Алый закат

Такси мягко притормозило у подъезда, и Минако, всё ещё ощущая в груди тяжёлый клубок из злости, страха и непонятной тоски, выбралась наружу. Ночной ветер был влажным, шёл тонкий дождь — капли скользили по лицу, холодные и липкие, будто чьи‑то пальцы. Она поёжилась, подняла воротник куртки, но это не помогло. Дрожь шла изнутри. Минако прижала ладонь к виску — всё происходящее казалось нереальным. После событий в баре у неё было ощущение, будто кто‑то вырвал из вечера кусок: слишком быстро всё закончилось, слишком резко ушёл Чан Йоль, даже не попрощавшись. И слишком много мыслей. Они крутились в голове, сталкивались, путались — вопросы без ответов, обрывки фраз, взгляды, которые теперь казались подозрительными. Её руки дрожали, когда она проверяла телефон. Экран был чёрным. Севшая батарея — как символ какого‑то разрыва с реальностью. Хотелось нажать кнопку ещё раз, ещё, будто он чудом включится… Но нет. Дисплей оставался мёртвым, отражая лишь капли дождя. — Чёрт… — тихо выдохнула она. Хотя именно это давало ей возможность не услышать новые сообщения Рэй — ту тревогу, которую она и сама чувствовала всё сильнее. Она глубоко вдохнула, но ощущение опасности не уходило, наоборот — становилось отчётливее, будто сгущалось в воздухе вокруг неё. А ещё — этот бар. Чан Йоль… Пустота, которую она почувствовала, когда он исчез со стойки… Что это было? Что это значило? Почему он так ушёл, будто бежал? И хуже всего — отчаянное чувство, будто она только что прошла по краю чего‑то очень тёмного, скользкого, готового утянуть её вниз. Она подняла глаза к окнам своей квартиры — и остановилась. Свет. Внутри горит свет. Холодок пробежал по позвоночнику, спустился вдоль спины, сковал плечи. Она помнила совершенно точно, что, уходя, выключила всё. Даже проверила дважды — после обнаруженной улики её паранойя была на пике. Сердце ударило сильнее, гулко, почти болезненно. Руки перестали дрожать — теперь они просто онемели, пальцы не слушались. В ушах зашумело, будто кровь бросилась к голове. — Только не снова… — прошептала она. В квартире — улика, та самая деталь оборудования «Айсберга». Если её нашли… Она сглотнула и медленно поднялась по лестнице. Каждая ступень отдавалась гулким ударом по нервам, эхом отзывалась в груди. Она достала ключи, но остановилась прямо у двери. Слишком тихо. Тишина была неправильной — плотной, вязкой, давящей. Словно кто‑то стоял по ту сторону и слушал. Или ждал. Минако задержала дыхание, прислушиваясь. Ни шороха. Ни скрипа. Только дождь за спиной и собственное сердцебиение, отстукивающее ритм тревоги. С замиранием сердца она нажала на ручку. Дверь приоткрылась бесшумно — слишком бесшумно, будто её ждали. И Минако совсем растерялась, когда перед ней открылось… совсем не то, чего она боялась. — Минако! — первой вскрикнула Усаги и подскочила к ней, едва не сбив с ног. — Ты жива! Ты в порядке?! Мы так волновались! Усаги прижималась к ней, дрожала — Минако почувствовала, как её подруга вся напряжена, будто натянутая струна. Мамору встал рядом, положил руки на плечи Усаги, но сам выглядел так, будто готов устроить допрос с пристрастием. Рэй — напряжённая, бледная — стояла у окна, сжимая пустую кофейную чашку так, что костяшки побелели. Ами держала телефон у уха: — Тайки, она пришла… да, прямо сейчас пришла… Да, жива. На журнальном столике — куча открытых сообщений, ноутбук, зарядки, плед. Они устроили штаб. Минако заморгала, ошеломлённая: — Что… что происходит? Мамору сделал шаг вперёд, его голос стал слишком твёрдым: — Минако, ты снова что‑то скрываешь. Ты не отвечала весь день. Потом ушла с репетиции. Тайки сказал, что Чан Йоль тоже исчез. И сейчас ты приходишь в таком состоянии, будто… Он резко оборвал фразу, но взгляд говорил больше слов — в нём читалось беспокойство, недоверие, даже обвинение. Минако поколебалась — и Рэй в этот момент посмотрела на неё. Долгий, быстрый, понимающий