Алый закат

Поздний вечер тянулся вязко, будто густой мёд, в котором застревали звуки репетиционного зала. Высокие окна студии были запотевшими из‑за жара софитов, и свет падал на пол холодными геометрическими лоскутами — квадраты и ромбы дрожали на деревянном полу, как отблески чьих‑то чужих мыслей. Репетиция должна была начаться ещё час назад, но Минако залетела в зал едва ли не бегом, с мокрыми после душа волосами, с опозданием, которое само по себе было странностью для неё. Сегодня она чувствовала себя особенно рассеянной. Весь день она провела дома, положив перед собой находку с окраины города — тот самый, непримечательный на вид фрагмент оборудования Кунсайта. Неровный, металлический, будто срезанный откуда‑то изнутри сложной системы. Его поверхность была шершавой, с царапинами и следами коррозии — как шрамы на коже старого механизма. Она разглядывала его снова и снова, перебирала варианты, пыталась вспомнить логотипы, схемы, маркировки, которые видела в документах на «Айсберг». Пальцы скользили по металлу, словно надеясь нащупать подсказку. Всерьёз несколько раз подумывала написать Мамору. Но каждый раз её пальцы зависали над кнопками. У Мамору и Усаги сейчас редкий спокойный период. И вмешиваться в него — неправильно. Да и сама Минако пока не понимала, что именно держит в руках. Предмет казался безобидным, но что‑то в его форме, в неровностях поверхности, вызывало тревогу — будто он был частью чего‑то гораздо большего, опасного. Она даже умудрилась уснуть вечером, чем окончательно выбила себя из графика. — Великолепно, Айно, — голос Ятэна разрезал воздух, резкий, как лезвие. Он даже не повернулся, продолжая проверять настройки микрофона. — И это очередная репетиция, куда ты вваливаешься, будто звезда на красную дорожку. — Я проспала, — коротко бросила она, снимая куртку. — Бывает. — Бывает, когда ты не являешься лицом бренда, — парировал Ятэн холодно. — Если ты думаешь, что я должен каждый раз угадывать, придёшь ли ты сегодня в нормальном состоянии или снова притащишься с видом, будто тебя всю ночь кто‑то таскал по крышам — то нет, я не обязан! Мы работаем. Работа‑ем. Минако резко подняла взгляд. — Я не твой личный ассистент, Ятэн, — холодно бросила она. — И не обязана прибегать по первому свистку. Невольно вспомнилось то странное сообщение на пляже… Ятэн нахмурился, не понимая причины резкости. Тайки стоял в стороне, листая партитуру. — Звучит так, будто мы снова начали неделю с понедельника, — хмыкнул он. — Ятэн, она и правда опоздала всего на… сорок минут. Это для Минако чуть ли не рекорд. Сэйя, сидящий на столе у стены, лениво подбросил бутылку воды: — Да, Ятэн, у нас тут звезда плохо спала, не бурчи. Может, Минако любовью мается? — Сэйя! — вспыхнула девушка. Она хотела ответить — резко, с выражением, — но в этот момент дверь студии щёлкнула. И вошёл он. Чан Йоль. Весь в спокойствии, в дорогом пальто, с лёгкой тенью усталости под глазами, которая ему почему‑то только шла. Его присутствие заполнило пространство, вытеснив напряжение, витавшее в воздухе. Минако почувствовала, как её внутренний хаос странным образом выравнивается — будто кто‑то повернул тумблер, и напряжение в плечах уменьшилось. Она невольно расправила плечи, выдохнула. Сэйя вскинул брови. Тайки даже приподнял голову от нот. Минако почувствовала, что сама улыбается — неожиданно, слишком тепло. Хотя прошло всего три дня с момента их последней встречи, ей отчаянно не хватало этого спокойствия, которым всегда дышал Алмаз рядом. — Извините, что без предупреждения, — сказал он мягко, почти ровным тоном, но в голосе было что‑то, что заставило Ятэна выдохнуть резко — то ли раздражение, то ли облегчение. — Отлично. Теперь, когда наш дорогой продюсер снизошёл… Но договорить он не успел — Алмаз уже делал шаг к столу, на котором лежали материалы для репетиции. Держа руку совершенно непринуждённо, он позволил пальцам скользнуть по поверхности… чуть дальше… туда, где на краю лежал телефон Минако. Телефон тихо мигал. Без звука. Поток непрочитанных сообщений. Звонки. Пропущенные уведомления. Алмаз ощутил, как внутри что‑то сжалось. Рэй. Он знал, что это она. И знал, что она не стала бы писать так настойчиво без причины. Он понял: нужно действовать. И быстро. — Минтара, — мягко сказал он, будто между делом, — не покажешь мне последний вариант хореографии? Мне бы хотелось убедиться, что камера сможет взять хороший угол. Это важно. — А? Сейчас?.. — Минако моргнула. — Ладно. Тайки, включи последнюю запись. Пока она отвлеклась и ребята развернулись к экрану, Алмаз сделал шаг назад — всего один, лёгкий. Достаточно, чтобы оказаться в тени колонны. Пальцы быстрым движением коснулись её телефона. Экран загорелся. 