удалить это завтра. Чонгук был только за допить её макколи, чтобы не выветривалось, потому что позже его останется только вылить, но песню давать слушать не хотел. По факту, это ещё не было песней, так, кусочком текста и музыки, в которых он пока был не уверен. Для него хорошая музыка была как хорошее вино — настоянное в тёмном углу до такой степени, чтобы не приходилось сомневаться в готовности к употреблению. — Прости, но нет, — он отказал ей снова, — только в Сеуле, когда я закончу, запишу демо, дам послушать Юнги, перепишу то, что ему покажется таким себе, дам послушать Намджуну, а потом, быть может, тебе. — Значит вот так ты с тем, кто поддавался тебе сегодня трижды, — сказала ДаЧён. — Ладно-ладно, я запомню и тебе тоже всё последним рассказывать буду… — Ты не поддавалась, — он склонил голову, глядя упрямо. — И я правда не могу дать тебе послушать что-то настолько сырое и… личное. Она выгнула левую бровь, и её взгляд стал подозрительно весёлым. — Ах, личное… — произнесла она. — Разве ты не вдохновился сегодняшним закатом и нашей романтикой? Чонгук резко поднял голову, отворачиваясь к камину. Его взгляд забегал от темени за окном к огню и обратно, выдавая его с потрохами. — Ну всё, теперь я не дам тебе послушать, даже когда закончу. Он был таким смешным. — Когда будут прослушивания песен для альбома, я её всё равно услышу. — Но ты её не узнаешь. Я изменю текст так, чтобы не узнала. — А в нынешнем тексте есть что-то уличающее? О закате или обо мне? ДаЧён облокотилась на спинку дивана, подпирая голову рукой и разглядывая профиль Чонгука. Совсем как тогда, когда он нёс её домой. Она рассматривала россыпь родинок на его правой щеке, металлическое колечко в нижней губе, которое он с внутренней стороны задевал языком, и волосы, которые убрал за ухо. — Я не пишу что-то уличающее, потому что это будут слушать арми. И по этой же причине я не пишу о романтике в чистом виде. Песня о личном, потому что она должна помочь мне и другим конвертировать мысль об удручающем одиночестве в безмятежное уединение, — он нервно сглотнул, всё ещё боясь смотреть на ДаЧён. — Я подумал об этом сегодня, когда были только ты, я и поле впереди. Люди, с которыми нам было хорошо, остались позади, но они не бросали и не выгоняли нас, мы сами приняли решение уйти, и это ощущалось очень правильным. Он чувствовал себя неловко, стараясь объяснить ей это. Было страшно, что она совсем не поймёт, о чём он говорит. — Ты прав. Не всегда в жизни нам дают выбирать, но если думать о временной пустоте вокруг не как об одиночестве, а как о шансе уединиться с собой и своими мыслями, станет легче. Он вздрогнул, потому что её холодные пальцы вдруг коснулись его щеки. Она легонько провела по ней костяшками, ощущая сильный жар. Казалось, у Чонгука поднялась температура, вполне вероятно, что так и было, учитывая, насколько мокрыми были его кроссовки и носки по возвращении домой, но она думала, что это из-за алкоголя, хорошо прогретой комнаты и смущения. Он стеснялся говорить о чувствах, которые для него самого не были до конца понятными, но хотел быть с ДаЧён искренним. К сожалению, не всё получалось превратить в слова, поэтому он просто наклонился немного вправо, прижимаясь плотнее своей щекой к её руке и прикрывая глаза от удовольствия. После холодного макколи в чашке её руки тоже были холодными и очень приятно ощущались на горящих щеках. ДаЧён поняла, чего он хочет, и обхватила его лицо ладонями. Она не могла припомнить, чтобы ей приходилось делать нечто подобное для кого-то другого раньше. От этого её тоже бросило в жар. Были моменты, когда она чувствовала себя такой глупой, потому что без всяких шуток размышляла о том, как ей повезло оказаться на этом месте. Ей нравилась её работа больше всего на свете, но ещё важнее — ей нравился Чонгук. С его стороны могло казаться, что ДаЧён слишком сдержанная, раз не показывает всех своих эмоций и всегда думает над словами, которые собирается ему сказать, но он и представить не мог, чего ей стоила эта сдержанность. Был он простым парнем в коттедже у камина или популярным айдолом на огромной сцене, она должна была подавлять ненужные мысли, потому что больше увольнения она боялась только вытоптанной её неосторожностью неловкости между ними, к которой вели неправильно истолкованные прикосновения, взгляды исподтишка и двусмысленные фразы, что