взгляд. Такой — будто она уже знает, что в телефоне был важный звонок. И что спрашивать сейчас — нельзя. Мамору продолжил давить: — Ты должна наконец… — Мамору, хватит! — резко перебила Рэй. Все обернулись на неё. Рэй шагнула вперёд, закрывая Минако собой, будто защищая. — Это я всех собрала. Это я подняла тревогу. Я испугалась, что с ней что‑то случилось. Я… я накрутила себя, — она резко выдохнула. — Но теперь вижу — зря. Минако распахнула глаза — Рэй прикрывала её. Хотя ещё пару часов назад рвала телефон Минако на части. — Рэй… — прошептала она, почти не веря. — Ты, вероятно, была на свидании, — подчеркнуто спокойно сказала Рэй, глядя на Мамору. — И я вмешалась. Всех на уши поставила. Свидание. Минако почти дёрнулась. Но кивнула — лишь бы отвести разговор. Усаги, заметив напряжение, тут же вмешалась: — Минако‑чан, главное, что ты в порядке! — она улыбнулась, но глаза всё ещё были красными от слёз. — Ты же знаешь, мы все беспокоимся друг о друге. Мамору гладил её по плечу, пытаясь успокоить. Ами закрыла телефон и вздохнула: — Тайки очень волновался. Он не мог дозвониться Ча… вашему продюсеру. Он думал, вы ушли вместе. Рэй быстро подхватила — слишком быстро: — Но всё нормально. Всё. Давайте дадим Минако отдохнуть. Уже поздно. Она начала почти силком выпроваживать всех к двери. Это было так странно, так напористо, что Мамору даже нахмурился. — Рэй… ты уверена? — тихо спросил он. — Абсолютно, — отрезала она. — Завтра поговорим. Все устали. Минако стояла, чувствуя, как в груди поднимается тревога. Рэй явно что‑то знала. И хотела остаться с ней наедине. Усаги обняла Минако ещё раз, Ами улыбнулась мягко, Мамору задержал взгляд дольше других, будто хотел сказать больше… но ушёл. Дверь закрылась. Тишина. Рэй медленно повернулась к Минако. Глаза — тревожные, напряжённые, полные вопросов. И страха. — Нам нужно поговорить, — сказала она тихо. — Срочно. И Минако впервые за вечер почувствовала: опасность действительно рядом. Не где‑то там, в баре или на улице. А здесь. В этой комнате. В том, что Рэй сейчас скажет.

***

Дверь его апартаментов в Синдзюку хлопнула так, что электронный замок дрогнул и мигнул тревожным красным огоньком — будто предупреждая. Алмаз не обратил на это внимания. Он прошёл внутрь, словно буря, закрыл дверь локтем и швырнул ключ‑карту на стеклянный стол. Карта скользнула, ударилась о край и упала на пол с тихим, почти издевательским стуком. Он стоял посреди огромной, стерильно‑дорогой гостиной, где каждый предмет — от холодных мраморных стен до минималистичных кресел — напоминал о порядке, дисциплине, контроле. А внутри него был только хаос. Хаос, который рвался наружу, царапался, скребся, как зверь в клетке. Алмаз провёл рукой по лицу. Ладонь дрожала — мелко, неудержимо, противно. Он сжал пальцы в кулак, но дрожь не уходила. Он был зол. Не раздражён. Не недоволен. Зол настолько, что даже его идеально отточенная дисциплина начала давать трещины. В груди клокотала ярость — густая, чёрная, ядовитая. Она поднималась из самых глубин, заполняя каждую клетку тела. — Чёртов ублюдок… — прошептал Алмаз. Голос прозвучал хрипло, надтреснуто, будто он давно не говорил вслух. Он прошёл к барной стойке, не включая свет — городские огни снаружи делали помещение серебристым и холодным, отбрасывая длинные, изломанные тени. Вытащил бутылку виски, открыл её, но не стал наливать. Просто держал, глядя, как дрожит собственная рука. Капли конденсата стекали по стеклу — медленно, как слёзы. — Кунсайт… — выдохнул он почти шёпотом, но каждая буква была ядом, пропитанным ненавистью. Он не был уверен на сто процентов, пока не увидел лицо. Но память цепко держала образ с фотографии из досье — то самое, которое переслала ему Макото за несколько дней до взрыва. Она писала быстро, не форматируя, без пояснений… Но одно она успела сказать: «Если меня не станет — запомни это лицо». Тогда он сохранил файлы