25 пропущенных сообщений. 7 звонков. Рэй Хино. Рэй Хино. Рэй Хино. Алмаз хладнокровно пролистал список на главном экране, не открывая сообщений — чтобы не оставить следов чтения. Его движения были точными, отработанными. Он не удалял их выборочно. Он стёр всё. Чисто. Безвозвратно. Проверил настройки. Звук действительно был выключен. Он положил телефон назад — идеально в то же место, под тем же углом, словно не касался его вовсе. Затем вернулся к группе так, будто всё время стоял рядом. Минако что‑то объясняет, показывает рукой движение, поднимает локоть… Но краем глаза замечает Алмаза. И впервые за долгое время её сердце откликается не страхом, не тревогой… А странным, неожиданным спокойствием. С ним — безопаснее. Она ещё не знает, что это неправда. Что он — совсем не тот, за кого себя выдаёт. И что именно его присутствие вплетает её в сеть, из которой уже нет выхода. Но пока — она улыбается. Он наблюдает. А её телефон тихо, мёртво молчит. Когда репетиция закончилась, они вышли вдвоём, в прохладный ночной воздух. Алмаз незаметно положил руку Минако на спину, мягко направляя её рядом с собой. — Ты выглядишь уставшей. Позволь угостить тебя чем‑нибудь. Недалеко есть хороший бар. Музыка спокойная, атмосфера — тоже. Алмаз держался близко, почти соблазняюще. Его голос звучал успокаивающе, но в глазах мелькнуло что‑то холодное, расчётливое. — Поехали, — она кивнула, пряча смущённую улыбку. На самом деле — она просто хотела ещё немного провести время рядом с ним, и это Алмаз считал безошибочно. Он едва заметно улыбнулся — и пальцы его сжали в кармане маленький пакетик с белыми гранулами. Дозировка снотворного была рассчитана точно: несколько минут — и она просто «выключится», будто от переутомления. А на утро ей можно наплести всё, что угодно. Эффект похмелья заставит поверить, что и ночь они провели вместе. План в его голове уже был продуман. Минако вдохнула ночной воздух, чувствуя, как усталость отступает. Рядом с ним мир казался проще, безопаснее. Она не замечала, как его взгляд на мгновение стал жёстким, а улыбка — чуть более натянутой, чем нужно. Они пошли вдоль улицы, освещённой редкими фонарями. Минако смеялась над какой‑то шуткой, а Алмаз шёл рядом, сохраняя на лице маску заботы. Внутри него, однако, не было ни тепла, ни симпатии — только холодный расчёт и уверенность в том, что следующий шаг будет сделан именно так, как он задумал. Они прибыли в бар ближе к полуночи. Помещение встретило их глухой музыкой — басовые ноты вибрировали в груди — и мягким светом ламп, создающим иллюзию уюта. Винный бар с дорогой атмосферой — приглушённой, бархатной, почти домашней. Но Минако почувствовала, как внутри что‑то сжалось: слишком много теней в углах, слишком мало выходов. Алмаз заказал два напитка — лёгкий цитрусовый ей, более крепкий себе. Аромат лайма и мяты коснулся её носа, но не принёс облегчения. Они успели перекинуться несколькими фразами, когда Минако вдруг заметила мигающий в сумке телефон — слабый синий отблеск сквозь ткань. — Прости, мне нужно кое‑кому ответить, — сказала она. — Я быстро. Алмаз мягко кивнул. Но взгляд его говорил совсем другое — холодный, расчётливый, будто он уже просчитывал следующий ход. Он точно знал, что в этом месте связь отвратительная. Набирая номер, Минако услышит только гудки. Как только девушка скрылась в коридоре, он медленно, очень плавно — будто просто взял бокал — высыпал содержимое пакетика в её напиток. Бесшумно размешал. Порошок растворился мгновенно, не оставив ни следа, ни запаха. Но в этот момент Алмаз почувствовал взгляд. Резкий, прожигающий, будто лезвие, скользящее вдоль