каждый трактовал по-своему. Ей было легче принять, что Чонгук несерьёзен и любит шутить о всяком, нежели нечаянно оступиться и всё испортить. — Нуна, — он приоткрыл глаза, обращаясь к ней, — ты поверишь, если я скажу, что нисколечко не пьян? — В зависимости от того, для чего ты это скажешь, — она сместила пальцы чуть ниже, ближе к подбородку. — Если хочешь убедить меня открыть ещё одну бутылку, даже не пытайся… — Хочу убедить тебя поцеловать меня, но так, чтобы завтра мы не избегали этой темы и не спихивали всё на макколи. ДаЧён поняла — этот проклятый жар от его щёк перебрасывался на её пальцы, поднимался по рукам и вспыхивал с новой силой на её лице. Вот почему оно буквально горело. — Зачем? — спросила она. — Зачем поцеловать или зачем нам притворяться взрослыми и всерьёз говорить о принятых ранее решениях? — её любопытство в подобных вопросах его волновало, но он пересилил себя и первым улыбнулся. — Первое, потому что хочу, как и сказал прежде. А второе, потому что не переживу, если ты позволишь мне, а потом назовёшь это ошибкой. Не соглашайся в надежде, что так я скорее закончу альбом, пополнив его парой плаксивых песен о разбитом сердце. Я не стану об этом писать, но нам ещё вместе работать… ДаЧён не успевала за его мыслями, когда он говорил так быстро. — Теперь мне сложнее поверить в то, что макколи не ударило тебе в голову, Чонгук. Она убрала руки от его лица, одёрнула их как ошпаренная, пугая своими резкими движениями. Она очень надеялась, что хоть тыльные стороны ладоней холодные и с их помощью она сможет охладить и своё лицо. — Ладно, — Чонгук рвано выдохнул, мысленно ругая себя за то, что поднял эту тему и выставил себя идиотом. — Тогда, э-э… Закончим со всем этим на сегодня? Он отставил две чашки на пол и начал убирать девичьи ноги со своих колен, но ДаЧён вдруг испугалась, что они и правда на этом закончат, и вцепилась пальцами в шиворот плотного джемпера. Она легонько потянула его на себя, недостаточно сильно, чтобы заставить Чонгука сдвинуться с места, но достаточно, чтобы привлечь его внимание. Ещё несколько мгновений, и он послушно потянулся вперёд, наклоняя голову вправо и закрывая глаза. Он хотел, чтобы первой была ДаЧён, но поскольку она и так проявила достаточно инициативы, сам украл у неё поцелуй. Не совсем невинный, очень даже наоборот — пылкий и упоительный. Под его напором она разомкнула губы, отвечая так же активно и внутренне вздрагивая от восторга, когда он прижимался так плотно, что она чувствовала его пирсинг. ДаЧён потребовалось около пяти секунд, чтобы всё осознать, ещё столько же, чтобы подстроиться под него, а оставшееся время пролетело в мгновение ока, и прекратил всё Чонгук со своим забитым носом, так как ему нужно было срочно подышать через рот, а в процессе безотрывного поцелуя это было несколько проблематично. — Фух, — он выдохнул не иначе как с облегчением, — дай мне буквально пять вздохов… Его слова были встречены смехом. В этом хохоте ДаЧён тоже проскальзывало облегчение. — Я дам тебе даже больше, — она похлопала его по плечу, спуская ноги на пол. — Можешь подложить дров в камин и расстелить для меня диван, а я уберу чашки, бутылки и книги. — А потом мы продолжим? От его умоляющего взгляда у ДаЧён ёкало сердце. Но ещё сильнее оно ёкало от его поцелуев. Такими темпами оно могло и не выдержать. — Не сегодня, — сказала она. — Нам двоим нужно многое обдумать, чтобы завтра было, о чём говорить. Он зарылся пятернёй в волосы, поправляя чёлку и раздумывая над тем, как вернуть ДаЧён на диван и продлить этот замечательный момент. — Мы ещё не нацеловались, чтобы там было, о чём думать, тебе и на полночи не хватит, — убедительно сказал он. — Тем лучше. Знаешь ведь закон Парето? Двадцать процентов усилий дают восемьдесят процентов результата, — она сама не понимала, как ей удавалось так стойко выносить дистанцию между ними. Сдерживал только страх, что у неё нечаянно сорвёт крышу и тогда всё выйдет из-под контроля. А ДаЧён такое не любила. И Чонгук, между прочим, тоже. — Какой-то глупый закон и точно не про поцелуи, — он встал с дивана, возвышаясь над ней и бегло осматривая её лицо. — Я займусь дровами и диваном, как ты попросила, но в глубине души буду надеяться, что ты передумаешь. Обязательно дай мне знать, если решишь не следовать никаким законам, кроме того, согласно которому мои губы на твоих.