из‑за ощущения долга. Теперь они были ножом в сердце — ржавым, тупым, но всё ещё режущим. Алмаз поставил бутылку — медленно, аккуратно, почти нежно. И в следующую секунду ударил по столешнице кулаком так, что хрустнуло что‑то глубоко внутри поверхности — дерево ли, камень ли, или собственные кости. Боль пронзила руку, но он не почувствовал её. Или не захотел почувствовать. Картина снова всплыла перед глазами: Минако отходит. Он подсыпает порошок. Секунды — и она была бы у него под контролем. Он бы увёз её. Он бы стоял рядом, когда она проснётся — растерянная, выключенная, покорная. Он бы рассказал ей любую историю — любую, какую захочет. Он мог сделать с её памятью и восприятием всё, что нужно. Он подготовился идеально. Выбрал бар с мёртвой связью. Просчитал поведение охраны. Знал, где слепые зоны камер. Проработал легенду. Всё, чтобы Минако оказалась рядом, связана с ним эмоционально и зависима. И тут — Кунсайт. Живой. Именно он стоял перед ним — ледяной, как сама смерть, и смотрел прямо в глаза. Говорил тихо, но так, что под его голосом можно было бы подписать приговор. Алмаз выдохнул резко, сорвал с себя пиджак, швырнул его так, что тот упал на пол, почти не издав звука. Он ходил по комнате, как загнанный зверь — шаг, разворот, шаг, разворот. Его тень металась по стенам, удлиняясь и искажаясь, будто у неё были свои намерения. — Он видел меня. Он стоял передо мной, — проговорил Алмаз сам себе. — Он знает, что я был с ней. Это разрушало всё. Каждый тщательно выстроенный шаг. Каждую ниточку влияния. Каждый план. Как давно он за ней наблюдает? Что он знает? Самое страшное — Кунсайт остановил его не ради конфликта. А ради Минако. Это жгло сильнее любого удара. Ему хотелось разорвать что‑то. Кого‑то. Его. Он не испытывал страха — только бешенство. Но в этом бешенстве таилась ещё одна эмоция, которую он ненавидел больше всего: угроза для плана. Сэцуна предупреждала его, что «Айсберг» мог выжить. Но он не хотел верить. Мир должен был быть таким, как он его просчитывает. А теперь — Минако могла оказаться в его руках уже сегодня, если бы он не вмешался лично. И она чуть не попала под влияние Кунсайта. Или наоборот — Кунсайт спас её? Эта мысль обожгла. Как будто кто‑то поставил раскалённое железо к его сердцу. — Нет… — выдохнул он. — Она моя зона. Мой объект. Мои правила. И вдруг — тишина. Резкая. Ни единого движения. Он замер посреди комнаты, словно кукла, которой перерезали нити. Он поднял взгляд — и в его глазах появилась хищная холодная ясность. Зрачки расширились, но взгляд стал острым, как лезвие. — Хорошо, — сказал он тихо, почти ласково. — Играешь так… Значит, играем на двоих. Он достал телефон, открыл защищённый канал и коротко написал: «Цель переходного типа: объект Венера. Перехват необходим в ближайшие 48 часов». Он стёр сообщение. Разрушил сим‑карту. Сломал её в двух местах — хруст пластика прозвучал отчётливо, почти музыкально. Бросил осколки в воду в раковине. Они утонули мгновенно, как и все следы его ошибки. Потом повернулся к окну — на чёрный ночной город, стоящий под лунным светом. Небо было беззвёздным, а огни мегаполиса казались далёкими и чужими. И улыбнулся. Медленно. Без тепла. Без души. Только ярость. И предвкушение. — И Минако… — голос стал тихим, почти нежным, но именно поэтому опасным. — Ты думаешь, я отпущу тебя только потому, что какой‑то призрак решил показать зубы…? Уголок его губ дрогнул, превращаясь в холодную, злую улыбку. В ней не было ничего человеческого — только расчёт и голод. — Нет. Ты моя цель. Моя нить. Мой путь к правде. И никто — даже мёртвый или живой Кунсайт — не заберёт тебя у меня. Он поднял телефон ещё раз. На этот раз — чтобы включить режим отслеживания всех её контактов за последние двое суток. Пальцы двигались быстро, почти судорожно, но движения были точными, выверенными. — Начнём охоту заново, — прошептал он. — И на этот раз… я не ошибусь.