позвоночника. Стоило поднять глаза — и мир сузился. Перед ним стоял мужчина. Высокий. Холодный. Ледяной. В строгом чёрном пальто, которое казалось частью самой тени. И — абсолютно живыми глазами, в которых читалась не просто угроза, а знание. Знание, которое не купишь, не подделаешь. Кунсайт. Лицо, которое Алмаз мог знать только по причине, которую до сих пор ненавидел вспоминать: Макото. Эти досье… фотографии… комментарии, что она успела переслать ему перед взрывом. Он тогда не придал значения, счёл паранойей. А теперь — живой. Настоящий. И всего в двух шагах. Кровь в висках ударила, застучала в ушах. Злость всколыхнулась мгновенно, горячая, почти животная. Но следом пришло осознание: он знает. Кунсайт приблизился вплотную. Он нависал, будто тень, которую невозможно стряхнуть, — не просто физически, но и психологически. Его присутствие заполнило пространство, вытеснив воздух. — Интересный способ провести вечер, — тихо произнёс он, голосом, от которого внутри всё сжималось. — Особенно… когда подсыпают порошок девушкам в бокалы. Алмаз резко напрягся. Плечи стали жёсткими, мышцы окаменели. Его рука скользнула в сторону бокала, но Кунсайт положил пальцы на его запястье — лёгкое касание, но будто стальное. Алмаз почувствовал, как его мышцы напряглись до предела. Лёд прошёл по спине, но решение вспыхнуло быстрее страха: убить. Он почти ощутил, как пальцы скользят к внутреннему карману пиджака — там, где хранилось маленькое, но эффективное лезвие. Просто для страховки. Но Кунсайт не дал ему шанса. Он резко опёрся рукой о стойку рядом, ловя официанта: — Девушка ушла в туалет принимать наркотики. Вам стоит проверить. Алмаз понял замысел мгновенно. Разорвать момент. Выбить почву. И — главное — задержать её, пока он сам исчезнет. Идеально. Хитро. Типично для руководителя «Айсберга». Но Алмаз не был слабее. Он смотрел прямо в глаза Кунсайту. Молчание было жестоким, как удар, — два хищника замерли в опасной близости, измеряя друг друга взглядами. Он склонил голову чуть вперёд: — Ты из тех, кто должен был быть мёртв, — прошептал он. — Сейчас здесь соберётся служба безопасности, — голос Кунсайта был низким, угрожающим. — Так что у тебя есть ровно три секунды исчезнуть. Иначе я сломаю тебе руку прямо здесь. Алмаз вскинул голову — и впервые в его взгляде мелькнул страх. Не паника. Но осознание, что этот человек не блефует. Он говорил так, будто уже просчитал все возможные исходы. — Ты сделаешь ошибку, — прошипел он. — Если ты ещё раз окажешься рядом с этой девушкой, — голос Кунсайта стал ещё тише, но от этого звучал ещё опаснее, — тебя найдут в канаве. По частям. И секунду они стояли почти вплотную — два хищника, ни один из которых не хотел уступать. Воздух между ними казался густым, почти осязаемым. Но Алмаз отступил. Один шаг. Потом второй. Он не обернулся, уходя — но каждый мускул его тела был натянут, как струна. Он ушёл не потому, что испугался. А потому, что охота должна быть стратегической, а не эмоциональной. Но внутри него бурлило. Гнев обжигал горло. Пальцы дрожали от желания разорвать Кунсайта прямо здесь. Он еле сдержался, чтобы не оставить за собой труп. Кунсайт смотрел, как Алмаз стремительно удаляется вглубь коридора заведения, растворяясь в хаосе клубов белого дыма. Его собственные пальцы всё ещё медленно опускались после того, как он сжал руку китайского оперативника. Это злило. Он позволил себе почувствовать. Позволил сказать больше, чем следовало. Но ярость Алмаза… она была слишком настоящей, слишком горячей, слишком личной, чтобы не отозваться в нём самом. Когда их взгляды встретились — прямо в момент угрозы — Кунсайт увидел это. Он увидел вспышку узнавания. Мозаика сложилась. Кунсайт отступил на шаг, будто освобождая дыхание. Внутри — не паника, нет, — но ощущение, словно над затылком внезапно прошёл холодный ветер. Он уже догадывался, что китайцы могут иметь данные о «Айсберге». Но то, что именно Макото могла отправлять файлы Чан Йолю… Это превращало всё в грязный, опасный клубок. — Макото… — прошептал он почти неслышно, словно вкус этого настоящего имени был горьким. Её предательство. Её смерть. И теперь чужой агент смотрит на него