***

Квартира, наконец, затихла. Дверь за Усаги, Ами и Мамору закрылась мягко, почти виновато — будто даже деревянная рама чувствовала, что ушла слишком навязчивая компания. В воздухе ещё витал запах кофе от кружки Рэй, смешанный с лёгким ароматом духов Усаги — сладкий, почти приторный, теперь казавшийся неуместным. Рэй осталась стоять у окна, скрестив руки, будто пыталась держать себя в рамках. Её пальцы слегка подрагивали, а тень от жалюзи ложилась на лицо полосами, делая его жёстче, резче. Минако же — почти прижавшись спиной к двери, всё ещё не могла отдышаться: сердце стучало в висках, отдаваясь пульсацией в ушах, от переживаний подступила тошнота, а во рту пересохло. — Ну? — первой нарушила тишину Рэй. Голос прозвучал резко, но в нём слышалась усталость. — Ты понимаешь, что все чуть с ума не сошли? Минако нервно провела ладонью по волосам — пряди путались, прилипали к влажному лбу — и попыталась улыбнуться: — Понимаю… прости. Телефон сел, и… репетиция… да я вообще… — Перестань, — Рэй подняла глаза. В них читалась не только тревога, но и что‑то ещё — будто она боролась с собой. — Ты выглядишь так, будто по тебе проехался грузовик и потом ты ещё извинилась за это. Минако выдохнула и, наконец, сняла куртку. В этот момент из коридора важно вышел Артемис, хвост трубой, взгляд — полный обиды. Он остановился в дверном проёме, демонстративно потягиваясь, будто подчёркивая, как долго ждал. — Артемис… — Минако присела, коснулась его головы. — Я же недолго… Кот мяукнул возмущённо, как будто рассказывал список претензий: «Ты пропала! Телефон выключен! Свет горел, потом погас, потом снова загорелся, я переживал!» Он тёрся о её колени, и это простое, знакомое ощущение немного вернуло реальность в привычные рамки. Рэй даже на секунду улыбнулась — уголок губ дрогнул, но тут же её лицо снова стало серьёзным, напряжённым, словно она собиралась сказать нечто тяжёлое. Она сжала и разжала пальцы, будто проверяя, хватит ли ей сил. Она медленно подошла: — Минако… я должна кое‑что тебе сказать. — Только не начинай кричать, — тихо попросила девушка, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я не кричу, — Рэй выдохнула. — Я… волнуюсь. И я думаю… — она сделала паузу, подбирая слова. — Я думаю, что твой Чан Йоль не тот, за кого себя выдаёт. Минако резко подняла голову: — Что? Рэй, ты же сама… — Да, — перебила она жёстко. — Я сама тебе его «одобрила». Потому что на тот момент не видела угрозы. Но теперь всё иначе. Минако нахмурилась. Сердце кольнуло неприятно — смесь недоверия и страха, будто кто‑то провёл ледяным пальцем вдоль позвоночника. — Объясни, — голос её был почти шёпотом. Рэй прошлась по комнате, словно собирая мысли в кулак. Её шаги звучали слишком громко в наступившей тишине. — Во‑первых… — она посмотрела на Минако. — Его имя. Его внезапное появление именно там, где бываешь ты. Это всё может быть совпадением. Но есть и другое. — Рэй прикусила губу, на секунду опустив взгляд. — Ты помнишь Макото? Минако замерла. Воздух вокруг сгустился, стал плотным, почти осязаемым. В ушах зашумело, будто кровь бросилась к голове. — Конечно, помню, — тихо ответила она. — Такое не забывают. — Макото была из Китая, — продолжила Рэй. — И она работала под прикрытием внутри «Айсберга». И когда её убили… — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Ты это знаешь. Минако медленно кивнула, чувствуя, как в горле встал ком. — Так вот, — Рэй приблизилась к ней. — Ты правда думаешь, что китайская разведка забыла об этом? Что они не пытаются выследить всех, кто был связан с Макото? Кто был рядом? — её голос понизился, стал тише, но от этого звучал ещё весомее. — Они могли наблюдать за тобой очень давно. У Минако перехватило дыхание: — Подожди… ты хочешь сказать, что Чан Йоль… — Я не утверждаю! — Рэй резко подняла руку, останавливая поток вопросов. — Я подозреваю. И эти подозрения не из воздуха. Он слишком… слишком правильно оказался рядом. И слишком заинтересовался тобой. А теперь он вдруг исчезает, не приходит на репетиции… Минако, это странно. — Но ты… — Минако пыталась сложить всё в голове, пальцы непроизвольно сжимались и разжимались. — Ты же говорила, что он мне подходит. Чуть ли не советовала «закадрить». Почему резко переменила мнение? Рэй отвела взгляд — и это было самым подозрительным. В её глазах мелькнуло что‑то, что Минако не смогла распознать: вина? страх? — Просто… появились некоторые мысли, — она умело ушла от прямого ответа. — И они меня не радуют. Минако сразу поняла — Рэй что‑то скрывает. Причём не просто скрывает, а обещала кому‑то не говорить. И это ощущалось почти физически — как невидимая стена между ними, холодная и гладкая, которую нельзя преодолеть. — Рэй… — Минако шагнула ближе, голос дрогнул. — Ты уверена, что хочешь меня защищать, а не запутать? — Хочу защитить, — Рэй встретилась с ней взглядом. В её глазах читалась решимость, но и страх — настоящий, живой. — Даже если мне приходится не всё тебе рассказывать. Эта фраза обожгла. Но в голосе Рэй не было лжи — лишь страх и решимость, которые, казалось, разрывали её изнутри. Артемис вдруг запрыгнул Минако на руки — он чувствовал напряжение, сердцебиение, и его мягкое урчание на секунду вернуло ощущение дома и безопасности. Он тёрся головой о её подбородок, мурлыкал, будто говоря: «Всё будет хорошо». — Что мне делать? — наконец прошептала Минако, глядя на подругу. Рэй приблизилась почти вплотную, её голос стал серьёзным, напряжённым: — Пока — не доверять ему. И… — она сжала руку Минако, пальцы были холодными, но хватка — крепкой. — Не оставаться с ним наедине. Ни при каких обстоятельствах. Пусть он хоть трижды твой продюсер. Минако вздрогнула, потому что сегодняшняя ночь могла закончиться совсем иначе… Перед глазами всплыл образ бокала с цитрусовым напитком, исчезновение Алмаза, холодный взгляд Кунсайта. — Хорошо… — тихо сказала она. — И ещё, — Рэй добавила, уже направляясь к двери. Она остановилась на мгновение, не оборачиваясь. — Если что‑то случится… если станет страшно… звони. Мне. Не Мамору, не Ятэну, не Ами. Мне. Те же слова говорил Мамору. Минако молчала, чувствуя, как внутри поднимается волна беспокойства, смешанная с обидой, верой и тревогой одновременно. Она смотрела на спину Рэй, на то, как та сжимает ручку двери, и понимала: что‑то изменилось. Не только в их отношениях, но и в мире вокруг. Артемис посмотрел на неё большими глазами, будто спрашивал: «Ну и что ты теперь собираешься делать?» А Минако сама не знала. Только одно было ясно точно: ничего уже не кажется обычным. И Чан Йоль — теперь огромный вопросительный знак, от которого холодеет внутри, а в груди сжимается что‑то тёмное и тревожное. Спать не получалось. Минако перевернулась на бок, потом на другой, смяла подушку, вытянула ноги, снова свернулась клубком — всё без толку. Стоило прикрыть глаза, как всплывали куски вечера: обрывки слов, взгляд Рэй — тихий, но опасный, — её собственное имя, сказанное тоном, в котором звучала тревога, скрытая под слоем внешней уверенности. «Он может быть агентом. Он может быть одним из них». Эта фраза крутилась в голове, как сломанная пластинка, царапая сознание, не давая ни секунды покоя. Минако почувствовала, как внутри всё сжимается — будто кто‑то медленно затягивает узел где‑то под рёбрами. Рядом, на краю кровати, Артемис мягко топтался лапами по одеялу, словно пытаясь устроиться, но в итоге просто улёгся и не сводил с неё глаз — спокойных, круглых, но внимательных. В полумраке комнаты его глаза отсвечивали зеленоватым блеском, будто два маленьких фонаря. — Я знаю, ты слышишь, как я дёргаюсь, — шепнула Минако, осторожно поглаживая кота между ушами. — И да… я тоже думаю, что всё это звучит как полный бред. Артемис тихо мурлыкнул, но не так, как обычно — не мягко и успокаивающе, а натянуто, прерывисто, как будто и сам чувствовал её тревогу. Его