глазами, знающими слишком много. Он должен был уйти. Прямо сейчас. Сразу. Но тело не слушалось. Он стоял в полумраке бара, ощущая живую дрожь под кожей — адреналин, злость, но также и что‑то иное. Чужая рука занеслась над Минако, и он увидел это. Он, Кунсайт, тот, кто когда‑то вычёркивал людей одним поворотом головы — впервые за долгие месяцы почувствовал настоящий страх. Не за себя. За неё. Он провёл ладонью по лицу и, прижавшись к стене, смотрел, как охрана ещё суетится из‑за его же предупреждения о наркотиках. Всё было сделано правильно. Чан Йоль испугался. Отступил. На время. Но ненадолго. Он испугался не наказания — он испугался потерять контроль над Минако. Кунсайт сжал кулаки так, что суставы побелели. Этот агент был опасен. Умён. Собран. Опытен. Такой враг — худший вариант. С неохотой он оторвался от стены и направился к выходу через запасной коридор, привычно просчитывая пути отхода и возможные засады. Он уже писал Джедайту короткое сообщение: «Будь готов…». Но пальцы замерли над экраном. Перед его глазами мелькнуло лицо Минако — злое, растерянное, с надламывающейся гордостью, когда охрана проверяла её. Она ещё не знала, что он рядом. Ещё не понимала, насколько близко она была к опасности. Кунсайт резко выдохнул: — Чёрт… Он дал себе три секунды слабости — закрыть глаза, опустить плечи, выровнять дыхание. А затем привычная холодная сталь снова накрыла внутренние механизмы. Он не может позволить себе ошибку. Не тогда, когда на него смотрит прошлое. Не тогда, когда её пытается тронуть чужой агент. Этого он не простит. Кунсайт шагнул в тень, поправил манжету пальто и исчез в ночи — собранный, холодный, смертельно сосредоточенный. То, что агент из Китая узнал его лицо, меняло всё. Но и давало одну возможность. Он тоже увидел лицо Чан Йоля — и теперь оно у него, как цель. Когда Минако вернулась из туалета, её действительно заставили пройти проверку — унизительную, раздражающую. Охранник в тёмном костюме стоял слишком близко, его дыхание пахло мятной жвачкой, а пальцы грубо ощупывали карманы её куртки. Она кипела злостью, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Что это вообще было?.. — бросила она в пустоту, едва сдерживая дрожь в голосе. Но за стойкой никого не было. Ни бокала с цитрусовым напитком, ни мужчины, с которым она пришла. Только пустой стул слегка покачивался, будто ещё хранил тепло тела, и одинокий бокал на стойке отражал блики неоновой вывески. — Чан Йоль?.. — тихо прошептала она. Ответа не было. Тишина бара, ещё минуту назад уютная и приглушённая, теперь казалась зловещей. Музыка, которая раньше создавала фон, теперь звучала как насмешка — глухие басы били по нервам. Она выбежала на улицу, глотая холодный ночной воздух. Дрожащими пальцами включала телефон — экран мигнул, высветив десятки сообщений от Рэй: «Срочно свяжись!» «Это важно!» «МИНАКО! Ты где?!» Холодок пробежал по её спине, распространяясь вниз по позвоночнику, как ледяная волна. Минако почувствовала, как мир вокруг стал зыбким — асфальт под ногами будто потерял твёрдость, огни фонарей расплывались, а звуки города доносились будто сквозь толщу воды. Нарушенным. Слишком опасным. Она перечитала сообщения, пальцы скользили по экрану. В голове закрутились обрывки воспоминаний: странное поведение Алмаза, его слишком внимательный взгляд, внезапное исчезновение… Где‑то за спиной — из темноты — Кунсайт наблюдал, что она в порядке. Он стоял в тени арки соседнего здания, засунув руки в карманы пальто. Его силуэт почти сливался с ночным пейзажем, но глаза внимательно следили за каждым её движением. Он видел, как она вздрогнула, прочитав сообщения, как сжала телефон в руке, как её плечи слегка опустились под тяжестью осознания. Кунсайт чуть заметно выдохнул — пар изо рта на мгновение повисел в воздухе. Она цела. Пока цела. Он знал, что это лишь начало. Алмаз не отступит так просто. Но сейчас главное — она не пострадала. Минако огляделась, будто чувствуя чей‑то взгляд. Её глаза скользнули по тёмным аркам, по рядам припаркованных машин, по теням, танцующим в свете фонарей. Что‑то было не так. Что‑то изменилось. Она не могла понять, что именно, но интуиция кричала: опасность.