хвост слегка подрагивал, выдавая внутреннее беспокойство. Минако поднялась, прошлась по квартире — босые ноги шуршали по полу, оставляя едва заметные следы на пыльном паркете. Заглянула на кухню, налила стакан воды. Руки дрожали, и капли стекали по стеклу, оставляя мокрые дорожки. Она резко выдохнула. До слов Рэй это казалось нелепым. До странного похода в бар — паранойей. До того, как она заметила, что он исчезает на два дня и не пишет — просто занятостью. Теперь же маленькие несостыковки начали складываться в тревожную картину, как кусочки головоломки, которые никак не хотят складываться в цельное изображение, но уже ясно дают понять: что‑то не так. Их случайные встречи. Его умение появляться точно тогда, когда она растеряна. Его вопросы — ненавязчивые, но всегда точные. Его молчание — когда она пыталась узнать что‑то о нём. Минако остановилась возле окна. За стеклом медленно бледнело небо — первые слабые полосы рассвета окрашивали город в стальной цвет, отбрасывая длинные тени на фасады домов. Воздух за окном был неподвижен, будто замер в ожидании чего‑то. Она не сомкнула глаз всю ночь. Рэй… да, Рэй была вспыльчивой, иногда резкой, иногда слишком подозрительной. Но сегодня в её тоне было что‑то другое — холодная целеустремлённость, какая бывает у человека, который уверен в источнике, но не имеет права его выдать. В её глазах читалась не просто тревога, а знание — тяжёлое, опасное. — Но откуда ты всё это взяла? — прошептала Минако, глядя в окно. — Почему именно сейчас? Она вспомнила, как подруга смотрела на неё — словно одновременно пыталась защитить и направить. Словно уже знала, что что‑то произойдёт. Что опасность близко. Артемис вдруг спрыгнул на подоконник и пристально уставился на Минако. Девушка усмехнулась, погладила его по спине. — Думаешь, мне опять стоит начать подозревать всех? — тихо спросила она. — Но Чан Йоль… он же не похож на агента. Он… Она замолчала. Потому что, чем больше она пыталась вспомнить какие‑то детали, подтверждающие его обычность, тем меньше их находила. Странно, как мало она о нём знала. Странно, что он никогда ничего не рассказывал, лишь искусно направлял разговор на неё. Странно, как легко он растворялся, исчезал и появлялся снова — в нужном месте, в нужный момент. Странно… Слишком много «странно». Минако прижала руки к груди, чувствуя, как сердце бьётся неровно, то ускоряясь, то замирая. — Рэй могла ошибаться, — прошептала она. — Но могла и не ошибаться. И тогда… Тогда рядом с ней находился человек, который следил за ней. Человек, который мог причинить ей вред. Человек, который, возможно, уже причинил вред другим. Артемис тихо мяукнул — будто заметил, что она побледнела. Он ткнулся в её ладонь, настойчиво, требовательно, будто пытался передать ей часть своей уверенности. — Всё хорошо… — выдохнула она, хотя обеим было ясно: нет, всё совсем не хорошо. По комнате ходили тени от полос рассвета — длинные, изломанные, они скользили по стенам, как призраки. Минако села на край кровати и обняла колени, чувствуя, как холод пробирает до костей, несмотря на тёплое одеяло рядом. Слова Рэй не давали покоя. Происхождение. Странности. И, самое ужасное… Связь с гибелью Макото. — Если это правда… — она закрыла глаза, — если агенты из Китая действительно следят за мной… Тогда… Чан Йоль… кто бы он ни был… Её прошибло холодом — ледяным, пронизывающим, будто кто‑то провёл кончиками пальцев вдоль позвоночника. Дыхание перехватило, а в ушах зашумело. — Тогда я стала наживкой, — выдохнула она. Артемис зашипел — впервые за долгие месяцы. Минако вздрогнула. Звук был резким, чужим в тишине комнаты, и он словно разорвал последние остатки иллюзий. Она не спала до самого утра. Рассвет застал её всё там же — сидящей у окна, сгорбившейся, с застывшим взглядом, устремлённым в пустоту. Артемис свернулся клубочком у её ног, но даже его привычное мурлыканье не могло заглушить гул тревожных мыслей.